Рецепты еврейской мамы

– Так, слухаты сюды: злизаты по одному, сидаты на задныцю и спокийно йихаты вныз. Бэз мэнэ нихто никуды нэ йдэ, ковзаны нэ надягае.

– Ой, а льда под снегом совсем и не видно! – закричал Аркашка. – Может, его и нет совсем? Будем, как придурки, по снегу ездить!

– Цыц мэни! Льоду у нього нэма… Куды вин динэться?

Кучугуровой горки я всегда немножко боялась. Отполированная сотнями детских поп, подрихтованная санками, расширенная и утоптанная фанерками старшеклассников, горка была и прекрасной, и опасной. По ней можно было долететь почти до противоположного берега реки. Но на санках я всегда ехала с кем-то, а тут предстояло катить одной. Подумав немножко, я отошла в сторону шагов на двадцать, благо в суматохе никто на меня внимания не обратил, и аккуратно уселась в снег на целинном спуске. Мне казалось, что здесь я буду скользить не так быстро и улечу не так далеко, как на большой горке.

А дальше события для меня схлопнулись в одно захватывающее мгновение, из которого я, по необъяснимым причинам, помню только самый первый момент головокружительного полета вниз с горы. Остальное мне рассказали мама и бабушка со слов дяди Володи и моих дворовых приятелей.

Оказалось, что снег совсем не затормозил моего скольжения, и я в мгновение ока, не издав ни звука, скатилась с крутого склона аккурат на лед. Точнее, не на лед, а на покрытую тонкой корочкой изморози и пушистого снега огромную полынью. Если бы не мои многочисленные одежки, включая толстую цигейковую шубку и пару вязаных кофт, которые не дали мне мгновенно уйти под воду, мы бы уже с вами не разговаривали. И тем не менее пока дядя Вова бежал, а потом полз к полынье, я уже успела нахлебаться воды, и выдергивал он меня из речки за огромный пушистый помпон моей любимой желтой шапки. Собственно, только этот помпон уже и было видно. Дядя Вова разделся до рубашки, завернул меня в свои свитера и телогрейку и бегом бежал вместе с остальными малышами к нам домой. Говорят, зрелище почти голого в мороз мужчины и толпы ревущих дошколят было впечатляющим…

Все обошлось. Уже к вечеру я вполне пришла в себя, не простыла, не чихнула даже ни разу, только о происшествии не помнила ничегошеньки. А вот знаменитый дяди-Вовин велосипед-тандем и все неопробованные нами самодельные конечки пропали. У кого-то не дрогнула рука утащить их под шумок. Долгие годы спустя дядя Вова, да и все мы, жители дома, внимательно рассматривали проезжающие велосипеды в надежде узреть на улицах, в парках и скверах уникальный немецкий тандем, но он словно сквозь землю провалился.

Единственной «бедой» для меня стал запрет на поход к Беренштамам, чтобы зажечь очередную свечку на красивой серебряной ханукие. Зато в качестве компенсации Равиля пообещала мне, что уж завтра мы с ней обязательно отправимся на рынок искать нужную утварь и закупать продукты к заключительному дню Хануки, ну и, по совместительству, чествованию моего чудесного спасения. Она так и сказала: «Чудо нам явила Ханука! Подлинное чудо. Если бы не этот светлый праздник, беда могла произойти непоправимая. То не отец подружкин тебя спас, то предки руки протянули».

– А разве мои предки были знакомы с еврейскими праздниками?

– Ну, здрасьте, приехали. Все мы, душа моя, произошли от Адама и Евы. А значит – все мы родня. И евреи, и не евреи.

