Житие сестер обители Тёсс

А еще в этот год мне было даровано вот что. Если мне хотелось сказать и выучить что-нибудь, где имелось упоминание о делах любви нашего Господа, даже если я не успела об этом изречь ни единого слова, то всё мое сердце охватывалось столь сильною болью, что я была вынуждена нагибаться на него, не будучи долгое время в силах ничего вымолвить. И сие случается со мной довольно часто. И вот что еще: если я говорю что-нибудь о Господе нашем, то внутри так затрагиваюсь благодатию Божьей, что мне приходится умолкать, и я не могу проронить ни единого слова. Господу моему, несомненно, известно, что для меня невыносимо выслушивать и произносить какие-то речи и что если я позволю увлечь себя празднословием, то испытаю потом недовольство и немалое сожаление.

В этом же году мой любезный Господь послал мне Своего возлюбленного друга вместе с великой, мощной радостью и особенно обильной благодатью. Ее я испытывала, когда он давал мне священное тело нашего Господа. Он давал мне Его дважды, когда я пребывала в связанном молчании. Своей сладостной благодатью Бог изнутри меня приуготовил к тому, чтобы я приняла Его безо всяких помех и в божественной радости. Дав мне нашего Господа на святого Дионисия[751], друг простился со мной. В этот день я восприняла особо великую благодать. А когда возвратилась в себя, он уходил. Я же пожелала ему, чтобы Бог никогда не разлучался с его душой и его сердцем.

Затем молчание во мне увеличилось. Начиная молчать во вторник, ближе к вечерне, я проводила в молчании всю ночь напролет до первого часа. Так проходила каждая неделя до воскресения, а в конце [молчание продолжалось] до четырнадцати дней. И тогда меня скрутило, да так крепко, что я уж подумала: либо сие оставит меня, либо мне не протянуть четырнадцать дней. Сладчайший и искуснейший вязальщик Иисус Христос связал меня в те дни с такой силой, что у меня распухли руки и на них проступили трупные пятна. В те же четырнадцать дней ко мне вернулась речь. Наступил день святого Мартина[752]. И когда во время заутрени я лежала в постели, речь исчезла в великой радости, ведь всякий Адвент я проводила в обильной и могучей благодати.

В те самые годы, о которых я написала, мои Paternoster день ото дня увеличивались, а прошения мои умножались[753]. Да и благодать нашего Господа и присутствие Божие в них мощно у меня возрастало. Что мне хотелось узнать от Божией верности, на то при чтении Paternoster мне истиной Божией давался ответ. Особо в сомнении, сделать или оставить то или другое и явит ли Он в этом Свою благодать, мне приходит ответ: «Сколь мало может разделиться Мое Божество с Моим человечеством, столь мало Я могу разделиться с тобой в этом или в чем-либо другом». Мне также дается, что, о чем бы я ни захотела молиться, о том молиться у меня не выходит... Чудесным образом подается и то, что у меня возникают такие желания, какие прежде даже не приходили на ум. Но в сладости благодати, которую я чувствую, мне позволено уразуметь, что такова воля Божья. Я испытываю самую сильную, самую сладкую, доселе мне вовсе не ведомую благодать, когда вычитываю мои Paternoster и произношу пожелания, так что не могу о том написать. И ни одно сердце не может этого уразуметь, если только само не испытало сего. Меж тем мне в сердце приходит любовь, да такая, что от одного Paternoster к другому меня наполняет всё более сладкое наслаждение, а прошения моего Paternoster становятся настолько сильны, что при всяком из них я готова от чистого сердца отдать всю мою жизнь ради любви, которую Он нам во всём этом явил.

Но особенно сладостный дар Бог мне сообщил в любви любезнейшего ученика Своего, моего господина святого Иоанна. Едва я дохожу до напоминания о том, как господин мой святой Иоанн покоится на сладком сердце Господа моего Иисуса Христа[754], меня касается столь сладостная благодать, что я толком не могу вымолвить слова. Ну, а когда дохожу до упоминания о сладостном питии, какое сей пил и сосал из сладких грудей Иисуса Христа, то снова не умею вымолвить ни единого слова, сижу в радости и в томлении и охотно бы померла от любви. А если желаю, чтобы сие питие мне было дано вместе с ним, как он его воспринял, то опять умиляюсь, и мне требуется немножечко посидеть. Сие мне было дано в прошлом году, во время Адвента.

Ныне это усилилось. Когда я подхожу к тем же самым увещаниям и пожеланиям, то не могу [также] как следует вымолвить слова. Но они трогают меня глубже, и я сижу дольше. Мне сообщается сладостное, сокровенное наслаждение в Боге и столь мощное постижение истины, что когда открываются самые сокровенные вещи, коих я не желала, да и не могла пожелать, то я постигаю их в обилии благодати. И благодать эту никто не может мне дать, кроме единого Бога. Во мне возжигается пламя подлинно христианской веры, так что мне становятся понятны все вещи, каковые обретаются при Боге и истекают из Бога. Впрочем, вся моя сила и всё, на что я способна, — в Его любезнейшем человечестве, Его подлинном житии, а равно в Его сугубом священном страдании. И всё мое стремление жить и умереть — в этом, а больше нигде.

В моих прошениях я часто чувствую настолько крепкую и мощную благодать, что мне начинает казаться: я не сумею перейти от одного прошения к следующему, оставшись при этом в живых. Сердца моего достигают всею благодатною силой самые сладостные удары и сладчайшие прикосновения. Мне кажется, что из-за Его необузданной любви сердце мое вот-вот разорвется и растечется из-за Его сладостной благодати. И тогда-то Он поступает как опытный и искушенный любовник[755] и отымает у меня необузданность, чтобы слабое человечество могло это вынести. Временами со мною случается, что если я по неведению опасаюсь за мой человеческий разум, то до меня, как и прежде, доносится ответ: «Я — не похититель разума, Я — просветитель разума».

В моих прошениях мне дано знать о верном, неложном проповеднике нашего Господа, для которого я во всякое время желаю, чтобы Бог имел о нем отеческое попечение:[756] «Он есть истинная радость святого Моего Божества и надежный последователь святого Моего человечества — да насладится Мной[757] с херувимами и да созерцает Меня с серафимами». Item: «Я дарую ему Мое нежное человечество против всякой естественной грубости, Мою чистую, ясную жизнь против всех темных помыслов, коих не касалась Моя божественная благодать, и Мою пламенную любовь, коей всколыхнется посредством него всякое сердце, не знающее вероломства. Дарую для укрепления чистую истину, каковая его обучит пути, которым Меня из любви влечет и тянет к нему и на котором ему подобает исполнить Мою вечную славу. Завлеку его в дикое Единое Моего священного Божества, в каковом он себя самого из любви утратит во Мне; погружу его в священное зерцало святого Моего Божества, в каковом он ясно увидит Мою божественную славу, во образ, из какового пречисто истекла душа его; исполню на нем, что начертано: уничиженные да возвысятся[758], ибо Меня влечет и тянет к нему по причине его великого смирения». Item: «В чистой истине обретают Меня, пламенной любовью связуют Меня, усердным желанием принуждают Меня, в подлинной чистоте сохраняют Меня»[759].

Item nota:[760] «Меня томит и одолевает желание быть там, где меня не знает никто, кроме одного только Бога. Если бы на то была Божия воля, то и я охотно положила бы свою волю на это. Но я бы хотела, чтобы этого не знал ни один человек, исключая моего духовника, и чтобы, когда я умру, мне оставаться с нашим конвентом. Ибо Господу моему, несомненно, известно, что я охотно бываю среди сестер до тех пор, пока они мне не мешают. При этом я не помышляю ни о чем ином, как только об отрешенности[761] от всего и о том еще, чтобы Его любезнейшая воля исполнилась на мне ради Его вечной славы. Велико мое желание — пребывать возле Него в вечной радости. Но сей день всё еще не приходит! Будь на то воля Божья и будь в этом слава Его, то я охотно бы умерла». Затем мне снова дается: «Если бы мне предстояло прожить тысячу лет по воле Божией и ради Его вящей славы, я бы охотно исполнила то, что Он в этом мне уготовал».

Как-то раз стояла я перед распятием в хоре, и мне ужасно захотелось, чтобы Он забрал меня к Себе. Но мне было в ответ: «Не могу по твоей усердной молитве оставить того, что задумал сотворить с тобой по [Моей] великой любви».

Item как-то раз в святую ночь Рождества в меня была влита столь мощная, сладостная благодать, что она прошла у меня через все мои члены. И мне было открыто, что сие — то самое время, когда родился Господь наш.

Item другой раз я просила у нашей милой Владычицы, чтобы она мне помогла — дабы на мне запечатлелись пять знаков любви с тем ощущением, с каким они были запечатлены на великом господине святом Франциске[762]. Еще в сей день я молила ее, чтобы она помогла мне узнать, что за божественная радость была [у нее] с ее милым Младенцем. И тогда мне было ею весьма учтиво отвечено: «Ты просишь у меня о диковинном. Я даже не знаю, как мне с тобой поступить». Ответ сей я приняла со сладкой благодатью и немалою радостью.

