Рецепты еврейской мамы

Но мама, словно под гипнозом, открыла дверь кладовки, загремела там тазами и ведрами, задвигала стремянкой и наконец появилась в дверях, держа перед собой наперевес мои алюминиевые саночки с примотанным к ним тощим матрасиком в полоску и оранжевым байковым одеяльцем, которым надо было обязательно укрывать ноги.

– Ну? Что стоишь? – подмигнула мне Равиля. – Быстро надевай шубу, шапку, сапоги и вперед!

– Вы уверены? – уточнила я.

– На все 200 процентов! Как в нынешнем урожае хлопка!

Мы выходим в наш просторный двор, который благодаря падающим снежинкам совершенно преобразился и из привычного и любимого стал похож на картинку из кинофильма про «Вечера близ Диканьки»: большая луна, светящиеся окошки, искрящиеся белые деревья, кусты, качели, горки.

– Ну, видишь! А ты кататься не хотела!

Равиля, пыхтя, наклоняется, развязывает бечевку, стягивающую санки и матрасик, качая головой, прикидывает размер веревочки, за которую принято тащить саночки (она слишком коротка для нее), привязывает к веревке бечевку и победно улыбается:

– Карета подана!

Я завороженно смотрю на огромную, незнакомую до сегодняшнего дня женщину и послушно сажусь в санки.

– Ну, держись! И-го-го! – и Равиля резким тяжелым галопом припускает по тротуару. Тонюсенькая простынка снега еще не дает нужной сцепки, санки визгливо орут на всю улицу, алюминий царапает асфальт, но бешеный напор моей «лошадки» позволяет нам развить приличную скорость. Я помимо воли начинаю улыбаться.

– Инкаааа! А я?!! А мне можно с вами?!!! – это орет во все горло заметивший нас Аркашка Иванченко.

– Прыгай к барышне! – милостиво разрешает Равиля и даже не замедляет ход. Мне кажется, что даже если все мои друзья сейчас каким-то чудом сядут со мной в одни сани, она даже не поморщится и не заметит. Аркашка плюхается прямо мне на ноги и вертляво крутит тощей попкой, устраиваясь удобнее:

– Ух ты! Зыковски! А мне мамка не разрешила санки взять, сказала, что только придурки по перваку ездят. А давай до кучугура?

– Давай! – кричу я во все горло. – Равиля, давай до кучугура!!!

– Что такое кучугур? – спрашивает на бегу наша тяжелая лошадь.

– Вот странная. Кучугур, он и есть кучугур, – хохочет Аркашка. – Разве ты русских слов не понимаешь?

– Тетя Равиля сегодня приехала из Ахшаб-Ада. Ад – это такое место, где черти жарят плохих людей. А Ахшаб-Ад, наверное, пригород…

Я говорю достаточно тихо, но Равиля слышит.

– Ах ты ж моя хорошая, моя сладкая. Я вот расскажу бабушке, какие плохие слова говорит советская девочка, уж она тебе задаст!

– Не задаст! Бабушка говорит, что я ее кислород!

Наша упряжка внезапно резко тормозит и даже терпит крушение. Обернувшаяся к нам Равиля не заметила, как на всем скаку врезалась в бредущего из продмага Бориса Абрамовича, и, конечно, сшибла его с ног. Борис Абрамович летит в одну сторону, авоська с кефирными бутылками в другую, а мы с Аркашкой оказываемся выброшенными прямо на каракулевый воротник Равили.

– Эй, все целы? – хлопотливо отряхивает и оглядывает нас Равиля. – Мужчина, вы как?

– Что-то не очень. Похоже, сударыня, я подвернул ногу. А возможно, и сломал ее, при моем-то еврейском счастье.

Огромная, словно скала, женщина охает, сметает нас со своих рукавов, как Царевна-лягушка метала лебедей в сказочное озеро, и в один прыжок оказывается возле Бориса Абрамовича вместе с санками:

– Ашкенази, брат? Бухарская я, Равиля я, из Ашхабада к Анне Георгиевне, на повышение квалификации, – лопочет испуганная женщина и добавляет несколько слов на непонятном языке. Непонятном для Аркашки. Сама-то я прекрасно знаю, что это их таинственный еврейский. Она словно перышко подхватывает дядю Борю на ручки и втискивает в мои санки. Ноги его она тоже поджимает, чтобы они не волочились по дороге, и это вызывает у дяди Бори новый приступ охов и ахов.

