Людовик XIV и его век. Часть первая

— Радуйтесь, государь! Королевство и на этот раз не перейдет по наследству в женские руки: ее величество родила мальчика!

Людовик XIII тотчас выхватил из рук повивальной бабки ребенка таким, как тот появился на свет, и, бросившись к окну, показал новорожденного людям, собравшимся под балконом.

— Сын, господа, сын! — воскликнул он.

Тотчас же были переданы условленные знаки, и послышались радостные крики, которые преодолели Сену и, благодаря живому телеграфу, устроенному вдоль дороги, через несколько минут докатились до Парижа.

Затем, внеся дофина обратно в комнату королевы, Людовик XIII приказал епископу Мо, своему первому духовнику, немедленно окрестить новорожденного малым крещением в присутствии принцев и принцесс, придворных чинов и придворных дам, а также государственного канцлера. Потом король отправился в часовню Старого замка, где с большой торжественностью был совершен благодарственный молебен; вслед за тем он собственноручно написал длинное послание к городским властям, приложил к нему свою личную печать и приказал г-ну де Перре-Байёлю незамедлительно отнести его.

Празднества, которые в соответствии с повелением, содержавшимся в этом письме, были устроены в городе, превзошли все ожидания короля. Все дворцы вельмож были иллюминированы большими факелами из белого воска, пылавшими в огромных медных канделябрах. Кроме того, все окна были украшены разноцветными бумажными фонарями: дворяне приказали изобразить на них свои гербы, а простые горожане покрыли их множеством надписей, связанных с происшедшим событием. Большой дворцовый колокол звонил не умолкая весь этот день и весь следующий, как и колокол на Самаритянке; эти колокола звонили лишь по случаю рождения сыновей у французских монархов, а также в годовщину рождения королей и в час их кончины. Во все оставшиеся часы этого дня и в продолжение всего следующего дня в Арсенале и Бастилии палили из пушек и легких мортир. Ну а поскольку фейерверк на Ратушной площади не мог быть приготовлен ранее следующего дня, то в тот вечер там разожгли костер, для которого каждый принес вязанку хвороста; в итоге разгорелось такое сильное пламя, что на другом берегу Сены можно было читать без всякого иного света, кроме зарева этого огня.

На всех улицах были выставлены столы, за которыми все сидели сообща, выпивая за здоровье короля, королевы и дофина, в то время как палили пушки и сверкали праздничные огни, которые каждый зажигал по собственному почину и наперегонки с соседями.

Послы, со своей стороны, соперничали в роскоши и пышности, празднуя торжественное событие. На окнах особняка венецианского посла были повешены изумительно сделанные гирлянды цветов и плодов, на которые в темноте падали отсветы горящих фонарей и восковых факелов, в то время как многочисленные музыканты, сидя в праздничной колеснице, запряженной шестеркой лошадей, по его приказу разъезжали по улицам и оглашали их звуками ликующих мелодий. Английский посол устроил в саду своего особняка необычайно красивый фейерверк и поил вином всех, кто жил по соседству.

Религиозные братства также засвидетельствовали свою радость. Фельяны с улицы Нёв-Сент-Оноре устроили всеобщую безвозмездную раздачу хлеба и вина, наполняя корзины и сосуды всех являвшихся к ним бедняков. Иезуиты, которые всегда и везде оказываются верными себе, то есть преисполненными тщеславия и жаждущими пускать пыль в глаза, зажигали по вечерам 5 и 6 сентября более тысячи факелов, которыми они украсили фасад своей обители, а 7-го числа того же месяца устроили у себя во дворе фейерверк с огненным дельфином, наряду с двумя тысячами других огней освещавший балет и спектакль на ту же тему, исполнителями в которых были ученики их школы.

Кардинала не было в Париже, когда произошло это счастливое событие: он находился в Сен-Кантене, в Пикардии. Ришелье отправил королю поздравительное письмо, призывая его дать дофину имя Теодос, то есть Богоданный.

«Я надеюсь, — говорил он в своем письме, — что, поскольку он есть Теодос по дару, который Бог дал Вам в его лице, он будет и Теодосом по великим достоинствам императоров, носивших это имя».

С той же почтой Ришелье отправил поздравление королеве, но это его письмо было коротким и холодным. «Великая радость немногословна», — написал он в своем официальном послании.