– Ой, ну эти сказки про Адама, Еву и змею, которая подсунула им отравленное румяное яблочко, как в сказке о мертвой царевне, которую я давно слышала. Я только не очень поняла, почему Ева Адама яблоком соблазнила? Могла бы ему мороженого предложить или, как говорит моя бабушка Дуся из деревни, «хоч бы борщу налыла»…

Равиля расхохоталась, звонко чмокнула меня в макушку и пошла рассказывать маме историю про борщ, попутно отпаивая ее и бабушку Аню то валерьянкой, то коньяком. А на ужин Равиля расстаралась и приготовила мне принцессино угощение: крем патисьер и кунжутное бурфи. Я не уверена, что это еврейское угощение, но первый раз я его попробовала, когда к нам приезжала баба Фая Раневская, и бабуля доставала из серванта все-все наши креманки и розеточки, потому что ее подружка знаменитая эти сласти просто обожала.

Как оказалось, прекрасно их готовит и Равиля.

Крем патисьер с тертым шоколадом

Пол-литра молока, 4–5 штук (90–100 граммов, из домашних яиц) яичных желтков, 100 граммов сахара, 2 столовые ложки крахмала, пакетик ванильного сахара, четверть плитки шоколада, 100 граммов сливочного масла.

Готовим классический заварной крем, для чего стакан молока с сахаром доводим до кипения, во втором стакане молока взбиваем желтки с сахаром, крахмалом и ванилью, вливаем тонкой струйкой в кипящее молоко, доводим до кипения, но не кипятим! Лучше успеть снять раньше, когда только густеть начнет. Добавляем масло, размешиваем, остужаем, раскладываем по креманкам, украшаем тертым шоколадом.

Кунжутное бурфи

100 граммов кунжута, 100 граммов сухого молока, 200 граммов сливочного масла, 100 граммов сахарной пудры, щепотка ванилина.

Растапливаем сливочное масло на медленном огне, добавляем кунжут и обжариваем до светло-коричневого цвета. Смешиваем сахарную пудру, ваниль и сухое молоко. Кунжутно-масляную смесь остужаем, добавляем сухую смесь, перемешиваем и разливаем в формы. Даем застыть в морозилке 1–2 часа. Едим как вкуснючие конфетки или грильяж.

Утром к нам в квартиру (чего почти никогда не случалось) позвонила Анна Ароновна:

– Люсенька, прошу меня простить, но я слышала, что ваша гостья собралась угощать пловом весь двор в последний день Хануки. Если это правда, то я бы с ней тоже на рынок съездила. И хоть я ни разу в жизни не готовила плов на Хануку, но я бы сварила наш, одесский софи-пилав, который тоже вкусный. Да и тяжко одной семье весь двор накормить. А вскладчину мы бы славно Хануку отметили и Инночкино чудесное спасение.

– Кто это говорит про одну семью? – раздался из-за спины Анны Ароновны насмешливый голос Мирры. – Я сегодня специально отгул взяла, чтобы с моей подружкой любимой, с моим Инкиным-корзинкиным на рынок съездить и приготовить то, что ребенок захочет. Ну, и остальным чтобы хватило.

– Вот это дело! – засмеялась тетя Ира Рахубовская, бессменный бабушкин водитель. – Анна Георгиевна меня специально домой отпустила, чтобы я Равилю на базар отвезла. Так со мной уже Котиха напросилась, в «Победе» сидит, хочет вашу Хануму вместе со всеми отмечать. А нас, я смотрю, уже целый колхоз собирается?

– Да если так, то я сама, пешочком или на трамвае… – засуетилась Анна Ароновна. – Я не планировала на машине, мне неудобно быть в тягость…

– Штаны через голову надевать неудобно, – отмахнулась тетя Ира. – «Победа» – это вам не велосипед. Все поместимся. Только не кулемьтесь, а то я двигатель не выключала, а у меня бензин лимитированный, казенный.

Конечно же, кулемилась дольше всех я. И совсем не потому, что мама и Равиля с Анной Ароновной долго спорили, кормить меня завтраком или так сойдет… Они потом меня принялись кутать. При этом у меня было ощущение, что не просохшая за ночь шубка была бы самой малой бедой. На меня надели ставшее малым с прошлого года зимнее пальтишко, поверх него две мамины кофты, затем повязали огромным, как скатерть, бабушкиным пуховым платком, а поверх осенних сапожек (валенки у меня слетели в реке) мама натянула свои толстенные гетры. На улице при этом было всего минус два градуса.