– Куда везти?

– Туда! – Борис Абрамович белее снега, весь какой-то потный и еле шевелит рукой.

– Мы покажем! – орет Аркашка, срываясь в галоп впереди меня.

Через полчаса мы все пьем чай на кухне у Анны Ароновны. От дяди Бори только что уехала карета «Скорой помощи». Старенький доктор в просторном белом халате с вышитым красным крестиком на кармане, надетом поверх кусючего мехового жилета, который бабушка Лида называла «собачьим», внимательно осмотрел ногу Бориса Абрамовича, туго забинтовал ему ступню и сделал укол большим стеклянным шприцем, который он достал из красивой блестящей кастрюльки. Я знала, что Мирра называет такие кастрюльки «стерилизаторами». Она даже обещала мне когда-нибудь принести в подарок с работы списанный негодный стерилизатор. Шприц, правда, без иголки, у меня уже был. И я с упоением лечила им кукол. Еще один укол пришлось делать Равиле. Она так разволновалась, что у нее подпрыгнуло какое-то давление. Наверное, это давление подпрыгнуло еще раньше, когда она скачками бежала к подъезду Анны Ароновны. И хотя я не знала, где это давление находится, но предполагала, что в груди: под атласным ярким платьем Равили гигантские груди, размером каждая с мой глобус, просто ходили ходуном.

Но после уколов все успокоились. Борис Абрамович задремал в кресле-качалке, уютно устроив свой забинтованный «вывих» на моем любимом пуфике. Верный Плюмбум сидел у ног хозяина и грозно ворчал, когда кто-то приближался к креслу. Странно, но вот на доктора суровый и верный пес даже не пикнул! Равиля заняла половину кухни Анны Ароновны, аппетитно потягивая чай из красивого синего блюдца и с любопытством слушая рассказы моей старшей подруги о том, какая я умная и сообразительная девочка, как я замечательно печатаю на машинке рецепты для мамы, сколько уже знаю из истории нашего города, государства и – «вы не поверите!» – нашего еврейского народа.

– А почему ее это так интересует?

– Ее все интересует. А я с удовольствием делюсь. Знаете, когда-нибудь эта девочка станет большой, выучится в университете и, возможно, вспомнит истории, которые мы с Борухом ей рассказывали. Сейчас же, вы знаете, эта тема не приветствуется. Но, возможно, при коммунизме…

– А вы верите в коммунизм?

– Это что, провокация? Вы же приехали к бабушке нашей Инночки, значит, вы обязаны верить в коммунизм и светлое будущее.

– Нет, ну я-то верю. Хотя не возражала бы, чтобы историю нашей семьи тоже кто-то записал, запомнил и потом рассказал потомкам. В том самом светлом будущем. Наша семья тоже непростая. Моя мама – Мириам Савельевна – прямой потомок легендарного Джуры Игланова. Я, надеюсь, в этом доме можно говорить откровенно?

– Ой, этот дом уже столько всего слышал и не выдал, что здесь можно синагогу открывать.

– Нет! Вы не поняли. Джура Игланов – самый могущественный бухарский еврей, владелец огромных хлопковых плантаций и фабрик, говорят, что в 1911 году, когда моего предка русские губернаторы изгоняли из Мерва в Иран, состояние Игланова насчитывало 2 миллиона царских рублей!

– А как же вас-то не изгнали?

– Моя бабка, дочь Джуры Игланова, в то время вышла замуж за другого бухарского еврея, который ладил с местными властями. Он был племянником раввина Резника. Вы не поверите, но бабушка мне рассказывала, что в ту пору, хотя повсюду была тотальная безграмотность, наши ашкенази отличались образованностью, занимались общественной работой, были на виду. В Красноводском уезде, где они тогда жили, в 1882–1907 годах поселилось 17 ашкеназских семей. Так вот 11 глав этих семей имели ремесленные свидетельства или дипломы, трое – высшее образование…

Мы с Аркашкой строили на ковре крепость из подшивок журналов «Наука и жизнь» и «Роман-газета». Слушать Равилю было не очень интересно. Она не умела рассказывать так страшно, как Мирра, и так загадочно и красиво, как Анна Ароновна.

