Людовик XIV и его век. Часть первая

Господин де Брезе уехал, а кардинал, держась настороже, приказал еще внимательнее следить за Сен-Маром, великий фавор которого начал серьезно его беспокоить.

Между тем заговор шел своим чередом. Фонтрай, переодевшись капуцином, отправился в Испанию, чтобы лично доставить испанскому королю договор, к которому присоединились Гастон Орлеанский, королева, герцог Буйонский и Сен-Мар. Фаворит, еще более высокомерный и еще более дерзкий, чем когда-либо прежде, полагал свой фавор неуязвимым, как вдруг однажды заметил, что фавор этот сильно пошатнулся. Вот как это случилось.

Абраам Фабер, тот самый, что впоследствии стал маршалом Франции, в то время был капитаном гвардейцев, и король благоволил к нему. Уверяют даже, будто однажды Людовик XIII, к которому по временам возвращалась его юношеская ненависть и который помнил, каким быстрым образом он избавился от маршала д’Анкра, признался Фаберу в намерении убить кардинала и дал понять, что исполнить этот замысел будет поручено ему. Фабер, по слухам, покачал головой и ответил:

— Государь, я не господин де Витри.

— И кто же вы тогда? — спросил король.

— Государь, я Абраам Фабер, ваш слуга на все, кроме убийства.

— Хорошо, — ответил Людовик XIII, — я хотел испытать вас, Фабер; я вижу, что вы порядочный человек, и благодарю вас за это: порядочные люди с каждым днем встречаются все реже.

Так вот, Фабер, никогда не замечавший, чтобы данный им ответ, при всей его смелости, каким-либо образом повредил благоволению к нему короля, вел однажды в присутствии его величества разговор об осадах и битвах. Сен-Мар, который, будучи молод, храбр и самонадеян, ни в чем никогда не сомневался, стал по многим вопросам перечить Фаберу. Этот спор гордыни со знанием дела надоел королю, и он воскликнул:

— Черт побери, господин Главный, вы неправы! Вы еще толком ничего не видели, а хотите переспорить многоопытного человека.

— Государь, — отвечал Сен-Мар, с удивлением ощущая себя атакованным с той самой стороны, откуда, напротив, он надеялся получить поддержку, — на свете есть много вещей, в которых при наличии здравого смысла и образования можно смыслить, даже не видев их.

С этими словами, отвесив легкий поклон королю, Сен-Мар удалился, но, уходя, он прошел мимо Фабера и сказал ему:

— Благодарю вас, господин Фабер; я не забуду того, чем вам обязан.

Король видел, что Сен-Мар что-то сказал, но не расслышал его слов. Он проводил фаворита взглядом и, когда дверь за ним закрылась, спросил:

— Фабер, что сказал вам этот юный глупец?

— Ничего, государь, — ответил капитан.

— А мне послышалось, что он угрожал вам.

— Государь, в вашем присутствии к угрозам не прибегают, а в иных обстоятельствах я бы их не стерпел.

— Знаете, Фабер, — после минутного молчания произнес король, — мне надо сказать вам все.

— Мне, государь?

— Да, вам, человеку благородному. Так вот, я устал от господина Главного.

— От господина Главного? — с крайним удивлением переспросил Фабер.

— Да, от господина Главного; вот уже полгода, как меня блевать тянет при виде этого человека.

Фабер был ошеломлен прозвучавшим выражением ничуть не меньше, чем самой этой резкой вспышкой.

— Но, государь, — помолчав минуту, сказал он, — все полагают, что господин Главный находится на вершине своего фавора.

— Да, — продолжал король, — да, поскольку люди думают, что он остается, чтобы занимать меня разговором, когда все уходят; но это совсем не так, Фабер; он остается не у меня, а в моей гардеробной, чтобы читать Ариосто. Два моих камердинера, которые ему преданы, участвуют в этой уловке, позволяющей ему поддерживать свое влияние; но я-то ведь лучше кого бы то ни было знаю, кто он такой, разве не так? Так вот, я вам говорю, что нет на свете человека столь же неучтивого и столь же погрязшего в пороках, как Сен-Мар; это самое неблагодарное существо на земле; порой он заставлял меня целыми часами ждать в моей карете, пока сам гонялся за Марион Делорм или Шемро. Он меня разоряет, Фабер; доходов целого королевства не хватило бы, чтобы покрывать его издержки, одних только сапог у него сейчас более трехсот пар.