В результате, когда мы вышли во двор, я была краснее свеклы («щеки все намокли»), выглядела пугалом огородным, вдобавок тетя Ира Рахубовская так громко расхохоталась, что я уж совсем собиралась разреветься и передумать ехать. Выручила, как всегда, Мирра. Она просто тихонько сняла с меня кофты, оставив пальтецо и красиво задрапированный платок. «Будешь как в пончо!» – так она сказала. А я знала из разговоров маминых подружек, что пончо – это сейчас самое модное.

На подъезде к базару было решено разделиться на отряды. Мы с Миррой должны были купить по списку какие-то специи, зелень, рис и все то, что будет нужно для ее угощения. Тетя Ира и тетя Лена Кот сказали, что займутся поисками самых больших кастрюль и казанов, которые найдут на рынке. («Давно пора, – прокомментировала тетя Ира, – давно пора купить большую посуду вскладчину и хранить у кого-нибудь в сарае. А то как гулянка, все несутся со своими кастрюльками, сковородками, чугунками, мисками. Даже у нас в Молдавии все иначе. А уж в Равилькиной Туркмении наверняка и подавно!») Кроме посуды, женщины должны были купить овощи, яблоки, мандарины, домашние сыры и колбасы.

Анна Ароновна и Равиля отправились в мясные ряды. Туда меня не пускали после истории с кашрутом под страхом смертной казни. Да я и сама не рвалась. Значительно больше мне нравилось гулять по базару там, где можно что-то пробовать. Правда, в данном случае я не была уверена, что хочу пробовать сырой рис и всякие приправы, от которых то во рту горько, то в носу щиплет.

– Ой, подружка, смотри, какие валеночки! Беленькие, с аппликацией. Первый раз такие у нас вижу. Можно я тебе подарок на Хануку сделаю?

– А мама не заругает тебя?

– За что? Я ж от чистого сердца!

– За белый цвет. Они ж маркие… – по-взрослому заявила я, хотя больше всего в жизни мне хотелось, чтобы Мирра купила мне эти валенки с невообразимыми красными галошами, краше которых я ничего не видела.

– Ничего, подружка, прорвемся!

– Женщина, а не купите дочке еще и шубку? За 12 рублей отдам. Смотрите, в тон, беленькая с малюсенькими, что твоя горошина, пятнышками, натуральная цигейка, хотя по виду чистый горностай. Покупала внучке все, из Литвы везла… А у нее обнаружили… А она… Она такая была… Эх!.. Хотя зря я вам говорю, наверное. Теперь не купите…

– Иннуль, посмотри вон у той тети мне пудру польскую, ладно?

– Ладно.

Я, конечно, поняла, что Мирра меня просто отослала, чтобы я взрослые разговоры не слушала. Хотя чего там непонятного? Ну, купила тетя своей внучке шубку с валенками, а та небось как Люба Уманская – привереда. Ну и дура! Пусть дожидается чего получше! А по мне – самая красота и есть! Только бы моя мама на валенки не заругалась…

Когда я вернулась к женщинам, обе почему-то стояли с заплаканными глазами. Наверное, тетеньке было безумно жаль таких красивых и совершенно новеньких валеночек.

– Давай шустро, снимай сапожки, пальто, надевай валенки и шубку, – сурово скомандовала Мирра. Я молча подчинилась, хотя и обиделась, что она со мной так строго разговаривает, да еще при посторонних. Через минуту я уже стояла словно снежинка – вся пушистая и белая, а все соседки нашей продавщицы умиленно причмокивали губами, прицокивали языками и тоже почему-то плакали. Наверное, им Мирра про мое утопление в речке рассказала…

Остальные покупки мы с Миррой сделали быстро. Правда, вокруг мешков с рисом она долго крутила носом.

– Узбекский рис?

– Да.

– Но почему он серый?

– Не серый, красавица, золотой. Просто пыльный немного. Устал с дороги.

– Рис устал? – это вмешиваюсь уже я.