– А много у вас наших? – спросила Анна Ароновна. – И как оно там все устроилось?

– Да по-разному. Но бухарские евреи, согласитесь, известны далеко за пределами Туркменистана. В революцию евреи-большевики и левые эсэры приняли самое активное участие в установлении на территории современного Туркменистана советской власти. Это многих из наших предков и спасло. По линии маминой двоюродной сестры был такой вояка – Мойша Фельдман, артиллерист, член ВКП(б), – так его вообще избрали комендантом крепости Керки. Но вообще-то говоря, основная масса семей в революцию уехала. Кто в Персию, кто в Афганистан. Настоящие выходцы из Мешхеда сохранились лишь в Мерве, Байрам-Али и Иолотани. Я сама, чего уж там, наполовину туркменка. Папа мой, Абдулла Бердымухамедов, на маме женился из-за приданого ее. Зато мама его любила – ни в одной книжке не описать!

Я тут же навострила уши. Наконец-то взрослые стали говорить о чем-то интересном. Равиля потянулась за новой порцией чая, жестом руки попросив Анну Ароновну не беспокоиться. Ей не нужно было вставать, чтобы снять с плиты зеленый пузатый чайник, долить кипятку в заварной чайничек и тут же все вернуть на свои места. Поболтав чай в чашке, она вылила его на блюдце, поместила в центр блюдца кусок плотного белого рафинада и продолжила рассказ:

– Папа был у меня самый красивый в Мерве. Вы видели фильм «Свинарка и пастух»? Молодого Зельдина помните? Так вот, мой папа был во много раз красивее. Рост – почти два метра, талия – как у Гурченко, плечи – как у Жаботинского, брови – как у Леонида Ильича…

Я тихонько захихикала и заметила, что Анна Ароновна тоже улыбается краешком губ. По телевизору я видела богатыря Жаботинского, и никак не могла представить его с рюмочной талией самой красивой девушки из «Карнавальной ночи», а извивающиеся, словно гусеница, и сросшиеся на переносице черные-пречерные брови самой Равили подсказывали мне, что красоту мы понимаем по-разному. Для меня самым красивым был Иванушка из фильма про Варвару Красу, ну, и немножко Сашка Калашников из нашей старшей группы садика «Ручеек».

– А как папа готовил? Боже, как он готовил бухарский плов! При этом рецепт был мамин, ашкеназкий, «ош в мешке», но папа делал его фантастически. Весь двор гулял!

– Кстати, что ж это я! – засуетилась Анна Ароновна. – Все чай да чай. А вы же с дороги. Анна Георгиевна когда еще придет, так что давайте-ка я вас своим мафрумом угощу. Вы любите мафрум?

– В детстве любила. Мама и бабушка его чудесно готовили. А я уже забыла.

– А я вам рецепт дам. Вон Инночка сейчас и напечатает. Иннуля, ставь машинку, заправляй бумагу, а я пока все разогрею. Что бы мне раньше-то догадаться. Ай-яй-яй…

Анна Ароновна запричитала и засуетилась, перебегая от кухни к балконной двери, пытаясь обогнуть бесконечную Равилю и протиснуться к духовке. Через десять минут по коридору поплыл божественный аромат чего-то пряно-кисленького и еще печенного на костре. Мы с Аркашкой определили печатную машинку прямо на пол, а на журнальный столик я сама принесла и поставила две большие суповые тарелки с петухами на дне, чтобы побольше угощения поместилось. Вот до чего вкусно пахло! Еще через час, сытая и довольная, я допечатывала рецепт:

Мафрум от Анны Ароновны

Это особый фаршированный еврейский картофель. Сначала скажу о фарше, потом посчитаете сами, сколько нужно картофелин (крупных и круглых).