В тот же день Фабер уведомил кардинала о положении, в котором г-н де Сен-Мар находился при короле. Ришелье не хотел этому верить, он три или четыре раза заставил капитана повторить его разговор с королем, переспрашивая, действительно ли то были собственные слова его величества. Затем, слишком доверяя честности Фабера, чтобы подвергать сомнению его рассказ, и видя, что г-н де Сен-Мар, несмотря на это охлаждение короля, остается вполне спокойным и вполне уверенным, кардинал в конце концов заподозрил, что такие силы придает главному шталмейстеру какой-то заговор. И министр не ошибался: Сен-Мар, хотя и утратив расположение короля, чувствовал, или ему казалось, что он ее чувствует, поддержку со стороны королевы и герцога Орлеанского. Кроме того, договор был благосклонно воспринят в Мадриде, и Фонтрай вернулся оттуда с великолепными обещаниями.

Спустя несколько дней после описанных событий г-н де Ту явился к Фаберу, своему другу, желая склонить его на сторону г-на де Сен-Мара, но при первых же словах, которые он произнес, Фабер остановил его.

— Сударь, — промолвил он, — мне известно о господине де Сен-Маре много такого, чего я не могу вам сказать; так что, прошу вас, не говорите мне о нем.

— В таком случае, — сказал де Ту, — давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Охотно, лишь бы только разговор у нас не пошел о делах, касающихся государства, ибо тогда, предупреждаю вас, я буду обязан пересказать нашу беседу господину кардиналу.

— Но Бог ты мой! — воскликнул де Ту. — Да какое добро сделал вам его высокопреосвященство, что вы стали таким его другом? Он даже не дал вам должность капитана роты гвардейцев, ведь вы купили ее сами.

— А вам не стыдно, — возразил Фабер, — быть на поводу у мальчишки, который только что вышел из пажей? Поберегитесь, господин де Ту! Не водите с ним более дружбы, ибо, поверьте моим словам, он ведет вас по плохой дороге!

И, не пускаясь в дальнейшие объяснения, Фабер распрощался с г-ном де Ту, который по нерешительности своего характера, заставлявшей Сен-Мара называть его ваше беспокойство, остался в сильном недоумении и, главное, в сильном удивлении.

Между тем настало время отъезда. Король выехал из Сен-Жермена 27 февраля 1642 года; именно это и обещал Ришелье г-ну де Брезе.

В Лионе король сделал остановку, чтобы принять участие в благодарственном молебне по случаю победы при Кемпене, которую незадолго до этого одержал над генералом Ламбуа граф де Гебриан. Выходя из церкви, где кардинал совершил богослужение, король встретил депутацию жителей Барселоны, призывавших его отправиться в их город.

Все шло как нельзя лучше: силами графа де Гебриана кардинал громил Империю, а силами г-на де Ла Мот-Уданкура покорял Испанию.

Король и кардинал отправились в дальнейший путь через Вьен, Баланс, Ним, Монпелье и Нарбонну.

В Нарбонне ко двору присоединился Фонтрай. Он доставил договор, заключенный между ним и герцогом Оливаресом. Однако оба они подписали этот договор не своими именами. Фонтрай поставил подпись «де Клермон», а герцог Оливарес — «дон Гаспар де Гусман».

Этот договор сильно порадовал г-на де Сен-Мара.

И в самом деле, этот документ, а точнее, личный договор, который г-н де Сен-Мар заключил с Гастоном, обещал ему блистательное будущее. Здоровье короля было настолько плохим, что он мог умереть в любую минуту. Так вот, в этом случае Гастон Орлеанский брал на себя обязательство разделить, если и не по праву, то фактически, регентство с г-ном де Сен-Маром.

И потому, к великой тревоге кардинала, лицо фаворита было как никогда спокойно.

Прибывая в Нарбонну, король имел целью своей поездки завоевание Руссильона и окончание осады Перпиньяна.

Но здесь с его высокопреосвященством случилось серьезное происшествие: на руке у него образовался сильный нарыв, и, измученный лихорадкой, раздавленный болью, кардинал, при всем своем мужестве, объявил, что он не может ехать дальше. Людовик XIII оставался еще несколько дней в Нарбонне, надеясь, что кардиналу станет лучше; однако, поскольку болезнь его, напротив, лишь усиливалась, король решил отправиться в лагерь, куда вскоре и прибыл.

Между тем кардинала, оставшегося в Нарбонне, терзали сильнейшие телесные боли и серьезнейшие душевные тревоги. Он оставил г-на де Сен-Мара, своего врага, подле короля; он догадывался, что против него и, следовательно, против Франции подготовлен какой-то ужасный заговор, и вот в то самое время, когда нужны были вся его сила, вся его энергия, весь его гений, лихорадка приковала его к креслу, вдали от короля, вдали от осады и почти вдали от дел, ибо кардинал прекрасно сознавал, что стоит положению, в котором он оказался, еще хоть немного ухудшиться, и всякая работа станет для него невозможной.