– Ну да, – цыганистый дядька мне весело подмигивает, – сама посуди: пока из Узбекистана в Ростов доедет, потом в Москву на базу, потом сюда к вам. Ну как ему не устать?

– Мирра, – в ужасе шепчу я, – я теперь гречку ни в жизнь есть не буду. Она вообще, наверное, уже умерла, а не просто устала…

– Ладно, – дяденька хохочет, – у меня для таких снегурочек особенный рис есть. Видели такой?

Продавец достает откуда-то большой зашитый мешок, втрое меньше того, из которого он ладошкой нам рис показывал, и аккуратно надрезает перочинным ножиком уголок. Там, в уютной глубине мешка, лежат зернышки, которых я еще не видела: белые-белые, острые, как иголочки, они волшебно пахнут даже сырые, и мне смертельно хочется их погрызть.

– Что это? – восхищается Мирра.

– Жасмин! У меня в столичной «Праге» повар знакомый и немножко директор ресторана…

– Дорого?

– Не дороже денег. Тут ровно десять кил. За 7 рублей отдам.

– Эх, столько у меня нет. Но ты погоди, не продавай. Давай мне этого, серого, 6 кило, а я сейчас еще у знакомых одолжу.

– Но куда тебе столько?

– Иннуль, карауль рис! Я сейчас вернусь! – Мирра оставляет меня рядом с дядькой, а сама уносится в ту сторону, куда скрылась Равиля.

– А у нас будет Ханука! – гордо заявляю я продавцу.

– Ханума? – переспрашивает дядька. – Которая сваха в спектакле? Я у соседки по телевизору видел. Хороший спектакль, смешной… «Над горой стоит гора – самая высокая, а под ней течет Кура – самая глубокая»…

– Это я тоже видела. Один раз даже живьем. Нам баба Фая билеты в Москве доставала. Там в театре так смешно пахнет – чисто в парикмахерской. И у двух дяденек из оркестра волосы были маслом намазаны. А Ханума на самом деле не хромала. Это артистка притворялась.

– И откуда ты все знаешь?

– Ну, здрасьте! Я же советский ребенок! А Ханука – это праздник у Мирры, Равили и Анны Ароновны. И они будут весь двор кормить рисовой кашей. Этим, как его, я забыла…

– Пловом?

– Да!

– А барашка вам нужно? У меня кум на Яру продать может!

– Вы что?!!!! У нас во дворе собака Аза живет, и то дворник ругается. А если я еще барашка приведу, меня вообще убьют. А он хорошенький? – У меня начинает дрожать голос, до того мне хочется привести домой настоящего кудрявого барашка.

– Он… э…э… Ладно! Мамка твоя придет, потом поговорим.

К продавцу Мирра возвращается уже со всеми нашими женщинами. Они долго с ним о чем-то торгуются, потом он помогает нам загрузить в «Победу» несколько мешков своего «жасмина», две трехлитровые банки масла, две огромные кастрюли, кучу всяких корзин и сумок. В машине начинает пахнуть чем-то пронзительно-свежим и вкусным.

– Кинза! – улыбается мне Равиля, заметив, как я вожу носом. – Молоденькая! В декабре! Прямо как у нас!

Следующий день – 5 декабря – в календаре отмечен красным цветом. Бабуля объяснила мне, что это день нашей Конституции, а поэтому у всех выходной.

О том, что во дворе «будет гулянка», уже знают все.

Мужчины привычно сносят столы и стулья из тех квартир, «где дают», и еще складывают из кирпичей кострища. Возле костров, почти заслоняя их своей огромной спиной, крутится Равиля и почти незаметная в ее тени Анна Ароновна. Дяде Боре вынесли большое кресло из подсобки дворника, а потом помогли дохромать и ему самому. Теперь он сидит в кресле, укутанный по самые очки огромным пуховым платком, накрытый плюшевым одеялом. Дядя Боря никуда свою Анечку одну не отпускает. У его ног беснуется Плюмбум, пытаясь отогнать нашу дворовую Азу, которая прибежала на запах еды.