Между тем астролог Кампанелла приехал во Францию и был препровожден к кардиналу, а затем вместе с ним отправился в Париж. Ришелье объяснил Кампанелле, с какой целью его вызвали, и приказал ему составить гороскоп дофина, не скрывая ничего из того, что откроет астрологическая наука. На бедного ученого, несколько сомневавшегося, возможно, в науке, к которой намеревались прибегнуть, легла тяжелая ответственность, и потому вначале он попытался пойти на попятную. Но под давлением кардинала, давшего ему понять, что он не просто так извлек его из миланской тюрьмы, Кампанелла выразил готовность выполнить поручение.

Так что его препроводили ко двору и подвели к колыбели дофина, которого он велел раздеть донага и внимательно осмотрел со всех сторон, а затем, приказав снова одеть новорожденного, вернулся к себе, чтобы составить предсказание.

Как нетрудно предположить, все с нетерпением ожидали итога этих наблюдений; но, когда стало ясно, что Кампанелла не только не появляется снова при дворе, но и не подает о себе никаких вестей, королева начала терять терпение и сама послала за астрологом. Кампанелла вернулся, но заявил, что проделанный им осмотр дофина оказался недостаточно полным; он снова велел раздеть ребенка, осмотрел его во второй раз и впал в глубокое раздумье. Наконец, когда его стал торопить кардинал, он изложил на латинском языке следующее пророчество:

— Этот ребенок будет сластолюбив, как Генрих Четвертый, и чрезвычайно горд; он будет править долго и многотрудно, хотя и в определенной степени счастливо; однако кончина его окажется бедственной и повлечет за собой великую смуту в религии и в королевстве.

В то же самое время еще одно предсказание было составлено астрологом другого рода. Несколько дней спустя после рождения маленького принца шведский посол Гроций писал графу Оксеншерне:

«Дофину уже трижды меняли кормилиц, ибо он не только иссушает у них грудь, но еще и терзает ее. Да остерегутся соседи Франции столь преждевременной алчности!»

Двадцать восьмого июля следующего года авиньонский вице-легат Сфорца, чрезвычайный папский нунций, на аудиенции в Сен-Жермене поднес королеве освященные пеленки, которые его святейшество имел обыкновение посылать первенцам французских королей в знак того, что он признает этих принцев старшими сыновьями Церкви. Помимо этого, вице-легат благословил от имени его святейшества дофина и августейшую мать.

Эти пеленки, ослепительно блиставшие золотым и серебряным шитьем, были уложены в два обтянутых красным бархатом ларца, которые открыли в присутствии короля и королевы.[9]

Ну а теперь бросим взгляд вокруг, рядом с собой и вдаль, на Францию и на Европу, и посмотрим, какие государи царствовали в то время и какие люди родились тогда или вот-вот должны были родиться, чтобы споспешествовать славе этого ребенка, который при рождении получил имя Богоданный и которому предстояло спустя тридцать лет заслужить или, по крайней мере, получить имя Людовика Великого.

Начнем с различных государств Европы.

В Австрии царствовал Фердинанд III. Родившийся в 1608 году, в один год с Гастоном Орлеанским, ставший королем Венгрии в 1625 году, королем Богемии — в 1627-м, королем римлян — в 1636-м и, наконец, избранный императором в 1637-м, он имел в своей власти самую большую и самую могущественную державу на свете. В одной только Германии его признавали своим властителем шестьдесят имперских городов, шестьдесят светских государей, сорок духовных князей и девять курфюрстов, среди которых было три или четыре короля. Сверх того, не считая Испании, которая была скорее его рабой, чем его союзницей, он владел Нидерландами, Миланским герцогством, Неаполитанским королевством, Богемией и Венгрией.

Таким образом, со времен Карла V баланс сил в Европе был на стороне Австрии, не имевшей никакого противовеса в политике.

Вот на эту могущественную державу и нападал с таким упорством кардинал Ришелье, не причинивший ей, тем не менее, всего того вреда, какой он мог бы ей причинить, если бы забота о собственной безопасности постоянно не отвлекала его от политических дел.

После Империи в порядке важности государств шла Испания, которой управляла старшая ветвь Австрийского дома, Испания, которую Карл V поднял до положения великой нации, а Филипп II поддержал на той высоте, на какую ее поставил его отец; Испания, короли которой, благодаря рудникам Мексики и Потоси, похвалялись, что они достаточно богаты, чтобы купить весь остальной мир, и добавляли, что они не делают этого, ибо достаточно сильны, чтобы завоевать его. Филипп III еще худо-бедно выдерживал, подобно Атланту, эту ужасную тяжесть, доставшуюся ему в наследство от двух гигантов, потомком которых он был. Однако легко было предвидеть, что этот груз, чересчур тяжелый уже и для него, раздавит его немощного преемника, Филиппа IV, который правил в это время и, потеряв перед этим вследствие своей слабости Руссильон и вследствие своей тирании Каталонию, только что по своему нерадению потерял и Португалию.