Для фарша берем стакан прокрученной говядины, 1 луковицу, 1 чайную ложку зиры, 1 зубчик чеснока, горсть нарезанной петрушки, соль, молотый черный перец и корицу – по вкусу (по щепотке) и 1 сырое яйцо. Еще нам нужно будет взять для кляра 3 столовые ложки муки, 3 столовые ложки воды, 1 сырое яйцо и соль. Для соуса покупаем консервированные в своем соку очищенные томаты (800 граммов), берем 1 крупную луковицу, 3 зубчика чеснока и по половине чайной ложки молотого перца чили, молотого красного сладкого, зиры и соли.

Картошку (размером с женский кулак) моем, не чистим, обрезаем у нее «жопки» и режем на трехсантиметровые круглые шайбы поперек. Каждую шайбу прорезаем еще пополам, но не до конца, как книжку. Внутрь книжки будем класть фарш.

Для фарша смешиваем все ингредиенты, прокрученные на мясорубке с яйцом и специями. В мисочке смешиваем воду для кляра, муку, яйцо и соль, получая тесто. В каждую «книжицу» из картошки вкладываем по 2 чайные ложки фарша, окунаем мафрумы в кляр и обжариваем по 5–7 минут с каждой стороны на сильном огне на растительном масле. Обжаренные мафрумы кладем в казанок, раскрытой частью «книжки» вверх. В той же сковороде обжариваем луковицу, заливаем консервированными помидорами (их толчем толкушкой или режем кубиками), добавляем чеснок и специи и тушим 10 минут. Выливаем соус на мафрумы так, чтобы они все были им покрыты. Если соуса мало, доливаем кипяток и добавляем чуть-чуть растительного масла. Тушим на среднем огне 40–50 минут под крышкой. Очень вкусно!

На следующий день была суббота. И эта суббота совершенно отличалась от всех предыдущих. Во-первых, наша огромная квартира превратилась в настоящий Восточный Базар. На всех столах, подоконниках, даже на серванте и в бабушкином кабинете стояли тарелки, подносы, пиалы и мисочки со всевозможными фруктами и сладостями. Многие из них я видела впервые в жизни и, уж конечно, не пробовала. Одной халвы Равиля привезла видов шесть! А всяких сушеных фруктов, глазированных в белом и черном шоколаде, в карамели, в сахарной пудре, в кунжутных семечках, собранных в букеты и связки, источающих дивный аромат, но совершенно не пачкающих руки, было вообще не счесть. А еще повсюду висели разноцветные атласные платья и халаты восточной расцветки, лежали отрезы шелка, парчи, гипюра и других волшебных тканей, про которые бабушка сказала, что это «дикая Азия», а Равиля засмеялась и возразила, что это все ничтожные тряпки для нарядов маленькой, но прекрасной принцессы. Принцессой была, видимо, я. Я и не возражала бы, особенно если бы мне разрешили отрезать от каждого рулона по маленькому клаптику для шитья платьев любимой кукле Тане.

Изначально планировалось, что Равиля будет жить во время своей командировке, как и все бабушкины партийные гости, в обкомовской гостинице. Но как-то так получилось, что каждый день она задерживалась у нас допоздна, оставалась ночевать, поэтому через три дня о гостинице уже никто и не заикался.

И я тоже была рада. Каждый вечер мы с Равилей и Аркашкой ходили кататься на санках на большую городскую горку, благо снега выпало достаточно, и он не таял, а каждое утро та же Равиля с гиканьем и свистом отвозила меня на санях в садик. Мама, например, никогда этого не делала. Она считала, что утренняя прогулка пешком положительно скажется на моем здоровье и аппетите. Кстати, с мамой Равиля тоже чудесным образом подружилась. Хоть у них и была большая разница в возрасте, но сердобольная Равиля сразу поняла, что мама в нашем гостеприимном доме на положении сиротки – бабушка жестко контролировала и ее поведение, и ее обязанности, и ее подруг, и тем более друзей мужского пола.