– А ты знаешь, Иннуль, как у нас дома плов готовят? Или бухарский, как вон Аня, или ош-холту? – у Равили всегда заняты не только руки, но и язык.

– Я не бухарский буду, – возражает Анна Ароновна. – Я софи-пилав.

– Да одно и то же, Анечка, я-то вижу… Так вот, атмосфера кругом царит радостно-торжественная. Это ж у нас к праздникам, к свадьбам так готовятся, к Первомаю тоже, ну и к нашим, естественно, хотя и к муслимским… На специальной сцене поют и играют на национальных инструментах приглашенные по этому случаю музыканты, в проходах между столами танцуют на ходулях совсем маленькие артисты, а им аккомпанируют «нагорачи»-барабанщики, «сурнайчи»-дудочники и «карнайчи», то есть трубачи, дующие в длинную трехметровую трубу. Готовят мужчины-мастера. Их у нас зовут «усто». У каждого усто есть ученик (шогирд), вот на его-то плечи и ложится почти вся работа, за исключением коротких и самых ответственных моментов. Опытных и высококлассных усто в городе можно пересчитать по пальцам одной руки. У каждого за спиной богатый, веками накопившийся опыт, который передается из поколения в поколение, а также своя школа. Секретов они никому не открывают, кроме своих учеников. А тонкостей при приготовлении бухарского плова немало.

– А ты усто, Равиля?

– Нет, я обычный шогирд. Была бы шогирд, если бы была мужчиной, – уточняет она. – А так я только дома готовлю. На праздниках женщин к плову не пускают. Но ты иди, Анне Ароновне помогай. А я уж тут буду сама и устить, и шогирдить. Спасибо твоей бабушке. Гляди, какие она мне ночью мешочки стачала для моей ош-холты.

Я и сама вижу, что у Анны Ароновны забот больше. Ей уже вовсю помогают и украинки, и молдаване, и даже моя мама, у которой своих дел куча: она холодец с утра разбирала.

Софи-пилав от Анны Ароновны

1 килограмм мяса (баранина, говядина, телятина), 1 стакан масла (желательно подсолнечного) + четверть стакана кунжутного масла, 1 килограмм моркови, 3 луковицы, кишмиш (сорта «сояги»), 1 килограмм риса (лучше всего «кубанского», круглого, для плова), пряности – зира, куркума, перец черный молотый, шафран (тычинки, в крайнем случае – бархатцы), соль.

Мясо нарезаем на большие плоские куски, похожие на детскую ладошку. Лук режем полукольцами. На половину лука в кастрюльке складываем мясо, солим и перчим его, выкладываем вторую половину мяса и заливаем двумя с половиной стаканами воды.

Ставим на одну конфорку кастрюлю с мясом, под крышкой, а на вторую казан, заполненный на три четверти водой. Включаем огонь, мясо будет вариться 40 минут, а в кипящую воду в казане забрасываем рис и 3 чайные ложки соли. Рис размешиваем, чтобы не было комков, и варим. Он должен кипеть средненько и ровно. Через 15 минут недоваренный рис вынимаем шумовкой из казана и без воды складываем в миску.

Морковь нарезаем тонкой и длинной соломкой. Кишмиш промываем. Бархатцы заранее заливаем половиной стакана горячей воды (почти как на чай) и настаиваем около часа.

В вымытый казан закладываем отварное мясо, вливаем бульон, в котором оно варилось (2 стакана), на него кладем морковь и прихлопываем ладошкой, на морковь кладем кишмиш и все пряности (перец, куркуму и зиру), сверху кладем рис и тоже прихлопываем. На рис кладем мокрую марлю, сложенную в несколько слоев, или мокрое вафельное полотенце. Края марли засовываем под рис по диаметру казана. Включаем средний огонь. Накрываем сверху крышкой. Варим 25 минут ровно. Снимаем марлю, проверяем самые верхние рисинки на готовность.