Я много писала о благодати и благе, каковое сотворил со мной Бог; но что я оставила, и как ради Его любви поступала, и как жила, помышляя лишь о Его благодати, сие хочется мне приписать сокровенной Его благостыне. Ибо, воистину, признаю: я никогда не жила в соответствии с Его божественной благодатью, как по справедливости была бы должна, и в том, что я многого удостоилась, стоит видеть лишь Его великое милосердие. И вот что Он подал мне в Своей благостыне: я могу оставить все вещи, каковые желанны моему телу и могут быть для него вожделенны, в еде ли или в питье, во сне либо в другом удобстве для плоти, и всё ради любви. Я нередко просыпалась от сна, стоило мне только подумать, что больше уж не осталось времени здесь, в этой юдоли печалей. Пробуждало меня и великое желание послужить Богу, пока на то имеется время. Часто меня также подбадривала и Его благостыня: «Подымайся, еще ныне Я дам тебе особую благодать», иногда же: «Вставай, Я дам тебе то, чего не видело око, не слышало ухо и что не всходило на сердце человеку»[763]. Всё сие с любовью сообщается мне сладостным именем Иисуса Христа. И вот что лишило меня удовольствия от еды и питья: великая радость и изрядная сладость, какую я ощущаю от Бога и какую жду от Него в христианской любви — вечно вместе с Ним наслаждаться в Его божественном свете. Всё это позволяет мне уяснить истинная христианская вера. Она сообщается в истинном свете, светящем мне ради распознания истины Божией, влекущем меня в Божью любовь и хранящем меня в Его любезнейшей воле... Вот в чем вся моя сила и всё, на что я только способна: дражайшее человечество Господа нашего Иисуса Христа, Его нелживое житие, Его священные и достойные умиления страсти, отвратившие меня от всяких суетных украшений, сделавшие так, что я не могу их выносить ни у кого из людей. Думаю, что нас ничто не может украсить пред Богом, разве что благой нрав, совершенство добродетели да непорочная жизнь. Но неопрятности в облачении, еде либо питье, сего — моему Господу ведомо — я не могу выносить. Особая же радость и наслаждение у меня оттого, что ради моего возлюбленного Иисуса Христа я оставила все удовольствия, которые может дать этот мир, и прожила целых XXX лет без того, чтобы пригубить вина и принять омовение. В эти самые XXX лет моего тела и моей головы ни разу не касались ни вода, ни щёлок. Благодаря помощи Божией я от этого никогда не испытывала неудобства. Я также воздерживалась от рыбы и мяса. Особенное же удовольствие получала от фруктов разного рода. Но в сугубой радости мне было дано: «Да оставлю сие ради Возлюбленного моего!» Всё, что есть сладкого, — у меня было желание отказаться от этого, ради той сладости, какой я наслаждалась от Бога. А еще было желание лежать [в постели], сообразуясь с правилами нашего Ордена. Случилось же так, что мне по болезни сёстры подложили подушку. Когда после этого я принялась читать мой Paternoster, мной овладела тяжелая скорбь, а в скорби я различила словеса нашего Господа: «Пристало ль супружнице Иисуса Христа возлежать на пере? Будь она при смерти, ей не подобает обретаться на перьях». Тогда я поклялась на любящем сердце Христовом, что ни за что бы не совершила сего, если бы не понуждалась к сему повелением начальствующих надо мной.

Я пожелала от всего сердца, чтобы пречистая истина Господь мой Иисус Христос был совершителем, помощником и наставником всего моего жития. Мне прочитали о том, как долго Господь наш пребывал на земле. Это составило XII тысяч IIII сотни и еще XII дней. Меня посетило сокровенное желание читать всякий день по одному Paternoster подлинной жизни Христовой — за себя и за тех, для кого я хочу, как для себя самой, чтобы нам через посредство Его подлинной жизни простилось всё то, когда мы, по правде сказать, жили, не сообразуясь с нашей христианской и духовною жизнью. И на каждые пятьдесят Paternoster я повторяю молитву «Anima Christi sanctifica me»[764][765], прося у Его священных страстей такой силы, в какой мы сумели бы противостоять всякому злу в помыслах, в словах и делах, желая Его крепкой помощи, с каковой мы жили бы для чистой истины[766], а истина жила в нас. У меня есть также внутреннее желание записывать все прошения[767], какие мне даны — мощно и несомненно — верностью Божией. Прошения же начинаются так: «Молю тебя, всеблагое и желанное человечество Иисуса Христа, от силы Твоих священных страстей, в любви Твоей священной кончины, из мощи святых Твоих таинств, из Твоего священного, сладкого имени, из Твоей чистой и подлинной жизни, даруй нам чистое, неложное, смиренное житие и кончину в любви».

Item долгое время я предавалась любовному размышлению над шестью предметами[768] и почитала их особенным образом, ибо и Бог нам Себя в них сообщил особенным образом. Первый: как Он спустился на землю с небес, в утробу к нашей Владычице и прожил в ней XL недель. Другой: как Он родился естественным способом и тем самым с нами воистину породнился, а затем из любви к нам прожил на земле XXX лет и три года жизнью без лжи. Третий: как любовь Его к нам побудила Его к принятию святого креста и ко всякому делу любви. Четвертый: как Он нам Себя сообщил и как сообщает Себя каждый день в святом Таинстве. Пятый: как Он Себя по Своей божественной охоте давал всем чистым, светлым сердцам и продолжает давать. Шестой — любовь, в ней же Он действовал и всякий день еще действует во всех людях, сообразуясь со Своей благостыней, приязнью и милосердием, и никого не исключает из них, как Он то часто являл и ежедневно являет.

Item у меня есть также обыкновение обращаться, прежде чем я отправляюсь к столу, к телу нашего Господа с такими словами: «Умоляю Тебя, Господи мой, насыть меня дарами Твоей сладостной благодати, укрепи меня Твоей чистой любовью, охвати меня бездонным Твоим милосердием и окружи меня Твоей сплошной истиной, каковая бы в нас сохранила всю Твою благодать, дабы она в нас всегда умножалась и не умалялась никогда до вечной жизни».

Item мне также дарована тремя вещами великая сила и помощь с благодатной верой в непреложную истину Божию. Во-первых, у меня имелись склонность и изрядная приязнь к [несчастным] душам. Это делает меня восприимчивой для Бога и вечной жизни. Я часто хотела, чтобы сие испытали все люди — для того, чтобы [несчастные] души получили тем самым больше помощи от людей, ибо сии положили начало всякому благу, какое со мной сотворил Бог.

Еще же, вся моя жизнь, моя способность и вся моя сила, которая дана мне из любовных прошений и из радостных деяний любви Господа моего Иисуса Христа, [дана] с великими и мощными дарованиями и столь сладостной благодатью, что я сего из-за ее таинственности и величия не могу выразить словом, ни устным, ни письменным, ибо это превосходит мое человеческое разумение. И я хочу от всего сердца, чтобы все люди положили и погрузили в сие свое желание, устремление и всю свою способность[769].

В-третьих, прекрепкая сила досточтимых страстей моего любезного Господа благостно втянула меня в сокровенное наслаждение и в сладкую истому по священному телу нашего Господа, Каковой воспринимается мной со сладостной благодатью, в христианской любви и силе Своего подлинного присутствия.

Item однажды я была ввергнута в великую скорбь моего каждодневного беспокойства. Тогда мне было дано прочитать с великой охотой среди моих прошений пять «Miserere»[770][771] пяти знакам любви и к каждому «Miserere» еще «Anima Christi sanctifica me». Я начала сие так: «Господи, в Твоей вышней любви, Твоем великом и сладостном милосердии, каковым оно некогда истекло из Твоего вечного Божества с небес на землю, вверяю Тебе сохранить в чистоте наши души, в ясности наши сердца, подлинном целомудрии нашу жизнь, а равно незапятнанной истину всех наших желаний и помыслов и всю нашу жизнь. Да подготовит, Иисусе Христе, Твое бездонное милосердие и да понудит Твоя совершенная любовь нас к тому, чтобы нам жить в истине согласно Твоей любезнейшей воле. Умоляю Тебя, Господи мой, чтобы Ты в Твоих священных страстях простил нам всё, что мы сотворили недоброго помыслами и словами, делами и всяким небрежением в жизни. И да сообщится нам из них сила, ею же мы превозможем в возрастании Твоей сердечной любви всякое зло, исходящее от людей. А еще я жажду того, чтобы изнутри силы Твоих пяти святых ран была нам дана чистая истина, дабы ей быть в нас отпечатанной и нам в нее втянутыми, чтобы она жила в нас, а мы в ней». Моему Господу, конечно, известно, что для меня нет ничего желанней и веселей, чем записывать увещания и просьбы моего Paternoster. И это по причине великой благодати, каковую я в нем обрела и почувствовала.

Item подлинный друг Божий, которого дал мне на всю жизнь ради утешения Бог, меня попросил, чтобы я ему писала о том, что посылает мне Бог[772]. Я хотела, чтобы он сам стал писцом, однако так быть не могло. Но он настоял, чтобы я начинала и писала ему, что Бог мне подает. Сие было мне нелегко, я начала без охоты. И когда хотела уже приступать, то испытала ужас и страх. Но я призвала милосердную помощь от Бога и Его возлюбленного писца, моего господина святого Иоанна, чтобы он помогал писать мне из истины, каковой напитался из сладкого сердца Иисуса Христа. Начала я во время Адвента, перед приходом нашего любезного Господа Иисуса Христа, когда Его благодать сообщается мне обильней, чем в течение целого года. Моим стремлением и желанием было осуществить дражайшую волю Бога, и явить Его славу, и быть послушной тому, кто меня об этом попросил во славу Божью. Мой верный помощник Иисус Христос был мне в этом крепкой поддержкой. Сей обещал сотворить со мной всякое благо, сказав, что не хочет, чтобы я Ему в том отказала, а в качестве подтверждения [сказанному] объявил, что в святое время Его Рождества даст мне больше благодати, чем прежде. Истина Иисус Христос исполнил это на мне и даровал великую благодать многими способами, особенно же в Своих святых деяниях любви — с [различными] дарами сладостной благодати[773], из-за случившегося в это время Рождества, и с одной приятнейшей благодатью, истекающей из сладчайшего имени Иисуса Христа.

У меня была благодать, чтобы в день моего господина святого Иоанна[774] снова принять Господа нашего. Так я и сделала, сподобившись великой благодати от присутствия нашего Господа. В праздник Младенцев[775] я также сподобилась перед вечерней самой сладостной благодати и в ней читала мои Paternoster — о которых писала прежде — подлинной жизни Иисуса Христа. Тогда-то у меня появилась привычка повторять при каждом Paternoster:

Jhesu, via veritatis, fons immense pietatis, per quem vivunt omnia, tibi laus et gloria[776][777].

Едва я собралась произнести «Jhesu, via», меня крепко хватануло благодатью — да еще с такой силой, что ко мне пришла речь с присутствием Божиим, как о том писала я прежде. В нем мне был явлен зримый свет. Сей проник в меня с непомерной сладостностью, излился во все мои члены и охватил меня, да так сильно, что я долго не могла шевельнуться. Если бы в течение дня мне нужно было бы говорить, то я не смогла бы изречь ни единого слова. На ночь мне пришлось улечься без вечерни и вечерней молитвы. Их я прочитала только во время заутрени. Вот так-то неложные обетования нашего Господа были на мне с такой любовью исполнены, что я и впредь предавалась бы Его истине с наслаждением и с вожделением — всем Его дарованиям, как ведомым, так и неведомым, поскольку признаю за Ним истину и приняла сию истину из Него. Мне приносит сладкое утешение, что лишь Он — искусник и пособник во всей моей жизни. И я жажду от живой истины Иисуса Христа, чтобы Он мне помог. Как позволил тут Себя воспринять в присутствии сладкой Своей благодати[778], как сообщил истинное доверие к Себе и в нем снабдил меня любезной христианскою верой — так мне позволил и там насладиться Собою из Его божественной ясности и чтобы тогда божественной истиной была восхвалена вся моя жизнь. Ибо без этой хвалы всякая хвала остается без силы, покуда мы не восприимем истинного удостоверения от вечного Божия слова.