Англия отстаивала свое право на третье место. Начиная с этого времени она притязала на владычество на морях и стремилась занять положение посредника между другими державами. Но, чтобы осуществить, по крайней мере в то время, этот честолюбивый замысел, ей нужно было иметь другого короля, а не слабого Карла I, и народ, не столь разъединенный, как народ трех королевств. Дело, которое Англии нужно было осуществить в тот момент, состояло в религиозной революции, жертвой которой шестью годами позднее предстояло стать Карлу I.

Затем шла Португалия, завоеванная в 1580 году Филиппом II и отвоеванная в 1640 году герцогом Браганским; Португалия, этот вечный враг Испании, уставшая шестьдесят лет находиться под ее властью, словно неподвижный шар в когтях мраморного льва; Португалия, которая, помимо своих европейских владений, обладала Мадейрой и Азорскими островами, крепостями Танжер и Караш, королевствами Конго и Ангола, Эфиопией, Гвинеей, частью Индии и, на краю Китая, городом Макао.

После нее шла Голландия (она заслуживает нашего особенного внимания, ибо мы часто будем иметь с ней дело: именно ее поражения доставили Людовику XIV титул «Великий»), состоявшая из семи соединенных провинций, богатых пастбищами, но бедных зерновым хлебом, с нездоровым климатом и почти полностью затопляемых морем, от которого ее защищают лишь плотины; Голландия, которая из-за своих болот, каналов и мостов кажется Венецией, перенесенной на север; Голландия, которую полвека свободы и труда подняли на уровень нации второго ряда и которая стремится занять место в первом ряду, если ничто не остановит ее быстрого возвышения; Голландия, эта новоявленная Финикия, соперница Италии по части торговли, создающая ей угрозу своим путем вокруг мыса Доброй Надежды, более быстрым для сообщения с Индией, чем любая из трех караванных дорог, оканчивающихся в Смирне, Александрии и Константинополе; соперница Англии по части морского флота, корсары которой именуют себя метельщиками моря и делают своим флагом метлу, не помышляя о том, что однажды их высекут розгами, выдернутыми из этого флага; Голландия, наконец, которую ее географическое положение делает морской державой и которую принцы Оранские, лучшие военачальники тогдашней Европы, делают военной державой.

По ту сторону Голландии начали подниматься из-под своих снегов северные народы — жители Дании, Швеции, Польши и России. Но эти народы, непрерывно воюя между собой, сначала, казалось, должны были решить вопрос о первенстве на северном полюсе, прежде чем заняться вопросами общеевропейской политики. Дания, правда, уже имела Кристиана IV, а Швеция — Густава Васу и Густава Адольфа, но Польша еще ожидала появления Яна Собеского, а Россия — Петра I.

В то время как северные государства возвышались, на другой стороне континента, на другом горизонте Европы, все более слабели южные государства. Венеция, эта бывшая царица Средиземного моря, которой за сто лет до этого завидовали все остальные страны, оказалась поражена в самое сердце открытием Васко да Гамой пути вокруг мыса Доброй Надежды: трепеща одновременно перед султаном и императором и едва имея силы оборонять свои материковые владения, она являла уже лишь призрачную тень самой себя и вступила в эпоху упадка, превратившего ее в весьма красивые и поэтические руины, существующие еще и теперь.

Флоренция была спокойна и богата, но ее великие герцоги были мертвы. Из потомков тосканского Тиберия,[10] из внуков Джованни делле Банде Нере остался один лишь Фердинандо II. Флоренция по-прежнему притязала на то, чтобы именоваться итальянскими Афинами, но этим ее притязания и ограничивались. Не стоит и говорить, что потомки ее великих художников обладали ничуть не большими достоинствами, чем потомки ее великих герцогов, и что ее поэты, живописцы, скульпторы и архитекторы так же мало походили на Данте, Андреа дель Сарто и Микеланджело, как ее теперешние великие герцоги — на Лоренцо Великолепного и Козимо Великого.