– Ой, Люська, замуж бы тебе… Что я, не понимаю, что ли? Молодая, красивая, умная, с дочкой прекрасной, сноха секретаря обкома… Не невеста – мечта. Что ж тебе со свекровью век во вдовах вековать? Я бы тебя к нам в Ашхабад вмиг сосватала, даже Анны Георгиевны не испугалась бы. Но у нас опасно. Это меня и мою семью все боятся, а вообще-то у нас там средневековье и полный мрак. Официально все по одной жене имеют, а так-то у каждого по кишлакам и аулам еще по две-три сидят. И хорошо, если муж толковый, из наших, из партноменклатуры. Эти хоть на работу жен не гоняют, да не стравливают между собой. Но если кто попроще, да если свекровь сучка, – то совсем беда. И в мечеть ходить будешь, хоть у нас все на бумаге атеисты, и рабыней для семьи мужа станешь. Так что лучше у вас мужа поискать…

– О чем вы, дорогая Равиля? Какой муж? Анна Георгиевна этого не допустит никогда в жизни.

– Ну, знаешь, она тоже не вечная. Не всегда по-ее будет. А захочет, чтобы в старости ей кто стакан воды подал, – должна с тобой договариваться.

– Да мне и самой ее не бросить. Ведь троих сыновей похоронила, троих мужей потеряла. Разве такой судьбе позавидуешь? Вот разве что Инка у нее свет в окошке. Ладно, ступайте на ваших санках кататься, а я ужин к приходу свекрови готовить буду. Иннулька мне вчера от Анны Ароновны новый рецепт принесла. Эсикфлейш какой-то. Не пробовали?

– Спрашиваешь?! Это просто пальчики оближешь! Лучше эсикфлейша может быть только цимес из домашней куры. Но это я тебе потом расскажу. А для эсикфлейша отбери из чернослива, что я привезла, самый пузатенький, глянцевый. Я еще урюк кладу. Но не знаю, как оно в твоем рецепте указано. Кстати, для приворота мужчин – самое подходящее блюдо. Все там их любимые компоненты находятся и очень мужское естество бодрят…

– Ну, с этим у нас не густо… Все мужчины в доме – ты да я, да мы с тобой. Ладно, ступайте! Спасибо, что грудинку на рынке хорошую выбрали…

Эсикфлейш от Анны Ароновны

На 1 килограмм говядины (лучше грудинки, с жирком) нужно взять 200 граммов чернослива без косточек, 100 граммов сладких имбирных или ржаных пряников, 2 луковицы, 5 столовых ложек без горки томатного пюре (или 3 ложки томатной пасты), 4 столовые ложки лимонного сока, 1 столовую ложку сахара, 2 свежих перчика чили (без семян), 4 столовые ложки растительного масла, по половине чайной ложки зиры, корицы, черного молотого перца и натертого на терке чеснока, 2 бутончика гвоздики, соль по вкусу.

Мясо режем на крупные куски (в половину пачки сигарет), разогреваем в казанке масло и обжариваем мясо без соли до румяной корочки. Добавляем лук и жарим еще 5 минут. Добавляем все специи и чили, кладем чернослив, разрезанный пополам, солим, сбрызгиваем лимонным соком и жарим на медленном огне 15 минут. Закладываем томатную пасту и чеснок, перемешиваем. Мелко разламываем пряники и добавляем их к мясу. Еще раз солим, добавляем сахар и заливаем эсикфлейш водой так, чтобы она полностью покрыла содержимое. Тушим примерно 1 час под крышкой на медленном огне. За это время пряники растворятся, зато соус благодаря им станет приятно-густым и очень ароматным. Подаем, посыпав зеленью.

Еще у подъезда Анны Ароновны я поняла, что в этот вечер произошло что-то необычное. Саму ее мы встретили буквально на выходе из двери, раскрасневшуюся, нарядную, с легкой блуждающей улыбкой. Мне всегда до ужаса нравился ее легчайший, ажурный, невесомый пуховый платок, который она очень ловко накидывала на кокетливую меховую шапочку, теперь же шапки не было, платок сбился почти на затылок, а старенькая плюшевая шубка была застегнута не на все пуговицы. В руках Анна Ароновна крепко сжимала большую хозяйственную сумку и старенький шевиотовый кошелек.

– Куда это вы так спешите? – притормозила наши сани Равиля.

– Ой, господи, с праздником, милые! С Ханукой. Только что позвонил Савелий Моисеевич из скупки, сказал, что кто-то сдал на комиссию настоящую серебряную ханукию. Безумно дорого, но Борух всегда так мечтал о ней. Мне ее отложили на полчаса, думаю, что успею. А вы заходите вечерком в гости, я вас латкесом угощу, да и пончики успеем сделать.