Итак, я понуждаюсь [к писанию] волей, повелением и неложными обетованиями Бога, данными мне. Он хочет умножить во мне Свою благодать тут и там во всей благодати, в которой мне Себя подавал[779]. А я всё откладывала, так как не умела о том написать. Потом, когда уже дошла до середины книжки, меня обуяла величайшая радость о детстве нашего Господа вкупе с самой сладостной благодатью. Да и жажда Его святых дел любви была мне тоже дана, причем с особою силой. Я была милостиво понуждаема Его любовью и Его присутствием <...> об этом поведать. Но в благодати меня охватили робость и страх. И тогда из-за того, что я была в робости, мне был ответ от моего Бога и Господа: «Матерь Моя, она была незапятнанной и чистейшею Девой, и у тебя не будет в том недостатка, ибо всю свою чистоту ты восприняла изо всех Моих страстей». В себе самой я сказала, что нет никого, кто был бы более достойным, чем Его нежная Матерь. И мне было отвечено моим возлюбленным Господом: «Творящий волю Отца Моего, тот Мне Мать и Отец»[780].

У меня есть фигурка Младенца-Господа нашего в колыбели[781]. И я бываю столь сильно понуждаема моим Господом — с сильнейшей сладостью, радостью, любовью, а также Его благостной просьбой, когда мне моим Господом говорится: «Если Меня не будешь сосать, то Я у тебя Себя отыму, и ты пылко восхочешь Меня», — что я беру фигурку из колыбели, возлагаю ее с изрядным весельем и с наслаждением на мое обнаженное сердце и чувствую могучую благодать от присутствия Божия, и меня берет удивление, как это наша любезная возлюбленная Госпожа могла выносить постоянное присутствие Бога. Тогда-то мне дается ответ неложными словами ангела Гавриила: «Spiritus Sanctus supervenit in te...»[782][783] Но мое удовольствие и блаженство — в сосании: в том, что я очищаюсь из Его чистого человечества и возжигаюсь из Него Его жаркой любовью, проливаюсь насквозь Его присутствием и Его сладкою благодатью, что тем самым увлекаюсь в истинное наслаждение Его божественной сущности, вместе со всеми любящими душами, жившими в истине.

С тех пор, как начала писать книжку, я испытываю сильное влечение к детству нашего Господа, особенно к тому, о чем написала, и к Его сладчайшему обрезанию, чтобы мне из него упиваться Его святой кровью, она же изобилует силой и воскипает любовью. Я обретаюсь в столь страстном желании, что охотно отдала бы за то свою жизнь. Это желание донимает меня денно и нощно, так что ночью я часто не могу уснуть из-за подлинно божественного желания и томления, каковое испытываю в хоре по присутствию божественной благодати, подающейся мне.

Тогда же у меня появилась привычка, что когда я собираюсь приняться за чтение моих Paternoster, то крепкой любовью с силой вынуждаюсь к тому, чтобы прижать Его к своему сердцу. Мне сообщается столь мощная благодать и сладость, что я не способна взирать ни на что, кроме Него, и пребываю в сладкой истоме до тех пор, пока не достигну того места, где открываются любезные страсти Господа моего. От детства и до священных страданий моего любезного Господа радость и благодать у меня изменяются, и мне дается, чтобы во всяком страдании предать себя Богу, да еще с такой сильной и любящей радостью, чтобы тотчас оставить при Нем [всю] мою жизнь[784].

У меня имеется большое распятие, и я понуждалась великой любовью и присутствием Божьим к тому, чтобы брать сей самый крест, прижимать к моему обнаженному сердцу и вдавливать его изо всех моих сил, какие только имею. От радости и сладостной благодати, которые посещают меня, я никогда не чувствую боли и надавливаю его с такой силой, что у меня на сердце и на теле проступают смертельные пятна. И тогда мой Господь мне часто нашептывает милостиво и любовно: «Береги себя, позволь быть нам вместе и по-другому. Желаю сего от тебя из страстной любви». Но сокровенная жажда и радость бывают во мне настолько велики и сильны, а распятие так крепко прижато, что если бы я даже хотела, то не сумела бы его от себя оторвать до тех пор, пока присутствие Бога одолевает меня столь сильной и сладкою благодатью. В день, когда я принимаю нашего Господа, мне изнутри, с пылкой христианской любовью сообщается Его подлинное присутствие. Сие присутствие я обретаю в моей душе просто и без посредничества благодаря любви, принудившей мою душу [к принятию нашего Господа]. И мне известно, что я имею в себе живительную силу Бога, Его священную кровь и плоть. В этот день я предоставляю Ему действовать в себе, и Он поступает со мной по любви и по Своему милосердию. Я же испытываю удовольствие, когда воочию представляю себе, как во мне перевоплощается таинство.

Item однажды ночью я лежала [в постели] и, едва зазвонили к заутрене, была уловлена обычным молчанием, так что я думала, что не сумею подняться. И мне было сказано моим возлюбленным Господом: «Подымайся и ступай ко Мне в хор, и Я сотворю тебе такое же благо, какое творил в прежнее время». Я встала с большой радостью, прочитала заутреню и отправилась в хор. Мною овладела огромная радость о младенчестве нашего Господа. Я взяла Его младенческий образ, прижала изо всех моих сил к моему обнаженному сердцу и почувствовала при этом человеческое прикосновение Его уст к нему. Меня пронзил столь великий божественный ужас, что я сидела довольно долгое время, не будучи в силах чего-либо сделать. Ужас был у меня отнят великою радостью и благодатью, и я сумела довести мою молитву до конца. Господу моему, чистой истине, несомненно, известно, что ни при каком даровании, бывшем мне от Бога в прежние времена, я никогда не испытывала столь сильного страха: был ли то воистину Он или то было [всего лишь] великое устремление к Господу моему? И мне было в ответ от верности, не знающей лжи, Господа моего: «Сколь подлинно Я соединился с тобою в Моем священном страдании и в святом Моем таинстве, столь же подлинны Мои дарования, коими Я захотел тебя наделить из приязни к тебе». У меня не хватило мужества сказать о том хотя бы одному человеку, разве что другу нашего Господа, он же был мне дарован Богом. Вскоре после этого ко мне пришла одна из сестер, которая предана мне и записала для меня [всё] это[785]. Сия мне сказала: «Нынешней ночью во сне я дала тебе твоего Младенца. Младенец был живым. Ты весьма охотно приняла Его у меня, положила себе на самое сердце и вздумала Его покормить, чем удивила меня, ибо, будучи скромной, ты совсем не стыдилась». Я услышала с нескрываемой радостью то, что сестра рассказала о сне, и подумала, что он был послан [и передан] мне по Божией воле, и, обретя дерзновение и радость, решилась всё ей открыть и записать, что лежало тяжестью у меня на душе.

В день святого Стефана[786] подал мне мой Господь чудный дар, для меня вожделенный. Из Вены мне был послан прелестный образ. На нем был изображен Иисус в колыбели, Ему прислуживали четыре ангела из золота. Этого Младенца я видела как-то раз ночью во сне, весело и весьма живо играющим в колыбели. Я спросила Его: «Почему Ты не ведешь Себя паинькой, не дашь мне поспать, я ведь достаточно Тебе помолилась?» А Младенец сказал: «Не желаю дать тебе спать, забери Меня к себе». Я взяла Его, полная томления и радости, из яслей и поставила себе на колени. Какой Он был миленький! Я сказала Ему: «Поцелуй меня, и тогда я забуду, что Ты у меня отнял покой». Тут Он прильнул ко мне, обнял меня Своими ручонками и принялся меня целовать. А мне захотелось у Него кое-что разузнать касательно святого обрезания. Но Он мне ничего не открыл. От оного видения получила я великую благодать и сладость.

Моя пречистая истина Иисус Христос исполнил на мне всё, что обещал, когда я начала писать мою книжицу. Он обещал сообщить мне особую благодать, какую раньше никогда не давал. Он сказал, что я должна весь пост напролет тяжело страдать ради любви к Нему, и крепко принялся за меня в среду, так что мне пришлось замолчать. То была среда, когда прекращают петь «Аллилуйя»[787]. В эту ночь у меня открылось, и с немалой силой, связанное молчание. С тех пор оно начиналось всегда в полдень, длилось до ночи и сопровождалось на удивление сильными болями. Однако боли у меня облегчались младенчеством нашего Господа, которое мне давалось со сладостной радостью, с такой сильной благодатью, что я обычно лежала без сна из-за сладкой тоски, каковую испытывала по Его младенчеству. Связанное молчание у меня не отымалось до самой заутрени. А когда звонили к заутрене, я вставала с великими болями в теле, нередко думая, что мне никто не поверит, что такие бывают. Но в болях мне давалась столь великая радость — служить Богу, вычитывать мои Paternoster, — что я все их превозмогала. Вечернюю молитву я постоянно читала во время заутрени, а после того, как читала заутреню, шла в хор, мучаясь острою болью, и начинала мои Paternoster. Я читала их с неизменной помощью нашего Господа, с такой благодатью, что больше не чувствовала немощи по причине телесных болезней и могла управиться со всеми молитвами, какие обыкновенно вычитываю, вплоть до девятого часа. Впоследствии у меня сие миновало, мне уже не становилось хуже, разве что если я принимала телесную пищу — впрочем, не от неприязни к еде, а вследствие удивительной Божией силы, которая препятствовала мне посредством сильных толчков, приходившихся в самое сердце, когда я должна была приступать к трапезе, и столь громких стонов, что их было слышно повсюду, и зачастую таких слез, что мне казалось, что я однажды ослепну. Пить при этом страдании я не могла тоже. Эту самую боль при еде и питье я чувствовала вплоть до кануна Пасхи, а на Пасху у меня прошло то и другое. Но с того времени, как оставили «Аллилуйя», до Пасхи я не могла по воскресеньям есть более одного раза. В великой радости присутствия Божия мне было явлено, с какой любовью Бог даровал мне, чтобы я всё это встретила в веселье божественной благодати и как самую достойную благодать, какую Бог в то время мне мог сообщить. И тогда я приняла это в той самой любви, в какой Он ради нас принял свирепые удары в сердце Свое, которым нас спас Своей святой крестной смертью.