Генуя, подобно Венеции, своей сестре и сопернице, чрезвычайно ослабела; она уже произвела на свет всех великих людей, она уже совершила все свои великие деяния, и вскоре мы увидим, как наследник Андреа Дориа явится в Версаль просить прощения за то, что он продавал порох и пушечные ядра алжирцам.

Савойя, раздираемая междоусобной войной, вообще не шла в счет; к тому же партия, имевшая в ней преобладающее влияние, вся целиком была на стороне Франции.

Швейцария была всего лишь естественной границей между Францией и Италией, каковой она остается еще и сегодня; она продавала своих солдат государям, которые были в состоянии их покупать, и была известна продажной храбростью, славу которой ее сыны поддержали 10 августа и 29 июля.

Таково было состояние Европы. Посмотрим теперь, каково было состояние Франции.

Франция не занимала еще заметного положения между европейскими государствами. Генрих IV, когда его убили, был, вероятно, на пути к тому, чтобы сделать ее первой европейской державой, и кинжал Равальяка поставил это под вопрос. Ришелье заставил относиться к ней с уважением, но, за исключением Руссильона и Каталонии, он незначительно расширил ее владения. Он одержал победу над имперцами в битве при Авене, но потерпел поражение от испанцев в битве при Корби, и неприятельский авангард дошел до Понтуаза. У нас было не более восьмидесяти тысяч войска, а флот, которого при Генрихе III и Генрихе IV не было вообще, лишь начал зарождаться при Ришелье. Людовик XIII имел только сорок пять миллионов годового дохода, то есть примерно сто миллионов нынешними деньгами, чтобы оплачивать все государственные расходы, и со времен осады Меца, предпринятой Карлом V, никто не видел пятидесяти тысяч солдат, собранных под начальством одного полководца и в одном месте.

Но кардинал, видевший свою главную задачу в том, чтобы сделать Францию грозной в глазах внешнего мира и обезглавить бунты внутри страны, погубив княжеские и аристократические семьи, которые, хотя по ним и прошлась коса Людовика XI, пустили новые побеги и разжигали постоянные междоусобные войны, лихорадившие после царствования Генриха II государство, не имел времени думать о делах второстепенных, которые служат если и не величию народа, то, по крайней мере, благополучию и безопасности граждан. Главные дороги, заброшенные государством, были едва проезжими и наводнены разбойниками; улицы Парижа, узкие, плохо замощенные, покрытые грязью и заваленные нечистотами, с десяти часов вечера становились владением жуликов, воров и убийц, которым ничуть не мешали одинокие фонари, скупо расставленные по городу, и которых во время их вылазок никоим образом не беспокоили те сорок пять плохо оплачиваемых солдат, что составляли ночную стражу Парижа.

Общее умонастроение заключалось в желании бунтовать. Бунтовали принцы крови, бунтовали знатные вельможи, и скоро мы увидим взбунтовавшийся Парламент. Дух жестокого рыцарства, наделенного, однако, красочностью, охватил дворянство, всегда готовое схватиться за шпагу и из каждой отдельной дуэли устраивавшее сражение между четырьмя, шестью, а то и восьмью человеками. Такие сражения, несмотря на королевские указы, происходили повсюду: на Королевской площади, напротив монастыря Босоногих кармелитов, позади монастыря Картезианцев, на лугу Пре-о-Клер. Но Ришелье уже все коренным образом изменил в этих делах. Находясь на стыке эпохи Генриха IV и эпохи Людовика XIV и видя конец одной и начало другой, Ришелье, подобно Тарквинию Гордому, сбивал чересчур высокие головы; так что ко времени, к которому мы подошли, в качестве образчиков ушедшей эпохи оставались только герцог Ангулемский, граф де Бассомпьер и г-н де Бельгард; да и то, г-н де Бассомпьер еще не вышел из Бастилии, а герцог Ангулемский, проведя там лет пять в годы регентства Марии Медичи, чуть было не вернулся туда в годы правления кардинала.

Что же касается степени просвещенности, которой достигли суды, и степени подчиненности, в которую они впали, то представление об этом дают два судебных процесса — суд над Галигаи, сожженной как колдунья в 1617 году, и суд над Юрбеном Грандье, сожженным как колдун в 1634-м.