– Вот же, голова садовая! – хлопнула себя по лбу Равиля. – А и верно, ведь Ханука сегодня начинается!

– Это, что ли, еврейский Новый год? – догадалась я.

– Нет! Но это то, что евреи всего мира отмечают именно в эти дни, на месяц раньше обычного Нового года.

– Как ударники социалистического труда? Пятилетку раньше срока?

Равиля уперла руки в необхватные бока и расхохоталась на весь двор:

– Анна Георгиевна может собой гордиться! Она таки вырастила достойную смену.

– Ну и ничего смешного, – надулась я. – Анна Ароновна, а пуще того дядя Боря, мне всегда все интересно про еврейцев рассказывают. И совсем даже не смеются. И Мирра однажды рассказала про кашрут и про убийство чистых животных. Только ей от бабушки влетело. Вот не буду с вами больше на санях кататься. Сами себя катайте. А я пойду к дяде Боре и все у него узнаю!

– Да не горячись ты, деточка.

– Сами вы деточка!

– Ну все, тихо, спокойно. Давай твоего кавалера домой отвезем и пойдем тоже что-нибудь к Хануке приготовим. А то нас сегодня вроде как в гости позвали, а мы с пустыми руками.

– Никакой Аркашка не кавалер! – топнула ногой я.

– Не, не кавалер, – неохотно подтвердил мой приятель. – У нее Сашка Калашников кавалер был, пока он Маринку Иванич за домиком не поцеловал.

– А ты – ябеда-корябеда! – я готова была разрыдаться от стыда и досады.

– А ты, а ты… попой нюхаешь цветы! – выдал самую язвительную из всех ругательных присказок Аркашка, но тут же передумал ссориться, стянул с руки заскорузлую от снега варежку и протянул мне озябший мизинец. – Давай лучше мирись-мирись…

– Ну давай, – согласилась я, передумав рыдать. – Только я домой не хочу. Я еще не нагуленная. Айда сами, без санок, на горку? Там Рахубовские и Уманские на почтовых фанерках катаются!

– Ладно, – не стала спорить Равиля. – Но чтобы к семи часам дома были как штык! Нам еще переодеться нужно в нарядное. Праздник все-таки.

Пока взрослые будут готовиться зажигать самую первую свечку на новенькой старинной ханукии, купленной Анной Ароновной, я успею вам рассказать сказку про Хануку, которую сочинила ближайшей ночью, аккурат после праздника, а утром даже отпечатала на машинке.

Давным-давно в некотором царстве, в тридевятом государстве, а если точнее, то аж во втором веке до нашей эры, греки решили, что править миром должны не еврейские боги, а их, греческие. Тетя Аня назвала это непонятным словом «искоренить иудаизм». Наверное, они считали, что иудаизм – это сорняк и его надо искоренять тяпкой. Но тяпки у них не было, поэтому греки хитростью пробрались в старинный город Иерусалим и начали обманывать коренных жителей. Они их вкусно кормили, красиво одевали, дарили им всякие подарки и мороженое, чтобы жители поверили, что их греческие боги гораздо сильнее и главнее иерусалимских. Как всегда, нашлись предатели и поверили грекам. И стали жить-поживать, добра наживать и хвалить греческих богов. Но настоящие иерусалимцы создали партизанский отряд. Они готовы были умереть, но не дать искоренить своих настоящих богов! Пришли они на самый высокий холм, а на этом холме стоял самый прекрасный храм, и решили занять в нем оборону. Они знали, что в этом храме есть еда, и масло, и огонь. Но коварные греки и тут их обманули. Они все разрушили в храме. Там было пусто и холодно, и только в самом уголке глубокой пещеры валялась бутылочка с волшебным маслом для святого огня. Этот огонь был нужен, чтобы прогнать злых волшебников и искупить вину перед иерусалимскими богами. Но по заклинанию огонь должен был гореть восемь дней, чтобы люди сумели приготовить новое масло, добыть еду, накормить детей и стариков. А бутылочка, которую они нашли, была просто крошечной, просто кувшинчик-с-пальчик. Погоревали храбрые евреи, но огонь зажгли. И свершилось чудо. Огонь не гас ровно восемь дней, и герои успели сделать все: и масло сварить, и еду, и храм отремонтировать, и греков прогнать со своей земли. В честь этих героев и этого чуда чудесного, теперь каждый год евреи всего мира празднуют Хануку – восемь дней света и подвига!