В довершение бед врачи объявили кардиналу, что морской воздух ему вреден и что его состояние лишь ухудшится, если он останется в Нарбонне. Так что Ришелье пришлось покинуть этот город и направиться в Прованс; из Нарбонны он выехал в таком безнадежном состоянии, что перед отъездом вызвал к себе нотариуса и продиктовал ему свое завещание.

В то время как кардинал, которого несли в дорожных носилках, отправился в Арль и Тараскон в поисках более здорового климата, король, на которого легло все бремя государственных дел, ощутил, что он не в силах руководить одновременно войной и политикой, осадой и государством. И потому, полагая застать Ришелье еще в Нарбонне, он отправился 10 июня в этот город. Короля сопровождали придворные из его ближайшего окружения; среди них были Сен-Мар и Фонтрай.

Но вот что произошло в то время, пока король возвращался в Нарбонну, или, по крайней мере, вот что рассказывает об этом Шарпантье, первый секретарь кардинала.

Ришелье, направляясь в Тараскон, остановился в нескольких льё от этого города и отдыхал на деревенском постоялом дворе, как вдруг ему доложили, что курьер, прибывший из Испании и доставивший, по его словам, чрезвычайно важные известия, просит разрешения переговорить с его высокопреосвященством. Шарпантье провел курьера к кардиналу, которому тот вручил письмо.

При чтении этой депеши кардинал стал еще бледнее, чем прежде, и его начала бить сильная дрожь.

Тотчас же он приказал удалиться всем, кроме Шарпантье, и, оставшись наедине с ним, произнес:

— Велите принести мне бульону, Шарпантье, ибо я чувствую себя страшно взволнованным.

Затем, когда бульон принесли, кардинал промолвил:

— Закройте дверь на ключ.

После чего, перечитав депешу, он передал ее Шарпантье и сказал:

— Теперь ваша очередь: прочтите эту бумагу и снимите с нее копии.

То, что Ришелье передал Шарпантье, было договором между Испанией и заговорщиками.

Когда копии были сняты, его высокопреосвященство вызвал к себе г-на де Шавиньи, того самого, кто за три года до этого известил короля о беременности королевы.

— Послушайте, Шавиньи, — сказал Ришелье, — возьмите с собой Нуайе и поезжайте с этой бумагой к королю.

Отыщите его, где бы он ни находился. Король скажет вам, что это подделка, но это не имеет значения: настаивайте на своем и предложите ему арестовать господина Главного, сказав, что если депеша ложная, то всегда будет время освободить его, но вот если враг вторгнется в Шампань и герцог Орлеанский завладеет Седаном, исправлять ошибку будет уже слишком поздно.

Шавиньи прочитал бумагу, которую ему было поручено передать королю, и вместе с г-ном де Нуайе немедленно отправился в путь.

Посланцы отыскали Людовика XIII в Тарасконе. Он беседовал со своими придворными, среди которых были и Сен-Мар с Фонтраем, когда было доложено о приезде двух государственных секретарей. Догадываясь, что они приехали от кардинала, король тотчас же принял их и вместе с ними вошел в свой кабинет.

Стоило Фонтраю услышать имена господ де Шавиньи и де Нуайе, как его охватили подозрения; и потому, видя, что совещание между ними и королем затягивается сверх меры, он отвел Сен-Мара в сторону и сказал ему:

— На мой взгляд, господин Главный, дела приобретают скверный оборот и нам пришло время спасаться бегством.

— Полноте! — промолвил Сен-Мар. — Никак вы с ума сошли, мой дорогой Фонтрай!

— Сударь, — возразил ему Фонтрай, — когда вам снесут голову с плеч, вы, при вашем высоком росте, останетесь еще вполне красивым человеком, но я, право, чересчур мал для того, чтобы рисковать головой столь же отважно, как вы. А потому откланиваюсь и остаюсь вашим покорным слугой.

С этими словами Фонтрай поклонился г-ну де Сен-Мару и удалился.

Как и предполагал Ришелье, король стал страшно возмущаться и отослал Шавиньи обратно к кардиналу, заявив, что он не сможет решиться отдать приказ арестовать господина Главного, пока против него не появится какая-нибудь новая улика, и что все это заговор против бедного малого.

Шавиньи возвратился к министру и через несколько дней привез королю подлинник договора с Испанией.