Раскаляем в сковороде растительное масло и, как даст дымок, обдаем им рис. Тут же переворачиваем рис шумовкой, но не тревожим морковь. Обнажаем у плова «суфи» его «ум»… Разравниваем рис, поливаем всё настоем бархатцев, закрываем плотно крышку, на 10 минут ставим на минимальный огонь и еще на 10 минут укутываем в теплое одеяло. Рассыпчатый плов готов!

Коротенький рецепт ош-халты от Равили, потому что про то, как мы ее готовили, вы и так уже всё прочитали

На 500 граммов баранины нужно 100 граммов растительного масла, 1 столовая ложка (можно две) кунжутного масла, 300 граммов курдючного жира, 300 граммов печени курицы или барана, 2 крупные луковицы, 1 килограмм круглозерного риса, 150 граммов зеленого лука (перьями), небольшой пучок базилика, большой пучок кинзы, соль, молотый черный перец, зира, барбарис по вкусу и примерно 6 полотняных мешочков из плотной белой бязи.

Мясо и курдюк с печенью мелко рубим ножом почти в фарш, перемешиваем с мелко иссеченным луком и зеленью, добавляем растительное масло. Рис ошпариваем кипятком несколько раз и смешиваем с фаршем. Добавляем соль, перец и специи.

Из бязи сострачиваем 6 мешочков (по размеру похожих на обычный пакет с крупой). Наполняем их фаршем на три четверти, туго завязываем ниткой. В большой кастрюле доводим до кипения 5 литров воды и закладываем туда мешки так, чтобы они полностью утонули. Ждем, когда вода снова закипит, уменьшаем огонь, плотно закрываем крышкой и на 2 часа забываем о нашем плове. За это время можно пару раз, правда, мешочки перевернуть. Едим на тарелке, но подаем порционно, в мешочках. Очень необычно и невероятно вкусно!

За три дня до Нового года мы всем двором провожали Равилю. Она на поезде уезжала в Москву, чтобы уже оттуда улететь в свой далекий Ашхабад. Уезжала, увозя с собой пару десятков аккуратно записанных в блокнот имен и фамилий с одним и тем же адресом, разнящихся только номерами квартир и сердечными заверениями, что когда-нибудь, желательно в мае или в сентябре, к ней приедут погостить новые друзья с Украины. Наверное, эти обещания так никогда и не будут выполнены, потому что, при всей любви к новой подружке, путешествие в далекую Туркмению для многих из моих соседей было таким же экзотическим и нереальным, как поездка в далекую Антарктиду или на Луну.

Зато я прекрасно помню, как именно в эти дни мы с Миррой выбирали для Равили прощальный подарок…

Я уже говорила, что Мирра работала в загадочной «женской консультации». И, наверное, она, моя любимая добрая фея, так хорошо помогала разным женщинам всякими там консультациями, что они приносили ей в огромном количестве всякие подарочки. Чаще всего это были духи и прочие другие красивости, которые я обожала рассматривать и нюхать. Мне очень нравились и целые батареи «Красной Москвы», которую обожала моя бабушка, и необычный флакончик «Злата скифов», про который Мирра говорила, что скифы – это мои предки, которые похоронены в курганах. Пахли предки какой-то сладкой деревяшкой, ночной фиалкой и немножко прелыми листьями и свежей майской травой. Я давала понюхать платочек Аркашке Иванченко, и мы договорились, что летом возьмем лопатки и пойдем откапывать ароматных предков с их золотом на тот самый кучгур, который и был самым настоящим курганом.

Были там еще духи про Крым – «Бахчисарайский фонтан», пахнущие приправами и розами, была моя любимая «Золушка», выпущенная ленинградским «Северным сиянием», которая пахла «Наполеоном» и немножко сиренью, была «Красная роза» и очень вонючие «Вечер» и «Торжество». Это самое «Торжество», по уверению Мирры, пахло церковью, страшно нравилось моей маме, а я почему-то боялась и невзрачной серенькой коробочки, и невероятно тяжелого и устойчивого запаха, которым можно было забить любой аромат в доме.