В области литературы Франции тоже отставала. Италия проложила человеческому разуму блистательный путь: один за другим появились Данте, Петрарка, Ариосто и Тассо; Спенсер, Сидни и Шекспир следовали по их стопам в Англии; Гильен де Кастро, Лопе де Вега и Кальдерон — не говоря уж об авторе или авторах «Роман-серо», этой кастильской «Илиады», — расцвели и процветали в Испании, в то время как Малерб и Монтень лишь придавали форму языку, которым затем стал говорить Корнель. Но, хотя и надолго задержавшись с расцветом, французская проза и поэзия уже скоро должны были ярко заблистать. Корнелю, которого мы уже упомянули и который в это время поставил на сцене три своих шедевра, «Сида», «Цинну» и «Полиевкта», было тогда тридцать два года, Ротру — двадцать девять, Бенсераду — двадцать шесть, Мольеру — девятнадцать, Лафонтену — семнадцать, Паскалю — пятнадцать, Боссюэ — одиннадцать, Лабрюйеру — шесть, а Расин вот-вот должен был родиться.

Наконец, мадемуазель де Скюдери, которая подготавливала влияние женщин на современное общество, был тридцать один год, а Нинон и г-жа де Севинье, которым предстояло завершить ее дело, только что достигли: первая — двадцати одного года, вторая — двенадцати лет.

VI. 1639–1643

Рождение герцога Анжуйского. — Любопытные замечания, касающиеся сентября. — Фавор Сен-Мара. — Французская академия. — «Мирам». — Первое представление этой трагедии. — Фонтрай. — Ла Шене. — Господин Главный. — Анекдоты о Сен-Маре. — Фабер. — Страшный заговор. — Отъезд короля на юг Франции. — Болезнь кардинала. — Кардинал уничтожает заговорщиков. — Последние минуты Ришелье. — Два суждения об этом министре.

Наиболее заметными событиями, случившимися в первые два-три года жизни Людовика XIV были: кончина отца Жозефа, которого в начале этого повествования мы застали уже больным, все возраставший фавор г-на де Сен-Мара, пришедший на смену фавора мадемуазель де Отфор, и, наконец, новые роды королевы, которая произвела на свет второго сына, названного герцогом Анжуйским и родившегося 21 сентября.

В связи с этим последним обстоятельством многие отмечали особенное воздействие, какое сентябрь оказывал на ту эпоху. Кардинал родился 9 сентября 1585 года, король родился 27 сентября 1600 года, королева родилась 22 сентября 1601 года, дофин родился 5 сентября 1638 года, герцог Анжуйский родился 21 сентября 1640 года, и, наконец, тот самый месяц, который видел рождение Людовика XIV, видел и его кончину в 1715 году.

По этому случаю ученые провели новые изыскания и обнаружили, что и сотворение мира произошло в сентябре; это весьма польстило Людовику XIII и стало для него порукой грядущего процветания королевства.

Между тем, хотя королева никоим образом не восстановила своего прежнего влияния, их отношения с королем стали намного лучше, тогда как, напротив, гнет со стороны кардинала, ощущаемый Людовиком XIII с каждым днем все больше и больше, король воспринимал с глухой ненавистью, которую Ришелье с его проницательностью не мог не заметить. К тому же все, кто окружал короля, были сторонниками его высокопреосвященства: слуги, камергеры и фавориты. Во всем этом многочисленном придворном штате только трое твердо стояли на другой стороне: г-н де Тревиль и г-н дез Эссар выступали за короля, а Гито — за королеву.

Людовик XIII снова сблизился с мадемуазель де Отфор, а эта связь, при всей своей целомудренности, могла иметь пагубные последствия для кардинала, поскольку королева питала к своей фрейлине искреннюю дружбу. Ришелье удалил мадемуазель де Отфор от короля, как прежде удалил от него мадемуазель де Лафайет, и продвинул на ее место молодого человека, на которого он мог рассчитывать. Людовик XIII, как всегда, примирился с этим, ибо ему было не так уж важно, фаворит у него будет или фаворитка, хотя, по всей вероятности, его любовные отношения с фаворитами были менее невинными, чем с фаворитками.

Упомянутый молодой человек был маркиз де Сен-Мар, имя которого стало широко известно благодаря прекрасному роману Альфреда де Виньи.

Ришелье уже давно заметил, что король получает удовольствие от разговоров с этим молодым человеком, и, полагая, что на него можно рассчитывать, поскольку маршал д’Эффиа, его отец, был одним из ставленников кардинала, вознамерился увидеть Сен-Мара занявшим то самое место подле короля, какое прежде занимал несчастный Шале, как если бы нельзя было предвидеть, что сходное начало приведет и к сходному концу. Так что Сен-Мар был поставлен служить Людовику XIII, но не в качестве главного гардеробмейстера, ибо эту должность занимал в то время маркиз де Ла Форс, а как первый шталмейстер Малой конюшни.