Как я писала, что сие началось, так это и продолжалось, набирая силу изо дня в день до воскресенья Judica[788][789]. Наш конвент приготовился, все хотели принять нашего Господа. В ночь перед заутреней мне в сердце пришли священные деяния любви нашего Господа, да еще с такой силой, что я подумала, дело дойдет до громких криков. Однако воспоминание улеглось благодаря сладостной Божией благодати. Но затем, когда я читала заутреню, оно возвратилось ко мне из-за чтения и по Божией воле. И едва я прочитала заутреню, пришли громогласные вопли; они продолжались долго, с необычайной силой. После них мне было дано подлинное присутствие Божие в душу и сердце. Его милосердием мне было сказано, что среди людей, кто у Него есть на земле, я одна из Его самых любимых, что по причине подлинной любви к моим страданиям Он не может без меня обойтись и что Он сотворит во мне Своими святыми деяниями любви величайшие дела, какие с кем-либо творил. Мне также было открыто, что в ближайшие[790] четырнадцать дней я должна претерпеть великое страдание. Благостью Божьей было также явлено много другого, из чего я не сумею всего записать. В продолжение всего поста я питала огромную надежду, что Бог приберет меня к Себе. Но мне был ответ, что Он еще многое намерен со мной сотворить и чтобы я дала на то свое согласие, ибо Он, по причине любви ко мне, не хочет без меня обходиться. И тогда сладостной благодатью у меня были столь полно отняты плотские вещи, что я возжелала, чтобы так оставалось всегда. Мой милый Господь сказал: «Если бы ты не была человеком, то была бы ты ангелом». В сей благодати я приняла нашего Господа. Когда стало светать, а затем и целый день я испытывала великую благодать, однако была так больна, что меня пришлось отнести в светелку, которую в эти четырнадцать дней перед Пасхой я обычно не покидала. Начиная с сего дня вплоть до вторника перед Пасхой я не могла говорить, когда же мне читали, то получала особенную благодать. Я не могла изречь ни одного слова и не могла молиться, хотя чувствовала сугубую благодать и стремление пострадать в это время ради Его любви. По ночам перед заутреней мне в сердце вторгались священные страдания нашего Господа. Снова начались громкие крики, они продолжались долго и с такой силой, что все не раз отчаивались из-за меня, а потом, к первому часу, крики возвращались опять. Сие длилось до понедельника перед Пальмовым воскресеньем[791]. А во вторник я захотела себя испытать и прочитала чин страстей, однако крики у меня повторились снова. Все дни до кануна Пасхи я не могла ни молиться, ни помышлять о чем бы то ни было, касающемся священных страстей, и всё это из-за по-настоящему пронзительных болей. Я могла только читать «Paternoster» и «Ave Maria». Впрочем, в День отпущения[792] я приняла Господа нашего и чувствовала весь день изрядную благодать. Потом, после трапезы, явилась обычная речь, о которой я много писала, с великой благодатью и подлинным присутствием Божьим, и она у меня продолжалась целый день даже до ночи. Тут я так разболелась, что подумала, что в пятницу ни за что не смогу помолиться. Наутро же Бог исполнил мое пожелание, ведь Он, несомненно, знает, что в сей день я охотно Его прославляю вместе со всеми христианами. Я читала Псалтирь, мои Paternoster и «Ave Maria». Остальные же мысли я не сумела собрать воедино вплоть до полудня. Я съела хлеба и выпила воды, по обыкновению моего Ордена, причем столько, сколько, как казалось, мне было достаточно. Едва трапеза завершилась, в сердце у меня стали тесниться величайшие скорби и сожаления, и всё это с памятованием о священных страстях[793], так что мне показалось, что по-человечески я, наверное, умерла. А потом ко мне пришла обычная речь с благодатью и с болями, а также слезами, которые продолжались до вечерней молитвы. И я подумала про себя, что речь вкупе со сладостной благодатью даровалась мне ради совершенного выздоровления и мощного восстановления от той хвори, которую я имела весь пост напролет. Ибо благость и милосердие Бога вполне познаются на мне, недостойной, уже по тому, что в этих мучениях я тем не менее смогла перенести время поста благодаря моим человеческим силам. В Великую субботу я сумела прочитать все дневные часы и всё, что я обычно вычитываю как молитву, за исключением моих Paternoster и заутрени, которые я каждый год должна была в эти три дня избегать по просьбам конвента и из-за запрета моего духовника. Когда я явилась к столу, у меня было отъято большое страдание, донимавшее меня постом при трапезе, между людей и во всех делах. Тем не менее я погрузилась в великую скорбь и печаль, поскольку поняла, что мне придется остаться здесь еще на один год. Но и великая радость посетила меня, потому что весь пост напролет у меня было великое страдание по воле Господа моего Иисуса Христа, во славу Его священных страстей. В самый день Пасхи я пошла на заутреню в хор, читала мои Paternoster, а днем приняла Господа нашего. И у меня не было отнято, чтобы я могла говорить и слушать о страстях нашего Господа. Мне также было на Пасху дано благостью Божией, что, когда в хоре воспели «Regina celi»[794][795], то я с изумлением услыхала сладостный голос, звучащий меж голосами сестер, и внимала ему с великой радостью и благодатью.

В пятницу же на пасхальной седмице мне снова было даровано обычное молчание; оно крепло во мне и длилось, как всегда, с ночи среды до воскресного дня. Молчание набрало такую силу, что продолжалось всякую неделю до воскресенья, когда я принимала Господа, начинаясь после вечерни и оставаясь до первого часа. Когда оно наваливалось на меня, то я встречала его с великим желанием, поскольку переносила его ради любви к Богу, а равно ради того чудесного дара, который мне в оном дается. Всю ночь напролет мне приходится подыматься в постели, я не нахожу себе места на ней и не чувствую утомления. И то, о чем я прежде писала[796], источается из меня вместе со сладостным именем Иисуса Христа. Сие продолжалось со мной вплоть до assumpcione[797] нашей Владычицы[798]. Покинув меня на X дней, молчание опять началось и длилось до дня Ангелов[799], пришедшегося на четверг. Я ввергла себя в верность нашего Господа, в Его святые страсти, в Его чудное младенчество. Мне было даровано принять нашего Господа, что я и сделала со многою благодатью. Тогда молчание отошло от меня на целых X дней.

Потом, в день святого Мартина[800], немощь была у меня отнята, чтобы мне вычитывать Paternoster. Я не читала их с Пасхи, кроме тех дней, когда не имела молчания, хотя и была так слаба, что все были уверены, я не сумею следовать в хор или трапезную за конвентом. В субботу, едва начался Адвент, я приняла нашего Господа вместе с сестрами, стяжав при этом великую благодать от присутствия Божия со многой сладостностью и удивительным здравием тела. Присутствием Божьим мне было дано, что я отправилась в хор, восхваляла там Бога и чувствовала выздоровление — до того явственно, что мне показалось, я сумею выполнить всё ради Божией славы. При чтении моих Paternoster мне также дается великая благодать и сладостность, всё больше и больше истинного постижения божественных дел. При всех неведомых мне дарованиях Божьих я не могу сама по себе произнести ни единой молитвы, кроме той, что сообщается внутрь меня огромной, сладостной, понуждающей силой, произносящей из меня словеса и прошения. Сие случается со сладкой, сокровенной радостью от подлинно божественной силы, из которой мне светит пречистая Божия истина в сердце и в душу, в ней же мной воспринимается и постигается всё. И сие происходит со мной во всех моих прошениях. Они сообщаются мне из Божией воли, приносятся мной за всех живых и умерших.

У меня был друг из благородных. Он пришел ко мне с просьбой о совете и помощи. Я же уразумела, что он нуждается в милосердии Божием, ибо знала, что он погряз во грехах. Я помолилась бы за него, да не сумела изречь ни единой просьбы. Включив его в молитву за всех согрешивших смертным грехом, хотела было его осенить крестным знамением, но не сумела поднять даже руки. Но благостью Бога мне было открыто, что Он его не желает оставить, но хочет мне указать на тяжкое состояние, в котором тот человек пребывает. Да и я его не оставила. Когда в следующее воскресенье я приняла нашего Господа, мне было даровано исполненное силы прошение о нем. Его я приняла от Бога с огромной радостью, как то было с душами, о чем я прежде писала. Прошение укрепляется благодатною силой милостивых дарований Иисуса Христа вкупе с истинным познанием великого милосердия Божия, как о том писала я раньше.

Иногда, когда мне хочется помолиться за какую-нибудь душу, я не могу этого сделать, ибо они кажутся мне настолько тяжелыми, что я их едва могу приподнять[801]. А потом они даются мне весело и легко — даются со сладким весельем, в котором я постигаю, что они принимаются от меня. Сие случается со мной в великой радости, я же ввергаюсь в сугубое изумление и ощущение небесного наслаждения. Ну, а впредь я не могу произнести за них ни единого прошения, если только не желаю им (принятым от меня Его милосердием и силой), чтобы они там, в чистой истине, наслаждались вместе с Его избранными друзьями Его божественным светом.

Как писала я раньше о младенчестве нашего Господа Иисуса Христа, оно у меня подле самого сердца, и всё больше и больше, и всяческим образом, как писала я прежде. Мне от младенчества Господа нашего Иисуса Христа непрестанно уделяется сладкая благодатная сила и дается неложный любовный ответ. На все мои вопрошания: как с великой любовью Он спустился с неба на землю и сколь малым вошел во утробу нашей Владычицы, Он дал мне ответ. Он сказал так: «Если бы ты приподняла Меня на иголке, то не смогла бы Меня увидать. А Я, между тем, имел все Мои члены. С великой радостью и любовью Я овладел ее сердцем. Великой, сладостной и избыточествующей благодатью проник в него и во все ее члены. Она носила Меня с ликованием и не знала какой-либо тяготы». Я спросила Его: «Возлюбленное Чадо мое, как она умудрилась стяжать сию великую благодать и вынести ее в человеческом теле?» Он отвечал: «Spiritus sanctus supervenit etc.». Мне захотелось услышать чего-нибудь о Его рождестве. Он в ответ сказал мне: «Я родился в совершенной чистоте без всякой боли. Рождество же Мое случилось столь чудесным образом, как о том сообщает Святое Писание и как того держится Церковь, матерь святого христианства». Он также поведал, что ночами страдал от лютых морозов. Я спросила: «Чадо мое, говорят, что Ты был совсем беден. Правда ли это?» Он отвечал: «Да, так и было. Но сему должно было свершиться на Мне ради спасения человеков». — «Чадо мое, а правда ли, что Иосиф пеленал Тебя в свои портки? Мне это было всегда неприятно». Он сказал: «Сей пеленал Меня в то, что у него оказывалось под рукой, ибо того, что Мне подобало, у него не было».