Честно скажу, я не очень поняла, почему на Хануку надо есть именно пончики и картофельные оладьи, но в этом я разберусь как-нибудь позже.

Зато мне очень понравилась игра, в которую нас научил играть дядя Боря. Он наклеил на деревянный кубик с каждой стороны буквы Ч, В, П, Т (по букве на сторону). Мы кидали кубик по очереди и записывали выпавшие буквы. Нужно было, чтобы буквы выпали в определенном порядке: «Чудо великое произошло там». Первым выиграл Аркашка. Ему долго аплодировали и сказали, что это замечательный знак и в наступающем году у него произойдет какое-то важное событие. Оно и произошло. Когда Аркашка откусил большое зеленое и хрумкое яблоко, у него вылетели сразу два верхних зуба. Он очень расстроился, даже расплакался, но потом ему дали денежку, которую дарят всем детям на Хануку, и он пошел домой спать. А я напечатала рецепты латкес и пончиков и уснула прямо у пишущей машинки. Так что Равиля несла меня домой уже спящую…

Латкес от Анны Ароновны

На самом деле эти картофельные оладьи прекрасно знают во всем бывшем Советском Союзе под разными названиями – от картофельных задирок до драников. Однако есть у латкес и свои хитрости.

Для 20 штук берем 5 очень крупных картофелин, 1 крупную луковицу, 50 граммов молотых сухарей или молотой мацы, 3–4 свежих куриных яйца, соль и молотый черный перец – по вкусу, половину стакана растительного масла.

Картошку чистим, моем и кладем в холодную воду на 30 минут. Быстро трем на самой мелкой терке и максимально сильно отжимаем через марлю (лучше попросить мужчину). Так же, на мелкой терке, трем лук и добавляем его к картошке. Кладем яйца, сухари, соль, перец, тщательно перемешиваем.

Разогреваем на сковородке растительное масло и столовой ложкой выкладываем оладушки. Жарим латкес с двух сторон до золотой корки. Подаем латкес со сметаной или протертым яблочным пюре, немножко присоленным. Для детворы можно добавить в латкес яблочко или морковь, для любителей острого – чеснок, но все в умеренных количествах. Картошечка должна оставаться главной!

Особые творожные пончики суфганиёт от Анны Ароновны

Будут еще и обычные, которые мне и Аркашке нравятся значительно больше, ибо их нам давали не штучками, а кульками!

Для творожных берем 5 стаканов муки, 250 граммов жирного творога, 2 стакана сахара, 5 яиц, 1 пачку маргарина, половину чайной ложки соды, половину чайной ложки соли, сахарную пудру по вкусу, растительного масла – малюсенькую кастрюльку.

Творог смешиваем с содой, затем растираем с яйцами. Добавляем растопленный маргарин (или сливочное масло), сахар и соль, хорошенько все вымешиваем. Постепенно всыпаем муку, продолжая замешивать тесто. Оно должно получиться достаточно крутым.

Раскатываем тесто в пласт толщиной полтора сантиметра, чашкой или стаканом вырезаем кружочки и делаем пальцем в них дырочки. Масло разогреваем в кастрюле до появления характерного дымка и жарим в нем пончики до золотистого цвета. Выкладываем суфганиёт на полотенца, а перед подачей посыпаем сахарной пудрой.

Анна Ароновна чаще, чем эти ханукальные суфганиёт, жарила обычные пончики. Их обожал весь двор. Хоть с начинкой, хоть без. Вот вам рецепт ее классических пончиков. И это правда самый простой рецепт традиционного еврейского блюда, с которым справится даже школьница.

Пончики от Анны Ароновны

Берем 2 стакана муки, 2 стакана теплой воды, половину стакана сахара, полтора пакетика сухих дрожжей (или две трети брикетика свежих), четверть чайной ложки соли, много сахарной пудры, а еще повидло и растительное масло. В масле будем жарить, повидлом начинять.