В ту минуту, когда Шавиньи вошел, Людовик XIII беседовал с Сен-Маром. Шавиньи спокойно приблизился к королю, как если бы явился к нему с обычным визитом, но, разговаривая с его величеством, тихонько потянул его за полу платья. Он поступал так всегда, когда ему нужно было сообщить королю нечто особенное.

Людовик XIII тотчас же повел его в свой кабинет.

На этот раз Сен-Мар начал ощущать некоторое беспокойство и хотел последовать за королем, но Шавиньи весьма многозначительным властным тоном заявил ему:

— Господин Главный, мне нужно кое-что сказать его величеству.

Сен-Мар посмотрел на Людовика XIII и поймал на себе один из тех жестоких взглядов, какие были присущи королю; предчувствуя свою гибель, он устремился к себе, чтобы взять деньги и бежать. Но едва маркиз вошел в дом, как у его входных дверей появились стражники, и у него хватило времени лишь на то, чтобы выйти через заднюю дверь в сопровождении своего камердинера Беле, который спрятал его у одной девушки, своей любовницы, придумав для ее отца первый попавшийся предлог, чтобы славный горожанин согласился укрыть у себя незнакомого дворянина.

Вечером г-н де Сен-Мар приказал одному из своих слуг пойти посмотреть, не остались ли открыты какие-либо городские ворота, через которые он мог бы выйти из Нарбонны. То ли по лени, то ли из страха слуга плохо выполнил данное ему поручение и, вернувшись, сказал своему господину, что все ворота заперты; однако это была ложь, ибо, по случайному совпадению, в ту ночь одни ворота оставались все время открытыми, чтобы пропустить кортеж маршала де Ла Мейре, прибытие которого ожидалось с минуты на минуту. Так что Сен-Мар был вынужден остаться в Нарбонне.

На другое утро отец девушки вышел из дома, направляясь к обедне, и услышал, как под звуки трубы глашатай выкрикивает, что любой, кто выдаст господина Главного, получит в награду сто золотых экю, тогда как, напротив, любой, кто его укроет, подвергнется смертной казни.

«Эге, — сказал себе тогда горожанин, — а не тот ли это дворянин, что находится в моем доме?»

Подойдя к глашатаю, он попросил еще раз прочитать приметы беглеца и, убедившись, что разыскиваемый человек это действительно тот самый дворянин, который укрылся в его доме, в ту же минуту отправился донести на него и привел с собой стражников, которые арестовали маркиза.

Подробности суда над г-ном де Сен-Маром и его смерти настолько известны, что мы не будем их здесь повторять. Господин де Ту, как и сказал ему Фабер, вступил на плохую дорогу, но, по крайней мере, он благородно прошел по ней до самого конца и в пятницу 12 сентября поднялся на тот же эшафот, что и его друг, которого он не пожелал ни предать, ни покинуть.

Но прожить кардиналу после своего торжества предстояло лишь очень недолго. Вернувшись в Париж в достославных дорожных носилках, которые несли двадцать четыре человека и на пути которых приходилось проламывать городские стены и разрушать дома, Ришелье приказал доставить его в Рюэль, где ему стало лучше, и велел Жюифу, своему врачу, закрыть ему свищ. После долгих возражений, которые Жюиф счел своим долгом высказать, он повиновался, но в тот же день заявил академику Жаку Эспри, что его высокопреосвященство долго не протянет.

Ссора, происшедшая между королем и кардиналом, ускорила, по всей вероятности, кончину Ришелье. Произошла эта ссора из-за г-на де Тревиля, капитана мушкетеров, г-на дез Эссара, его зятя, г-на де Тийаде и г-на де Ла Саля, которых Ришелье считал своими врагами; он до того изводил короля, что 26 ноября трое последних получили отставку, однако при этом Людовик XIII пожелал, чтобы их должности остались незамещенными. Такое противодействие короля вывело кардинала из себя, ибо он понял, что все ожидают его скорой смерти и, когда она последует, эти трое офицеров тотчас же вновь вступят в свои должности. И тогда он набросился на г-на Тревиля, которого король предал в свой черед и которому он через посредство одного из своих приближенных 1 декабря объявил об отставке, в то же самое время велев передать ему, что благорасположение короля к нему продолжится, призвав его отправиться служить в Италию и пообещав, что предстоящая ему отлучка будет недолгой. Тревиль уехал в тот же день, и король не скрыл от г-на де Шавиньи и г-на де Нуайе, что лишь из-за назойливых просьб кардинала, желая иметь покой в течение тех немногих дней, какие им еще предстояло оставаться вместе на этом свете, он пошел на эту уступку и удалил от себя четырех вернейших своих слуг.