Прошло почти полтора года, прежде чем Сен-Мар решился принять роковую честь, какую ему оказывали. Он помнил обезглавленного Шале и отправленного в изгнание Баррада́ и, будучи молодым, красивым и богатым, ничуть не был склонен рисковать своей жизнью, погружаясь в пучину королевского фавора, которая пожирала всех. Но Ришелье и судьба толкали его на этот путь: сопротивляться не приходилось. Впрочем, никогда еще королевская милость не была столь великой и столь подлинной. Король во всеуслышание называл его своим любезным другом и не мог провести без него ни единой минуты, так что, когда Сен-Мар уезжал, чтобы принять участие в осаде Арраса, он должен был дать своему повелителю обещание писать ему дважды в день, и если в продолжение целого дня Людовик XIII не получал от него никаких известий, то он проводил весь вечер в слезах, говоря, что г-н де Сен-Мар, без сомнения, убит и что сам он после такого несчастья никогда не утешится.

Между тем кардинал сохранял всю свою ненависть к Анне Австрийской, и вторые удачные роды королевы лишь усилили застарелое озлобление человека, уязвленного в своей любви. И потому его высокопреосвященство, только что построивший дворец Пале-Кардиналь, задумал воспользоваться церемонией торжественного открытия своего нового жилища, чтобы страшно отомстить своей царственной врагине.

Все знают о пристрастии кардинала к поэзии; в 1635 году он основал Французскую академию, которую Сен-Жермен назвал «птичником Псафона»,[11] признательные академики провозгласили Ришелье богом и по его божественному приказу подвергли критике «Сида». Более того, они заказали портрет его высокопреосвященства на фоне огромного солнца с сорока лучами, каждый из которых заканчивался именем очередного академика.

Кардинал во всеуслышание говорил, что он любит и ценит одну лишь поэзию, и потому во время своих литературных занятий никого не принимал. Однажды, беседуя с Демаре, он внезапно спросил его:

— Как вы думаете, сударь, что доставляет мне наибольшее удовольствие?

— По всей вероятности, монсеньор, — отвечал Демаре, — печься о благе Франции.

— Вы ошибаетесь, — возразил Ришелье, — сочинять стихи.

Но в этом деле, как и во всех прочих делах, он не любил, когда его поправляли. Однажды г-н де Л’Этуаль заметил ему как можно мягче, что среди стихов, которые его высокопреосвященство соизволил прочитать, один оказался из тринадцати стоп.

— Что за беда, сударь! — отвечал Ришелье. — Мне так было угодно, и стих этот у меня пройдет, пусть даже в нем будет на одну стопу больше или меньше.

Но, невзирая на предсказание великого министра, стих этот не прошел, ибо со стихами дело обстоит не так, как с законами.

Тем не менее, так или иначе, кардинал завершил трагедию «Мирам», сочиненную им в сотрудничестве с Демаре, и, выбрав эту трагедию для торжественного открытия театрального зала в своем новом дворце, он пригласил короля, королеву и весь двор прийти послушать ее. Зал, в котором должно было состояться представление трагедии, стоил ему триста тысяч экю, но зато он имел право ставить в нем свои собственные пьесы.

Его высокопреосвященство должен был одержать два триумфа в один и тот же вечер: триумф мщения и триумф поэзии. Пьеса была наполнена язвительными намеками на Анну Австрийскую и нападками на ее сношения с Испанией и ее любовь к Бекингему.

Так что слушатели непременно должны были обратить внимание на следующие стихи:

Небесным светочем зовете вы ее, Но светоч этот стал — тебе могу сказать я — Для царства и семьи лишь факелом проклятья.

Чуть дальше тот же царь говорит:

Да, это так, Акает. Враги со всех сторон Державе нанести стараются урон; Ни подкуп, ни подкоп — ничто не позабыто, Готовят гибель мне и тайно и открыто.[12]

Более того, Мирам, обвиненная в преступлении против государства, сама обвиняет себя в другом преступлении и в минуту отчаяния говорит своей наперснице:

Увы, преступна я! К врагу слепая страсть меня влечет, И знаю я: от той любви беда отечеству грядет!