Но для Равили Мирра выбрала особенный подарок. Она поменяла у торговки на базарной «туче» несколько флаконов новых духов на малюсенькую бело-голубую коробочку с непонятным названием «Клима», про которую сказала, что это настоящая Франция, стоящая аж целых 27 рублей! Так как коробка была плотно запакована в целлофан, понюхать ее мне не удалось.

Для моей мамы Мирра отложила известные всему Союзу польские духи «Быть может». Их нежный кисленький и чуть-чуть жасминовый аромат назвали в честь популярной песни из репертуара народной артистки СССР Капитолины Лазаренко (примы советской эстрады 1950–1960-х годов, любимицы сталинского генералитета, Никиты Хрущева и даже Брежнева), которую она записала с оркестром Эдди Рознера, ее дирижера и любовника. Слово «любовник» было взрослое и запрещенное, но Мирра знала, что я умею хранить секреты.

А еще у Мирры в шкафу на полках стояли нераспечатанные коробочки с пудрой «Восток», «Бархатистая», «Балет», «Красная Москва», «Эллада», «Сказка», «Маска», «Камелия», «Шипр» и другими. Они пахли одинаково конфетно-приятно, а по цвету отличались. Самым дефицитным был цвет «рошель» – розовато-кремовый, а не белый, желтый или розово-кирпичный, как у остальных.

И хотя зарплата у Мирры была небольшой, как она сама говорила – «курам на смех», все эти женские бутылочки, баночки и коробочки, периодически относимые на «тучу», позволяли моей взрослой подружке быть жуткой модницей, а летом обязательно ездить в Крым на целых две недели. Миррочкины каникулы злая баба Рекунэнчиха называла каким-то некрасивым и злым словом «лядки». Зато сама Мирра возвращалась с этих «лядок» отдохнувшая, загоревшая, еще более красивая, чем всегда, и этим бесила и Рекунэнчиху, и других завистливых сплетниц.

Но я отвлеклась.

Ибо, несмотря на то, что проводы Равили являлись для меня событием значимым, гораздо важнее был приближающийся Новый год, беспрерывное катание на аттракционах специальных «зимних городков», которые у нас устраивали по всему городу, а также, конечно, подготовка к главному утреннику года. В этот раз мне опять предстояло быть на нем Снежинкой. Но не простой, а главной. Главнее, чем Снежинка Марики Иванич, нашей первой красавицы, поскольку мой стих был на 2 куплета длиннее!

Платье мне сшила бабушка Аня, а вот украшать его взялась Анна Ароновна. Мы с ней разобрали старинные елочные бусы, и она расшила перламутровыми бусинами весь лиф платьица. Еще она достала из своего комода тряпицу с голубым стеклярусом и украсила им пышные фонарики рукавов. Жутко накрахмаленную балетную пачку и сделанную дядей Борей из белого ватмана корону украшали дополнительно. Сначала на край подола и на корону наклеили пышные хлопья белой ваты. Затем дядя Боря аккуратно разбил в газете и истолок почти в пыль два замечательных елочных шара – серебряный и лазурно-голубой. Потом в ход пошел прозрачный канцелярский клей из пульверизатора и лак для волос. Вата пробрызгивалась клеем, посыпалась искрящимися брызгами елочного стекла и заново поливалась из баллончика лаком «Прелесть». Наряд получился волшебной красоты, и я уже не могла дождаться 30 декабря, чтобы надеть его поскорее.

– Стихотворение помнишь?

– Да!

– Не опозоришься, как два года назад?

– Нет!

Дядя Боря захохотал:

– Эх, внучка, что ни говори, но своими «суки-ями» ты тогда нас всех сразила наповал.

Я надулась. Подумаешь, каждый ребенок может попутать. Мне тогда вообще должны были все простить. Я же болела! И стишок мне передала Лида Романовна написанный от руки. А я только книжки да газеты читать умела. Вот и нафантазировала историю про «цыпку» там, где прочесть ее закорюки не сумела: «Ах попалась, цыпка, стой! Не уйдешь из сети. Не расстанемся с тобой ни за что на свете! Нет, не пустим, цыпка, нет! Оставайся с нами. Мы дадим тебе конфет, чаю суки-ями»…