Эти слова, которые Шавиньи и Нуайе в порыве досады передали кардиналу, оказали на него настолько сильное впечатление, что боль в боку, заставлявшая его высокопреосвященство страдать начиная с 28 ноября, усилилась до такой степени, что пришлось тотчас прибегнуть к помощи врачей, и 30 ноября, в воскресенье, ему дважды пускали кровь; однако, несмотря на столь энергичное лечение, состояние больного все равно оставалось достаточно тревожным, и маршал де Брезе, маршал де Ла Мейре и г-жа д’Эгийон сочли своим долгом провести ночь во дворце Пале-Кардиналь.

Первого декабря, в понедельник, в тот самый день, когда Тревиль получил отставку и уверения короля, что эта отставка будет недолгой, кардинал, по-видимому, почувствовал себя немного лучше; но около трех часов пополудни лихорадка усилилась, сопровождаясь сильнейшим кровохарканьем и ужасными затруднениями дыхания. Следующую ночь ближайшие родственники кардинала и его лучшие друзья снова провели подле больного, поскольку два новых кровопускания не внесли никакого улучшения в его состояние. Бувар, лейб-медик короля, всю эту ночь оставался у изголовья его высокопреосвященства.

Второго декабря утром был устроен большой консилиум, и в тот же день, около двух часов пополудни, его величество, которому дали понять, что ему не следует таить злобу против умирающего, приехал навестить кардинала и вошел в его спальню в сопровождении г-на де Вилькье и нескольких других командиров своей гвардии. Когда Ришелье увидел, что король приближается к его постели, он сделал усилие и приподнялся.

— Государь, — сказал он, — я прекрасно понимаю, что мне надо уходить и прощаться с вашим величеством; но я умираю с чувством удовлетворения, что никогда и ничем не навредил своему королю, что оставляю его государство на вершине могущества, а всех его врагов поверженными. Я умоляю ваше величество позаботиться о моих родных, изъявив тем самым признательность за мои прошлые заслуги. Я оставляю после себя в королевстве несколько человек, весьма способных и хорошо осведомленных о всех делах: это господин де Нуайе, господин де Шавиньи и кардинал Мазарини.

— Будьте покойны, господин кардинал, — ответил король, — ваши советы для меня священны, хотя я и надеюсь еще не скоро воздать им должное.

И, поскольку в эту минуту кардиналу принесли чашку с бульоном, который он попросил, король взял чашку из рук камердинера и сам подал бульон кардиналу; затем, под предлогом, что долгий разговор может утомить больного, Людовик XIII вышел из комнаты, и кое-кто заметил, что, проходя через галерею и глядя на картины, которые вскоре должны были принадлежать ему, ибо в своем завещании Ришелье оставил дворец Пале-Кардиналь дофину, король пребывал в таком радостном настроении, что не смог удержаться и несколько раз громко расхохотался, хотя рядом с ним шли два близких друга больного, маршал де Брезе и граф д’Аркур, которые проводили его до Лувра и которым он вполне любезно заявил, что выйдет из дворца, лишь когда господин кардинал умрет.

Когда г-н д’Аркур вернулся и кардинал увидел его, он протянул ему руку и произнес:

— Ах, сударь, вы потеряете в моем лице очень хорошего и очень близкого друга!

Это так сильно впечатлило графа, что, несмотря на всю свою решимость сохранять выдержку, он не смог удержаться и разразился рыданиями.

Затем, повернувшись к г-же д’Эгийон, больной сказал:

— Милая племянница, я хочу, чтобы после моей смерти вы…

При этих словах он понизил голос, и, поскольку г-жа д’Эгийон находилась у его изголовья, никто не мог услышать, что он ей сказал; однако все видели, как она в слезах вышла из комнаты.

После этого кардинал подозвал к себе двух врачей, находившихся в его спальне.

— Господа, — обратился он к ним, — я полон решимости встретить смерть, и потому скажите, прошу вас, сколько мне еще осталось жить.

Врачи тревожно переглянулись, и один из них ответил:

— Монсеньор, Господь, которому ведомо, сколь нужны вы для благополучия Франции, поможет сохранить вам жизнь.

— Хорошо, — промолвил кардинал. — Пусть ко мне позовут Шико.

Шико был врачом короля; это был весьма знающий человек, и кардинал питал к нему огромное доверие. Как только Шико показался в дверях, больной обратился к нему:

— Шико, прошу вас не как врача, а как друга, сказать откровенно, сколько мне еще осталось жить.

— Вы простите меня, — ответил Шико, — если я скажу вам всю правду?