Все эти стихи были осыпаны рукоплесканиями. Ришелье заново придумал клаку, которую в свое время изобрел Нерон и которую преемникам кардинала, драматургам и министрам, предстояло использовать с таким успехом.

Тем временем кардинал, возбужденный успехом трагедии и мщением, пребывал в исступлении и без конца высовывался по пояс из своей ложи, то аплодируя, то наводя тишину в зале, дабы зрители не проронили ни одного слова из прекраснейших сцен пьесы. Что же касается Анны Австрийской, то легко представить, с каким трудом она сохраняла самообладание.

Пьеса, ответственность за авторство которой взял на себя Демаре, была посвящена королю. Король принял посвящение; правда, в это же самое время он отказался от посвящения ему «Полиевкта», опасаясь, что будет обязан дать за него Корнелю столько же, сколько дал этому автору г-н де Монторон за посвящение ему «Цинны», то есть двести пистолей.

В итоге «Полиевкт» был посвящен королеве.

Сен-Мар присутствовал на этом представлении вместе с Фонтраем; друзья сидели в королевской ложе, и, поскольку они без конца разговаривали между собой, а пьесу слушали не слишком внимательно, кардинал начал проникаться недоверием к одному и поклялся отомстить другому.

Спустя некоторое время Фонтрай, Рювиньи и несколько других дворян находились в передней кардинала, в Рюэле, где ожидалось прибытие какого-то иностранного посла. Ришелье вышел навстречу важному гостю и, увидев Фонтрая, который не только был чрезвычайно некрасив, но еще и имел горбы спереди и сзади, сказал ему:

— Станьте-ка в сторонку, господин Фонтрай! Этот посол приехал во Францию не для того, чтобы смотреть на уродов.

Фонтрай заскрежетал зубами и отступил назад, ничего не ответив, но вполголоса прошептал:

— Ах, негодяй! Ты вонзил мне сейчас нож в сердце, но, будь покоен, я всажу его тебе туда, куда смогу!

С этой минуты Фонтраем владело лишь одно желание: отомстить, и опрометчивое слово, которое произнес Ришелье, отозвалось спустя год самым страшным заговором, с каким ему когда-либо приходилось бороться.

Фонтрай был одним из лучших друзей Сен-Мара; он разъяснил ему, сколь постыдно для него служить шпионом кардинала и предавать ради этого человека короля, осыпавшего его благодеяниями. Сен-Мар не любил короля, дружеские ласки которого он принимал с раздражением и даже с отвращением; но он был тщеславен, да и в воздухе потянуло заговором. Так что Сен-Мар втянулся в новую интригу.

Фавориту надоело занимать второстепенную должность, и он потребовал предоставить ему должность главного шталмейстера, которую король ему дал, несмотря на возражения министра. Но, прежде чем об этом новом назначении стало известно, кардинал узнал о нем от первого камердинера короля, Ла Шене, служившего его высокопреосвященству шпионом.

Ришелье, желая остановить карьеру Сен-Мара в самом ее начале, поспешил приехать в Лувр и выразил королю свое неудовольствие. Людовик XIII настоятельно просил Сен-Мара никому не говорить об этом назначении, так что о нем знали только сам фаворит и Ла Шене. Сен-Мар клялся всеми богами, что он никому ничего не говорил, и обвинял Ла Шене, требуя уволить его. В то время король ни в чем не отказывал своему фавориту. Ла Шене с позором прогнали, и он отправился жаловаться кардиналу, получившему теперь возможность оценить масштабы власти, которую уже успел захватить новый фаворит.

Если наши читатели желают знать, посредством какого угождения королю Сен-Мар добился такой власти, пусть они почитают удивительные и скандальные рассказики Таллемана де Рео.

Так что Людовик XIII ревновал Сен-Мара так, как никогда не ревновал ни одну из своих любовниц; он устраивал ему страшные сцены по поводу Марион Делорм, в которую красивый и элегантный молодой человек был прежде влюблен, и по поводу мадемуазель де Шемро, которую он еще любил.

Все это делало Сен-Мара весьма странным фаворитом, вечно ссорившимся со своим господином, ибо, за исключением кардинала, Сен-Мар любил все то, что ненавидел Людовик XIII, и ненавидел все то, что он любил.