Во всем количестве теплой воды разводим дрожжи и сахар, даем постоять 5 минут, добавляем соль и постепенно всыпаем муку, размешивая так, чтобы не было комочков. Тесто оставляем на полтора часа, чтобы оно подошло. Тесто будет полужидким, это не страшно. В кастрюле нагреваем растительное масло до дымка и столовой ложкой выкладываем в него кусочки теста. Жарим до золотистого цвета. Вылавливаем пончики шумовкой, выкладываем на полотенце, посыпаем сахарной пудрой. Но еще вкуснее надре́зать горячий пончик аккуратно ножом и вложить туда половинку чайной ложки кислого повидла. Такие пончики – «с повидлой» – обожал весь наш огромный двор!

Однако я отвлеклась на рецепты и не договорила, точнее, не досказала о самом волшебном мгновении волшебного первого дня Хануки. Анна Ароновна принесла-таки из скупки ханукию, или менору – особенный подсвечник для 9 свечей. Нам с моим приятелем позволили вставить в нее аккуратно свечки и зажечь центральную, главную свечу. От первой свечи, по очереди, теперь каждый вечер, когда взойдут звезды, мы с Аркашкой будем зажигать по одной свечечке. И их будет видеть весь двор, ведь ханукию Беренштамы поставили прямо на кухонный подоконник. Мне очень хотелось дождаться, пока красивая свечка догорит, но тетя Равиля пообещала, что обязательно привезет мне в следующий раз из Ашхабада такую красивую штуку, и я дала себя уговорить отправиться восвояси. А еще она сказала, что наш двор «засиделся». И что его надо «как-то расшевелить». Узнав, что летом мы часто собираемся все вместе на шашлык, на печеную картоху и просто так песни попеть, Равиля договорилась с Миррой, моей бабушкой и Анной Ароновной, что в последний день Хануки она угостит всех соседей настоящим еврейским бухарским пловом. Утром мы с ней пойдем на рынок искать подходящий казан…

Однако утром все пошло совсем не так, как запланировала Равиля. Утром в дверь нашей квартиры позвонил дядя Вова Кот и сказал, что он свою Ленку, а «до кучи» еще и остальных дворовых спиногрызов может взять на речку, на своем легендарном велике-тандеме, которого больше ни у кого в целом городе не было, чтобы его самодеятельные конечки опробовать. Дядя Вова работал на заводе, и из каких-то заводских деталей и нескольких веревочек тачал смешные накладные коньки. Коньки походили на санки, были на двух низких, но острых полозьях, имели пяточку и упор для носка. Они прекрасно крепились на валенки любого размера, вот только кататься на них во дворе было негде. Каток в нашем южном городе никто не заливал, тротуары и дорогу у дома дворник чистил отменно, да еще и посыпал их жужелкой – отработанным углем из котельной. Старшие дети ездили во Дворец спорта или на Днепр, вставший совсем недавно. А вот малышат дядя Вова решил отвезти на другую речку – Молочную, что текла в двух кварталах от нашего двора.

– Володя, а это не опасно? – мама сразу заволновалась. – Туда же вода из заводской котельной стекает, боюсь, что лед некрепкий совсем.

– Та шо ты, шо ты! Ой, Людмыла, шо там той ричкы? Як добрэ розбижатыся, то й пэрэстрыбнуты можна. Та й нэ одни воны будуть. Я ж дывытымусь…

– Мамулечка, ну мамулечка! – заканючила я. – Я честное слово буду вести себя хорошо. Разреши мне на речку, а?

«Малышни» набралось шесть человек. Рукастый дядя Вова сделал специальные сидушки-креслица на рамы, поэтому наш велосипед-тандем выглядел презабавно. Дядя Вова вел его за руль, словно норовистую лошадь, а на переднем багажнике, на заднем и между рамами яркими птицами-синицами сидела наша дворовая детвора, вся укутанная до невозможности, в перевязях пуховых платков, с обязательными косынками под меховыми шапками и варежками, пристегнутыми на резинку. На шее у каждой «птахи» болталось и весело переливалось на солнце ожерелье из сверкающих самодельных конечков.

Мы притормозили у довольно крутого берега – того самого кучугура, который мы с Аркашкой обещали показать Равиле.