Еще же меня одолевало долгое время влечение к Его святому обрезанию и томление по нему — и всё из-за великой любви и смирения, каковые Он тогда выказал из любви к нам, и еще потому, что тогда нам было даровано сладчайшее и спасительное имя «Иисус», оно же есть веселие нашей души, крепость нашего сердца и подмога во всей нашей жизни. Ибо говорю сие в истине, она же есть Господь мой Иисус Христос, что без имени «Иисус», без Его священных страданий не может совершиться ничего доброго. Я имею полное доверие и совершенную веру, что тот, кто увлечется милостивой благостью Божией к этому имени, стяжает в нем чистую истину... Мой вопрос заключался в том, как было исполнено святое обрезание. Он сказал: «Иосиф поднял Меня, ибо Матерь Моя не могла сделать этого из-за скорби, каковую испытывала. Она горько рыдала, плакал и Я, ибо ощущал великую боль и потерял много крови. Когда всё закончилось, Матерь Моя с великой любовью взяла Меня на руки, дабы успокоить Меня». Спасение мое Иисус также поведал, что наша Владычица никогда не испытывала от Него чего-либо нечистого, хотя и Он был подвержен слабости и болезни в теле и членах, как прочие дети. Я вопрошала далее: не обращался ли Он к Своей Матери человеческими словесами еще до того, как сумел говорить? Он отвечал: «Отнюдь нет, лишь посредством восприятия сладостной благодати, истекавшей из Меня в нее»[802].

Item сказал Он: «Со сколь великой любовью и сильною верой искали Меня три царя! И они Меня обрели с немалой радостью, принесли Мне достойные дары, как внутренние, так и внешние»[803]. Я вопросила: «Господи Мой Иисусе, вцепился ли Ты кому-нибудь из них в волосы?» Он отвечал: «Да», я же продолжила: «Спасение мое, Иисусе, но куда подевались великие блага, какие Тебе были даны, раз Ты так обеднел?» Он в ответ: «Дольнее благо не имеет отношения к горнему благу — не для того Я сошел с небесе, чтобы пользоваться богатствами здесь на земле. Матерь Моя раздала всё беднякам».

Item я вопрошала, сумела ли наша Владычица лобызаниями и нежностями утолить все свои желания, обращенные на Него. Тогда поведал сладкий мой Иисус: «При всей своей любви она неизменно испытывала немалый ужас и страх по причине великой силы, какую стяжала от Меня и признавала во Мне». Он привел сие как пример, что, сколь бы сильного устремления к Его телу ни испытывала я или какое другое любящее сердце, нам надлежит при этом испытывать ужас и страх.

Item сказал Он: «Меня не познал ни один человек в чистой истине: ни Моего Божества, ни подлинного Моего человечества, за исключением Моей Матери и Иоанна Крестителя». Мне стало интересно узнать о господине моем святом Иоанне[804]. Мое возлюбленное Чадо Иисус изрек: «Моя Матерь и Иоанн были к оному приготовлены от материнского чрева, а возлюбленный Мой Иоанн испил сие и всосал вместе с благодатью из Моего сердца. Ему, впрочем, было даровано уразумение в святой день Пятидесятницы, когда он воспринял от Духа Святаго[805]. Да и господин Симеон был просвещен Моей божественной благодатью, когда принял Меня на руки свои и уразумел, что Я — тот самый свет, который просветит целый мир, а равно и то, каким образом ему предстоит завершить свои дни, что он и сказал Моей Матери»[806].

Но ничего в том же роде, ни чего-то другого, что вело бы к Его священным страстям, я записать не могу, хотя и могу выспрашивать у Него с таким горячим желанием и получать ответ от Него с такой великой любовью, что все Его священные страсти запечатлеваются у меня в глубине со сладостью и горестной болью, и я нередко плачу над Младенцем, когда Он мне повествует о них не менее достоверно, как о том толкуется в Священном Писании. Его страсти предстают предо мной столь явственно, как ничто остальное. Будь на то воля Божья, я бы написала о них с большей охотой, чем о чем-нибудь остальном, ибо Он мне о них немало рассказывал.

У меня нередко бывало великое желание узнать Божью волю относительно нестроения в христианстве. На сие мне было отвечено не что иное, как то, что его обусловили пороки и грехи человеков[807]. Еще мне было открыто, что если кто-нибудь из божественной любви, исполненной умиления и страха, воздержится от того, чтобы принять Его священное тело, то сие будет во благо; и если кто-либо примет его в неподдельной приязни и совершенном доверии, то и тому Он Себя сообщит в совершенной любви. Ибо лишь Он — подлинный и не знающий заблуждений испытатель Истины[808]. Также мне была охота узнать что-нибудь о том господине, который является причиной этого самого нестроения и который дан мне Богом прежде прочих людей[809]. И мне отвечал Иисус Христос, милое Чадо мое: «Никогда ни здесь, ни там не покину его, ибо сей имеет любовь ко Мне, каковая никому не известна, кроме Меня одного». Он также зачастую мне говорит, если я прошу Его за какого-нибудь человека или о каком-нибудь деле: «Кто тебе мил, тот мил и Мне. О чем ты помышляешь, о том помышляю и Я».

Item меня одолело желание разузнать что-нибудь о друге нашего Господа, дарованном мне Богом; сей обретался в телесном недуге. Тогда Иисус Христос, горячо мной любимый Младенец, изрек: «Сей угоден Мне[810]. Я его исцелил душою и плотью и многое замыслил о нем, что он исполнит во славу Мою, ибо Я избрал его для Себя, чтобы исполнить на нем Мою волю». Я также часто спрашивала о друзьях нашего Господа, которые известны мне. И Младенец ответил: «Сии угодны Мне по причине любви, какую питают ко Мне». Еще я вопрошаю о тех, кого особенным образом ношу в своей памяти и упоминаю в прошениях, и мне подается ответ, благостно и милосердно, иногда строго и резко, так что я ужасаюсь. Впрочем, все Его словеса таковы, что я умею в них разобрать милосердие. Зачастую меня одолевает желание разузнать что-нибудь о нашем конвенте. Тогда Он отвечает: «Если бы они Мне отдались, то и Я бы им охотно отдался».

Item еще же мне захотелось узнать что-нибудь о степенях [совершенства] святых и об их достоинстве. И сказал Иисус Христос, любезный Младенец: «Иоанн Креститель и Мой возлюбленный Иоанн, сии предо Мной в равной степени [совершенства]». Потом я хотела узнать, в самом ли деле святая Мария Магдалина и святой Петр[811] стяжали ту же награду, что девы. Он отвечал: «Да, ибо великая любовь их к этому привела», и поведал мне также о многих святых, в сколь великом достоинстве и совершенстве обретаются оные. Но особо меня интересовал святой Бернард, поскольку он пишет о созерцании Бога душой после сей жизни, по оставлении сей юдоли печалей[812]. Младенец ответил: «Что написал Бернард, то он написал в подлинной любви, будучи восхищен в Меня в столь великом и сладком веселье, что полагал, что всем людям в той же самой истине доступно для разумения то, что с ним приключилось, ибо Я и есть та чистая Истина, которая через него писала и говорила».

Item мне хотелось узнать о чистой сущности Божией и о деяниях Бога вовне во всяких творениях[813], а равно порядке, заведенном на небе. Но нежный младенец Иисус Христос мне благостно отвечал и поведал с сугубою благодатью: «Как может твое сердце принять, чего не может объять ни единое сердце и о чем не умеет поведать ни единый язык?»

Item у меня явилось страстное желание, чтобы Он побеседовал со мной человеческими и плотскими словесами. И тогда мне было в ответ: «Разве не слаще и не очевиднее то, что у тебя на сердце или в душе и что ты уразумеваешь в истине, нежели то, что говорят тебе на ухо?» Иногда я Ему говорила: «Возлюбленное Чадо мое Иисусе, даруешь ли мне завтра что-либо благое?» А Он отвечает: «Дам тебе особую благодать». И сего моя истина Иисус Христос никогда не нарушает; особенно сие со мною случается, если я собираюсь принять нашего Господа.

Со мной в этом году, когда я хотела принять нашего Господа, дважды происходило вот что. Едва я приходила к заутрене в хор и хотела читать мои Paternoster, у меня начиналась речь, о которой я многократно писала, причем с самой обильной благодатью и сладостью. Речь продолжалась долго, и мне должны были принести нашего Господа в светелку, где я обыкновенно молюсь. В ней я просидела до первого часа, не в силах о чем-либо молиться или что-либо делать. Но великая благодать и сладость у меня оставалась, как это со мною неизменно случается благодаря благости Божьей, когда мне сообщается речь.

Но особенно сильная благодать была мне дарована в день святого Августина[814]. Ко мне опять пришла речь, я же приняла нашего Господа. Великий благодатный дар, сообщаемый мне, заключался в том, что с тех самых пор я вовсе не чувствую в таинстве материи хлеба, но ощущаю лишь великую сладость и восхитительный вкус, с которым Он проникает мне в сердце и душу. Обнаженную истину, в которой Он нам сообщил Свою священную кровь и плоть, я восприняла таким образом, словно кровь и плоть присутствует предо мною, как будто я ее вижу телесно и вкушаю ее и пью ее совсем так, как нас наставляет тому святая христианская вера. Так она для меня вожделенней и гораздо желанней, нежели в материи хлеба, поскольку дарует мне могучую силу в истинно христианской вере. Я люблю принимать нашего Господа вместе с моим конвентом, ибо тогда я постоянно испытываю особую благодать[815].