Между тем представление трагедии «Мирам», как нетрудно понять, отнюдь не сблизило королеву и кардинала. Набрав силу благодаря рождению двух детей, она побуждала герцога Орлеанского, этого вечного заговорщика и вечного предателя своих сообщников, попытаться еще раз предпринять что-нибудь против Ришелье. В итоге, давно уже подстрекаемый Фонтраем и опьяненный фавором короля, г-н де Сен-Мар оказался совершенно готов к тому, чтобы стать главой заговора, в который, как полагал господин Главный, не прочь будет вступить и сам Людовик XIII.

В то время усиливалась война с Испанией. Каталония была вполне настроена стать частью Франции, и Ришелье, отвечая некоему Лавалле, приехавшему от имени г-на де Ла Мот-Уданкура, чтобы предъявить кардиналу доказательство обширных связей Ла Мот-Уданкура в Арагоне и Валенсии, заявил:

— Передайте господину де Ла Мот-Уданкуру, что не пройдет и трех месяцев, как я привезу в Испанию короля собственной персоной.

Вследствие этого обещания, которое он действительно намеревался исполнить, кардинал вызвал к себе в августе 1641 года адмирала де Врезе, приказал ему в спешном порядке вооружить корабли, находившиеся в порту Бреста, и, проведя их через Гибралтарский пролив, встать перед Барселоной, тогда как король двинется в это время сухим путем на Перпиньян. А так как Ришелье мысленно назначил эту экспедицию на конец января 1642 года, то адмиралу нельзя было терять время, и он обещал в течение недели выехать из Парижа.

Получив приказы кардинала, адмирал де Брезе, тем не менее, должен был после этого получить и приказы короля. Так что он явился к его величеству и, поскольку его звание давало ему право входить в покои короля, тотчас был к нему впущен.

Король стоял в оконной нише и беседовал с г-ном де Сен-Маром, причем так горячо, что ни тот, ни другой не заметили присутствия г-на де Брезе. Так что он, почти против своей воли, получил возможность услышать часть их разговора. Сен-Мар обрушивался на кардинала, упрекал его в самых страшных преступлениях, в то время как король, казалось, не очень-то вставал на сторону своего министра.

Брезе не знал, что делать, но его добрый дух дал ему подсказку: адмирал бесшумно попятился, затаив дыхание, и, оставшись незамеченным, вышел из комнаты.

Брезе был одним из самых преданных кардиналу людей, но он был также и порядочным человеком. Что ему было делать? Донести на Сен-Мара его высокопреосвященству означало стать шпионом, а сохранить в тайне услышанный разговор означало стать неверным другом. И тогда он решил воспользоваться первой же возможностью затеять ссору с Сен-Маром и попытаться убить его на дуэли, что положило бы конец всем сомнениям. Однако случаю было угодно, чтобы в продолжение четырех или пяти дней адмирал ни разу не встретился с главным шталмейстером. Наконец на шестой день, когда Сен-Мар сопровождал короля на охоте, Брезе настиг его одного и в подходящем месте. Так что он уже намеревался бросить ему под каким-нибудь предлогом вызов, который господин Главный, будучи храбрым, непременно бы принял, как вдруг рядом появилась какая-то собака. Брезе подумал, что вслед за этой собакой может прибежать вся свора, а вслед за сворой могут появиться и охотники; так что он пришпорил лошадь и удалился, решив перенести дуэль на какое-нибудь другое время.

В течение двух последующих дней Брезе безуспешно искал случая встретиться с Сен-Маром. Недельный срок, о котором он просил, закончился, и следовало уезжать в Брест. Кардинал, встретившись с ним снова, напомнил ему об отданном приказе. Брезе попросил отсрочки еще на два дня, чтобы подготовиться к отъезду; наконец, прошли и эти два дня, и молодой человек, видя, что кардинал стал неприветлив с ним, и не зная, как ему теперь быть, отправился к г-ну де Нуайе и все ему рассказал.

— Хорошо, — сказал г-н де Нуайе, — не уезжайте пока ни сегодня, ни завтра.

— А если господин кардинал рассердится на то, что я ему не повинуюсь? — спросил адмирал.

— Если монсеньор кардинал рассердится, — ответил г-н де Нуайе, — я беру это на себя.

Полагаясь на это ручательство, г-н де Брезе остался. На другой день, встретившись с ним, кардинал очень ласково улыбнулся ему и произнес:

— Вы правильно сделали, господин адмирал, что взяли отсрочку на два дня, и я признателен вам за то, что вы остались; теперь вы можете возвращаться в Брест, и будьте спокойны, я не забываю ни моих друзей, ни моих врагов!