А еще я не могу видеть, как какой-нибудь человек принимает нашего Господа, без того чтобы пожелать принять Его с ним. И когда я вижу какого-нибудь человека в болезни или другой какой-то печали, хочется мне, чтобы он принял нашего Господа, ибо кажется мне, что так ему будет подана помощь во всяких делах. Если я вижу, что какой-нибудь человек пребывает в тяжкой болезни, скорби, бесчестии, то хочу сама сие испытать в совершенной любви и Богу во славу. Мне кажется, что нет ничего настолько тяжелого, чтобы я не могла сего вытерпеть ради того, чтобы Он меня возлюбил. И у меня на глазах никогда не умирал ни один человек, чтобы я не захотела отправиться с ним в вечную радость. Мне было дано, что однажды я видела некоего человека лежащим на смертном одре и смогла помолиться о нем, сколько ни пыталась, только после того, как он исповедался. Одна из наших сестер призывала меня к тому, чтобы я помянула нашего основателя — его годовщину как раз отмечали[816] — и попросила Бога о нем. Я стала молиться со сладостной радостью, в которой мне было открыто, что Бог охотно слышит мои молитвы о нем, и молилась о нем весь год напролет с совершенным усердием, как только могла перед Богом при недостойном моем житии. В день святого Андрея[817] он в огромной радости был взят у меня. А какова бывает та радость, когда у меня берется душа, я не могу выразить словом, потому что радость сия мне сообщает несомненное познание сладкого упоения радостью вечной, а также могучий путь обнаженной, чистой истины. Души у меня принимаются в великие праздники либо в дни тех святых, которые им были особенно дороги. Временами мне также даруется, что за человека, прозябающего во грехах и пороках, к которому охотно бы проявила милосердие и снисходительность, я не могу помолиться, кроме как произнести такие слова: «Господи, помилуй всех грешников». Ну, а что за этим последует, я оставляю чистой истине Иисусу Христу.

После этого, в святой день Рождества, проснулась я в великой, сладостной благодати и встала. Весь этот день, да и во всё время праздников, Бог предстоял предо мной мощными дарами Своей благодати. Особенно в день Нового года явилось мне в сердце возвышенное струящееся имя «Иисус Христос» со сладостной силой и принуждало меня упоминать имя Иисуса Христа в моих Paternoster при каждом прошении. Пришла обычная речь, о которой я много писала, а в день моего господина святого Иоанна и октаву после него[818] я стяжала необычайную благодать и дары милосердия.

Item в purificatio[819] нашей Владычицы[820] сестры решили принять нашего Господа, однако позже, чем в прочее время. Я была этим весьма недовольна, ибо не имела благодати на то, чтобы в столь поздний час принимать нашего Господа. Тогда на помощь мне явился Своей сладостной благодатью наш верный Господь Иисус Христос, что послужило мне к вящей радости и веселью. Весь тот день я получала столь великую благодать, что на протяжении дня и даже до ночи оставалась без пищи. Но едва день миновал, радость моя смешалась со скорбью, ведь ко времени вечерней молитвы мной овладело молчание. Оно связало меня и продолжалось вплоть до заутрени, ибо мой любезный младенец Иисус Христос возвестил мне в тот праздник, что мне надлежит весьма пострадать, и я, да и все, кто окажется подле меня, будем думать, что близка моя смерть. Тогда я спросила, умру я или стану здорова. А Он сказал: «Сие предоставь Моей благостыне». И сие совершилось на мне. Едва оставили «Аллилуйя»[821], меня каждый день, ближе к полудню, стало посещать связанное молчание с сугубой скорбью и продолжаться вплоть до заутрени. В среду по окончании масленицы[822] я начала вновь принимать пищу с великою скорбью, как писала прежде об этом. К тому же всякий день после заутрени я читала мои Paternoster. Начиная с заутрени и до полудня мои силы были словно рассеяны, так что мне нередко казалось, что моя жизнь близится к завершению. Но всё же помощью Божией я смогла исполнять все молитвы и выдерживать пост. После полудня ко мне опять возвращалось скованное молчание с великой скорбью и болью. Оно продолжалось в течение всего постного времени.

Как-то в среду, после Letare[823], я отправилась на заутреню в хор и услышала, как поют антифон к «Benedictus»[824][825]. Страсти Господа моего столь глубоко пронзили мне сердце, что я принялась восклицать — то до шести, а то до семи раз, — и это продолжалось до кануна Пальмового воскресенья[826]. Из-за криков я так охрипла, что у меня совсем пропал голос, и хотя сие мне доставляло страдание, но я воспринимала всё с радостью. (В какой любви Он мне сие сообщил, о том я еще напишу.) Оная хриплость была у меня отнята дня через три. По окончании криков ко мне стала потихоньку возвращаться обычная речь со сладостной силой. В это время я не могла ни молиться, ни читать дневные часы и не умела направлять мое созерцание и мои помыслы на страсти нашего Господа. Однако имя «Иисус Христос» давалось мне с силой, и я его усердно выкрикивала в сладком упоении сердца. Поскольку я не умела предаться ни помыслам о страстях моего Бога, ни созерцаниям оных страстей, то вверглась с именем Иисуса Христа [на устах] в эти самые страсти и повторяла по пяти раз пяти знакам любви: «Иисусе Христе, мой сердечно Любимый, смилуйся надо мною! Иисусе Христе, пречистая истина, научи меня истине! Иисусе Христе, сладостная любовь, наставь меня и в любви! Иисусе Христе, бездонное милосердие, поспеши мне на подмогу!» — и говорила много других слов, похожих на эти. А еще Божией благостыней мне был указан надежнейший путь к вечной жизни: как вовсе без боязни и страха отправиться в смерть, словно в постель. Такую силу я обретала в божественном доверии к милосердию Божию и столь сладостное стремление войти в вечную радость! Уже в понедельник после Пальмового воскресенья я снова могла вычитывать мои часы и молитвы, впрочем, ничего кроме Paternoster и «Ave Maria». Сии я еще могла прочитать в первой половине дня, но после полудня снова лежала в скованном молчании вплоть до заутрени.

В это самое время мне дано было во сне и привиделось, что я вошла в хор и [встала] на то место, где обыкновенно молюсь. Там я увидала красиво разрисованную дощечку, и на ней не было ничего, кроме любящей души, лежащей в болезни. И мне открылось по милосердию Божию, что сие — моя душа. В это время мне опять-таки было дано: вот я явилась в то же самое место и нашла там Чадо мое Иисуса. А Он смеется и говорит: «Ну что, не случилось ли того, о чем Я тебе говорил?» И вдруг Младенец заплакал. Сие уразумела я так, что мне по-человечески еще немало предстоит пострадать. Как-то ночью, некоторое время спустя, предо мной предстал человек, весьма древний годами, совсем сморщенный из-за возраста, безобразный, едва ли достигший размером небольшого дитяти, и поблагодарил меня за то, что я сотворила ему доброго. Тогда-то я уразумела, что это была одна душа, которая была дана мне, наш основатель. Он был взят у меня в день святого Андрея, как я писала о том.

Item тогда же я узрела во сне, что стул мой, в коем я обыкновенно молюсь, просветило насквозь яркое солнце.

Item в это самое время явился мой брат, который есть у меня в мире том, и принес мне целое человеческое тело, запеленатое в белую плащаницу. Когда я приоткрыла его, то оно оказалось телом некоего распятого мужа. И я поняла, что то было священное тело нашего Господа.

Опять-таки в среду, перед Днем отпущения[827], ко мне пришли громкие крики, сильнее, нежели прежде. Ужасные удары стучались мне в сердце, чего раньше со мною никогда не бывало. В самый День отпущения, во время первого сна, мной овладела страшная скорбь и источающее горечь страдание, как изнутри, так и извне, отчего из меня ушла всякая сила и сокровенная радость. Сперва я подумала, что от Псалтири мне полегчает, как и в прошлые годы. Однако от ее чтения мне из-за горестной скорби стало так скверно, что о том нельзя написать, ибо сие не ведомо никому, разве что Господу моему Иисусу Христу и тому, кто сие пережил. В этой скорби я отправилась на службу. Тут ко мне пришли громкие крики с такими сильными болями, что они превышали меру людей. И при каждом крике я думала, что жизнь моя завершилась. Да и все бывшие подле меня полагали, что я умираю — такой силы удары били мне в сердце. И я пролежала весь день в великой болезни.

В канун же Пасхи, когда читали час первый, мне в сердце проникла сугубая радость со сладчайшим именем Иисуса, коим я укрепилась изнутри и снаружи. Целый день напролет я могла предаваться молитве, исповедоваться, принимать пищу, как и в прочее время, чего в другие постные дни не могла, и имела великую радость по причине того, что так усердно в свое время отстрадала страдание. Но меня не покидала изнурительная печаль, горестная скорбь от того, что осталась я здесь. В день светлой Пасхи я пошла с великой радостью на заутреню в хор, читала Paternoster, приняла нашего Господа. Всю эту неделю у меня было отнято всякое страдание, и мне было хорошо внутри и снаружи. Ибо ведомо истине моей Иисусу, что нередко настает время и час, когда мне подается сладкая радость столь сильным утешением божественной благодати, что я даже не могу о том ни написать, ни сказать, потому что сего не дано уразуметь никому, кроме единого Бога и того, кто сие испытал, как о том достаточно написано прежде. Затем, в четверг по Пасхальной седмице, всякий раз со среды и до воскресенья, ко мне вновь стало приходить скованное молчание, каждый день после вечерней трапезы, так что я едва подымалась из-за стола. Сие длилось две недели, со среды до воскресенья, а позже каждый день, исключая разве что дни, когда я собиралась принять нашего Господа. Будучи на мессе, я задумывала наперед: если Он мне пожелает помочь, то я приму Его завтра. А Он меня от сего не удерживал, и мне часто было в ответ: «Если ты жаждешь Меня, то и Я жажду тебя». В Своем милосердии подал мне Господь наш великую охоту к Своему телу и неизменно дает ее, когда я Его принимаю. Мое же стремление заключается в том, чтобы принимать Его с незапятнанной душой, с чистым сердцем и при подлинно христианском житии и чтобы Он мне оное даровал в Своей благостыне. К тому же Он Сам должен быть помощником мне, дабы на мне то несомненно исполнилось. Мое обыкновение в том, что я охотно принимаю нашего Господа всякое воскресенье. Если же сие по какой-то причине приходилось делать в субботу, то воскресенье приносило с собой связанное молчание, которое случалось в прочие дни. На Троицу молчание покинуло меня на три дня. И в октаву assumptionis[828] нашей Владычицы[829] вновь на три дня. И в exaltatione sancte crucis[830][831] опять на три дня. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что у меня против молчания не было ни помыслов, ни желаний, и я не просила в молитвах [избавить меня от него], как бы сильно оно ни донимало меня. Если молчание приходило, то я начинала молиться, чтобы в великом страдании Бог пришел мне на помощь, и должна была говорить: «Господи, твори всё, что захочешь, только не оставляй меня никогда». Раз как-то ночью мне было сказано в связанном молчании с великой сладостью и благодатью: «Никому не ведомо, что принуждает тебя, лишь Тот, Кто любит сердце твое». Сии слова я долго взвешивала так да сяк, а затем у меня явилась обычная речь.

Item: «Я — Супруг души твоей, и Крепость сердца твоего, и верный Помощник во всей твоей жизни, и милосердный Податель тебе всей Моей сладостной благодати», как я о том писала и раньше[832]. Сие продолжалось со мной вплоть до ночи на четверг перед Адвентом. Впоследствии меня это оставило вовсе с великой отрадой и со сладостной благодатью, как обычно бывает со мной всякий Адвент по благости Божией.

Item всё, что я написала, так явно предстало передо мной, словно кто-нибудь хотел сие написать от меня и из меня, и сие с такою же внутренней благодатью, как было в то время, когда мне это давалось, да с таким обилием чувств и слов, что я едва успевала записывать одно за другим[833].

Item после этого, в Адвент, мне была благодать, как и в любой другой Адвент, так что я могла послужить Богу на всяком месте со всяким весельем и всякой радостью. Я получала особенную благодать от всего, что бы ни делала, и великую легкость тела, так что каждую ночь укладывалась в подлинном ликовании Божием, чтобы потом в подлинном ликовании подниматься — в сладостном наслаждении от того, что мне предстояло послужить Богу. Я вычитывала в истинно сладостной благодати мои Paternoster, как и другие службы нашему Господу. Также во все дни Адвента я ходила к одной страждущей, болящей сестре, словно навещая нашего любезного Господа. Это у меня в помыслах и намерениях, когда я хожу к какому-нибудь доброму человеку, получаю от сего немалую благодать в сердце и беседую с ним. Если я вижу его в великом страдании, то во мне подымается великая радость, ибо в этом вижу приготовление к вечному блаженству, а также то, что он приближается к вечной жизни. И тогда я охотно посылаю ему то, что у меня есть, или то, чего хочется мне, чтобы он поел, посылаю в любви с пожеланием ему исцелиться душою и телом.

Item в святой день Рождества перед заутреней, мне в сердце, когда я лежала в постели, вошла весьма великая благодать. И в ней мне было открыто, что настал час, когда родился наш Господь, как мне сообщалось и раньше в это самое время. Едва зазвонили к заутрене, я поднялась в сугубой благодати и сладостной радости и пожелала от всего сердца, чтобы ко мне пришла речь, каковой я могла бы пожелать моему конвенту доброго года. Вычитав заутреню, я отправилась в хор к моему стулу. Мне явилась благодатная сила во всяческой сладости именем Иисуса Христа, и в ней я прочитала мой Paternoster с усердными прошениями. Во благодати я оставалась заутреню и всю мессу Христову. А по окончании мессы приняла нашего Господа с великою благодатью. Мне дали две гостии. Я ужаснулась сему, лишь одну из них смогла проглотить, а другая оставалась у меня под губой, и я ее не могла съесть. Я дала священнику знак. Сей взял ее у меня изо рта и отдал одной из сестер, которая желала принять со мной Бога. Когда же я пошла к моему стулу, ко мне вернулась обычная речь. После речи я опять принялась за мой Paternoster — с того самого места, где вынуждена была его прервать. С тех пор у меня это случалось только однажды, ибо после речи я обыкновенно не могу молиться. Так-то и провела я тот день и всё время праздника, особенно день святого Иоанна[834], с благодатью, превосходящей всякую меру, и сладостной радостью. А ближе к ночи после Нового года я ощутила печаль. Сия умножалась во мне и овладевала мною всё крепче и крепче, и на сердце мне стало как какому-нибудь человеку, который погружается в неведомую ему скорбь. Время от времени сладчайшее имя «Иисус Христос» остается для меня настолько закрытым, что я о нем не могу ни помыслить сердцем, ни произнести его устами. Когда Он пожелает, у меня это проходит с именем Иисуса либо Его неложными обетованиями, которые Он дает мне. Но что никогда не исчезает из моего сердца, так это то, что я могу думать: «Живу ли я — живу для Господа, умираю ли — умираю для Господа», как я писала и прежде[835].

Item в это время одна из наших сестер лежала при смерти. Сия усердно служила Богу в скорби и в бедности, и поскольку уже четвертый день лежала без пищи, то я приступила к ней и сказала, что всё [довольно] заметила: она желает прежде меня отправиться к нашему Богу. Тут она хлопнула в ладоши от радости и разразилась смехом, так что ее можно было услышать во всей комнате. К ней обратилась одна из сестер: «Ты поступаешь как человек, который идет со свадьбы». Я же сказала: «Ты поступаешь как человек, который уходит на свадьбу». А она рассмеялась, и так громко да искренне, что я поняла: Бог явил ей особую благодать. Так оно и было, как объяснила она. Я засмеялась из-за того же, что и она, и так развеселилась, что в ту ночь долго не могла заснуть от искреннего веселья моего сердца и из-за вечной радости там, куда она собралась.

А еще до этого, летом, случилась история, достойная сожаления. Одна жена из деревни Мединген пришла, по наущению лукавого недруга, а также вследствие извращенности ее христианского сердца, в одну из наших церквей, где наша Владычица особенно милостива; место называется Штеттен. Она взяла две неосвященные облатки из ларца и отнесла свою добычу в город, лежащий неподалеку от нашей обители. Сей называется Лауинген[836]. Там она предложила каким-то жидам купить эти облатки или взять их в залог и дать ей взаймы несколько пфеннигов. Это заметила одна жена-христианка, и, хотя еврей не захотел ничего давать за облатки, она пожаловалась на ту жену в суд, и тот постановил ее схватить. Когда жена была приговорена к смерти, у нее из чрева прежде вырезали ребенка: он был крещен, а она сожжена. Посему я была в великой печали из-за бесчестия, нанесенного Богу, да так, что даже не могла смотреть из окна, подле которого молилась, в сторону города, где такое случилось. Всё лето я не могла ни слышать, ни говорить об этом деле. И не могла терпеть, если кто-то жалел сию женщину, ибо думала, что тот, чьего милого друга так обесчестили, не может сочувствовать тому человеку, кто его обесчестил. Сколько бы ни старалась, я не могла за нее заступиться пред Богом.

Вот причины молчания, в котором у меня со властью отнимается речь. Первая: когда я хочу говорить о Боге или слушать, как о Нем говорят, сие столь сладостно касается моего сокровенного в сердце и улавливает и связывает меня так крепко, что я не могу говорить. Другая: когда мне хотелось бы поговорить о Господе нашем, однако я опасаюсь того, что мне на это ответят, заговорив при мне и ко мне о чем-то таком, чего я не смогу вытерпеть. Сие — святые страсти нашего Господа, о которых я долгое время ничего не могу говорить или слышать, ибо мне становится удивительно скверно. Поэтому страх меня принуждает к молчанию. Третья: священные деяния любви, а особенно мучительные, любезные страсти моего от всего сердца любимого Господа. Страсти связуют меня, охватывают сердечными болями и неизреченной любовью, в каковой предпринимались ради нас, так что я о них не могу говорить. Четвертая: если я берусь рассуждать или возражать — а это не нужно и ни к чему, — то что-то изнутри властно заставляет меня замолчать, так что я о том больше не могу говорить. Ибо Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что мне мерзко и меня раздражает говорить и слушать всё то, что не от Иисуса Христа.

Item я вошла в то время, когда прекращают петь «Аллилуйя»[837], и ко мне начало являться связанное молчание, всякий раз в полдень с сильными болями, и держаться до утра, когда служат заутреню. Для меня нестерпимо, если одна рука у меня лежит на другой, если я не могу открыть глаз, что мои зубы стиснуты, и когда я не могу сжать ладони в кулак. Руки у меня растопыриваются, а спина искривляется, и я не могу распрямиться, не умею двинуть ногами, не терплю никакого прикосновения к голове, рукам и ступням. И если приходится подавать знаки головой либо руками, мне становится скверно, как бы мал ни был сей знак. Когда все принялись праздновать масленицу, ко мне снова вернулось великое страдание с толчками при трапезе. Оно продолжается до кануна Пасхи вместе с другими страданиями, как и прошлым постом, как написано ранее[838]. А что со мною случилось особого, то было в воскресенье Letare[839], едва ранним утром я приняла нашего Господа. Мне была послана великая скорбь о моем житии и невзгодах. Я была втянута сильной любовью в священные страсти Господа моего Иисуса Христа. В эти-то страсти я заключила себя и всё неведомое мне страдание, лежащее на сердце у меня[840], во многих слезах. В них я восприняла великое страдание, продолжавшееся у меня до Пасхи, и уразумела его — восприняла в подлинном боголюбии и желала претерпеть его добровольно в Божией любви, требуя от милосердия Божия, чтобы Он в нем со мной пребывал. И я оставалась в страдании всё утро за чтением моих Paternoster и в течение мессы.

Item в понедельник утром, ближе к заутрене, я чувствовала себя весьма нездоровой, не смогла прийти в хор и не сумела прочитать мои Paternoster. Мое сердце пронзала ужасная скорбь, и я не сумела произнести ни единой молитвы. В скорби мне в сердце явился Иисус Христос со сладостной силой, на том и прошла у меня сия скорбь и пришла обычная речь. Едва речь улеглась, прекратились и боли. Я с великой радостью могла предаться молитве, однако не читать мои Paternoster, и продолжала быть хворой. А после, во вторник, со мной случилось то же, что в понедельник, разве что я сделалась до того больной после речи, что у меня не было сил для молитвы, как за день до того. Я отчетливо чувствовала, что ко мне вот-вот придет великая скорбь, то есть сильные крики.

Item в среду между обоими звонами, каковыми призывают к заутрене, я вошла в свою светелку и приступила к утренней службе. Ко мне явились громкие крики и продолжались долгое время. Восклицанья «Увы!», «Увы!» стали столь громки, что слышались повсюду в монастыре, на дворе. Своею собственной силой я не сумела бы так громко кричать, если бы меня даже собирались прикончить. Крики повторялись до ночи целых семь раз, а из-за сильных ударов, неистово толкавших меня в самое сердце, меня должны были удерживать изо всех сил три жены: одна под сердцем по левую сторону, другая сзади с той же стороны. Обе утверждают, что должны были надавливать изо всех сил навстречу друг другу. Потом они ощутили под своими ладонями, что внутри [у меня], а не где-то еще, ворочается нечто живое[841]. А третья жена придерживает мне время от времени голову. Порой я сего не могу вытерпеть. Между тем во мне раздаются сильные удары, они взламывают меня изнутри, и тело мое опухает так сильно, как будто у женщины, тяжело идущей с ребенком. Этот отек достигает у меня снизу лица и проникает в ладони. Я утрачиваю над ладонями власть и не могу их согнуть. Криков же бывает временами до сотни, а то до XL и С либо CL, порой до CCL или даже немного больше того, иногда до двух сотен. А после каждого крика в ту же среду приходит долгая речь, о которой я немало писала. Сия является мне в такой сладкой радости со сладостным именем Иисуса Христа, что я не припомню, была ли у меня когда-нибудь боль. А потом я начинаю властвовать над всеми членами и распрямляюсь сама, без посторонней помощи. Тогда могу говорить мощно с великою радостью, а равно и петь. И всё сие даруется мне моим Богом и моим Господом в той Истине, коей Он является Сам, а от себя я не могу изречь ни единого слова, как глаголет Павел: «An experimentum quaeritis eius, qui loquitur in me Cristus?»[842][843] По окончании речи я падаю, и у меня смыкаются очи и уста. Я вынуждена замолчать, как то случалось и прежде, так что не могу даже произнести «Иисусе Христе», хотя и могу лелеять Его в сердце моем. Четырнадцать дней в этом году, как и в прошлом, я замечаю, что до полудня способна называть Его в своем сердце, кроме слов уст, до тысячи раз, безо всяких других помыслов. А вот после полудня ощущаю себя внутри более связанной и не имею имени Иисусова столь крепко, как до того.

Item в четверг после этого, перед самой заутреней, ко мне снова возвратились громкие крики — до полудня целых шесть раз — и столь же часто долгая речь тем же образом, как я писала про среду[844]. До вечерней молитвы приходило по одному крику да по две речи; и потом во время первого сна опять один громкий крик да четыре речи; и затем уже ближе к полуночи однажды громкие крики да двукратная речь. А при криках ко мне явилась столь предивная хрипота, что, не знаю уж как, голос истаивал в сердце и не мог раздаться вовне в полную силу. Сие для меня тяжелей, чем другое страдание. К тому же у меня отымается всякая сокровенная радость. Временами хрипота меня покидает, и я могу громко кричать. В такие мгновения мне кажется, что меня не обессилит никакое страдание, ибо боль с [ее] неистовыми ударами, заключенными при хрипоте в сердце, вырывается наружу громкими воплями. Не иначе бывает с огнем. Если [к примеру] какой-нибудь дом пламенеет внутри, то огонь мечется необузданно; но стоит огню прорваться сквозь крышу и воспламениться в полную силу, то изнутри он притихает и уже не столь необуздан. И когда молодое вино держат закрытым в бочонке, оно неистовствует и ярится. Но если затычку извлечь, чтобы вино выдыхалось, то оно осядет в бочонке. Точно так же бывает со мной в зависимости от того, застревают ли крики в сердце или исторгаются наружу. Ибо, говоря по правде, ни то, ни другое не в моей власти.

Тогда же мне было даровано, что, прежде чем унимались крики, у меня сперва на устах ощущалась некая сладостность. А потом, на следующей неделе было дано, что если крики искали исторгнуться из уст и из сердца, то прежде криков в уста входил сладостный вкус. Сия сладость держалась до тех пор, пока продолжались крики, а потом при речи эта самая сладостность во мне умножалась; hic nota: «De ore prudentis mel etc.»[845], et iterum: «Favus distillans etc.»[846][847].

А что за причина сих криков, и хрипоты, и отъятия всякой внутренней радости, то я сие хорошо разумею и вполне представляю себе, хотя и не умею о том говорить из-за крепкой силы, обильной благодати, огромной любви и сверхсладостной радости, ею же с великою властью мой Господь [меня] охватил, повязал, уловил и втянул, так что уста, воистину — а Истина-то и есть мой Господь Иисус Христос, — не умеют о том рассказать, разве что их раскроет Тот, кто отворил уста у Захарии[848]. И из-за того, что я об этом охотно поговорила бы, но не умею этого сделать, мне становится горько, до того даже, что начинает казаться, что я тяжко больна. В сердце ощущается особая скорбь, и я часто лежу, не в силах уснуть, а потом говорю — сие мне даруется в той самой любви, в какой вечный Отец даровал сие Своему единородному Сыну и в какой Сын сие воспринял и претерпел за всех человеков, а еще, что в этом и этим Бог исполняет все мои самые страстные пожелания, чего я могла бы добиться в сем времени с помощью Его благодати. К этому я прибавляю в Истине — а она и есть мой Иисус Христос, — что мне сие подается Его благостыней, и Он этим путем и таким чудным образом осуществляет на мне и во мне самые великие, крепкие из деяний, какие только творит по Своей любви с человеком в этом времени и во всём этом мире. Hic nota: «Heli heli lamah etc.»[849][850], «Laboravi damans, rauce facte etc.»[851][852]. Experientiam horum in Christo pro modulo suo experta est sicut aliquis hominum nunc viventium et tunc petivit gemens et flens hec verba ex profunda humilitate scribi[853][854]. Да хранит сие во мне по Своему милосердию Господь мой Иисус Христос: к Своей вечной славе и Своей вящей хвале, ибо аз — недостойная восприемница всей Его божественной благодати! И да сохраняет во мне Его святая благая премудрость деяния Его милосердия!

После этого в пятницу, от заутрени до вечерней молитвы, ко мне десять раз приходили громкие крики. Я так занемогла уже после первого, что у меня не было речи, в отличие от того, как со мной прежде случалось по завершении криков. Впрочем, после других криков речь всякий раз приходила. В речи я возвращалась в себя, ибо при всяком крике мне было так скверно, что я, как и все бывшие подле меня, думала, что жизнь моя висит на волоске. По окончании вечерней молитвы [снова] явились громогласные крики: с сугубой скорбью, обильным плачем, великим страданием — пришли от великих и горьких страстей Господа моего. Сии мощно проникали мне в самое сердце и в нем оставались, не исторгаясь вкупе с привычною речью, так что мне сделалось скверно сверх всякой меры. Это продолжалось так долго, что сестры, столпившиеся подле меня, разуверились и отчаялись в моей жизни, как сказали мне позже. В этих-то криках ко мне пришла хриплость — и тем мучительным образом, как написано прежде[855]. В эту ночь, перед самой заутреней, ввел меня мой Господь Иисус Христос в столь полную и неизреченно скорбную оставленность[856], словно всю мою жизнь я вовсе не имела благодати нашего Господа. Я целиком утратила доверие к Его милосердию. Какое я когда-либо стяжала, то было у меня полностью отнято. Истинная же христианская вера, которая неизменно пребывает во мне, потемнела и замутилась. Однако что заставляет страдать больше всего пережитого ранее и что приносит скорбь, большую горестных мук всякой смерти, было то, что я, вопреки всей моей воле, впала в сомнение и принялась взвешивать, было ли то, что во мне действовало, Им Самим и Его делами или же нет. Впрочем, во мне осталось и то, что я хотела сие вынести ради Него добровольно и терпеливо, и мне казалось, что так по правде и следует поступать. В этом хотении я обрела сокровенное и бездонное смирение, из сей глубины воззвала к Господу и возжелала от Его милосердия, которое Он мне столь любезно оказывал прежде, чтобы, если то был Он и Его деяния, Он мне на то указал несомненным знамением. Так как Дух Его дает свидетельство нашему духу в том, что мы суть Божии дети, то вот Господь мой благ, милосерд, не умеет противиться желаниям нищих и полных смирения. По завершении заутрени Он явился как друг (nota[857], сие было в субботу) и оказал мне верность и помощь, ибо такова естественная добродетель Господа моего: кому Он посылает боль и страдание, того Он и радует, и кого огорчает, того веселит. Он даровал мне сладчайшую радость в Своих священных страстях, а вместе с нею величайшую боль и величайшую скорбь, которой не может в этом времени уподобиться никакое страдание. Его страсти в моем восприятии столь явно стояли передо мной, словно случились в этот день у меня на глазах! Из-за Божией мощи, действовавшей во мне, я должна была разразиться — самым жалобным способом, голосом, исполненным скорби, со многими слезами — такими словами: «Увы, Господи мой Иисусе Христе! Увы, Господи мой Иисусе Христе!» Я повторяла сие длительное время и весьма часто, ибо была вынуждена делать не другое, но именно это — из-за сердечной скорби, настолько великой, что мне предстояло вот-вот умереть. И это привело бы к неминуемой смерти, если бы Бог от меня того захотел. Наконец меня покинуло всё со сладостной благодатью. А в ней мне было явлено, и я узнала воистину без какого-либо сомнения, что только Он и был Тем, Кто творил деяния Своего милосердия, как и раньше я добивалась в страдании, чтобы Он мне удостоверил сие. Я так исполнилась божественной благодати и радости, насколько полно пребывала до этого в скорбной оставленности. И в этой-то сладостной благодати мне была сообщена сугубая охота и потребность в теле Господнем. Едва я его приняла, то вернулась привычная речь с великой благодатью, и в речи я обрела великую и сладкую силу. Затем в субботу ко мне явились громкие и частые крики, так что навещавшие меня Бога ради и по своей добродетели не могли их сосчитать. После криков ко мне порой возвращалась речь, а порой нет. Оставаясь в болезни, я возносила прошения к Богу, чтобы если я уже не могу послужить Господу моему по христианскому чину, то пусть Он пошлет мне хотя бы страдание, и настолько тяжелое, чтобы его хватило вместо всей другой службы. Но в то же самое время я жаждала с немалым усердием выйти из сей юдоли страданий к моему Господу, и Господь мой Иисус Христос внял моему пожеланию. По окончании вечерней молитвы Он дал мне в Своих страстях настолько сильную боль, что она крепко-накрепко запечатлелась в сердце моем, и ко мне беспрерывно, всё снова и снова, возвращались громкие крики всю ночь напролет до самой заутрени. Иногда я умолкала [и молчала] столько, сколько длится чтение одного «De profundis»[858][859]. А потом крики приходили опять с хрипотой, как написано выше. За жизнь свою я дала бы немного, поскольку считала, что она скоро закончится. И по этой причине мною овладевало великое желание, полное радости.

Сия невыносимо тяжкая скорбь в горестных болях продолжалась у меня в воскресенье Judica[860] и затем целую неделю до пятницы, да так, что страдание и крики возвращались ко мне то громкими и нечеловечески сильными, то обычными с хрипотцой, днем и ночью, по крайней мере, целых VII раз, а часто и больше того, тем образом, как я прежде указала и описала. Посему упомяну теперь кратко об этом. Да и речь приходила нередко ко мне, иногда же не приходила совсем. А с пятницы до воскресенья Domine ne longe[861][862] улеглись крики и прочее. Я лежала в полном бессилии и внешне в глубоком молчании, так что даже не могла помолиться, однако внутренне, в сугубой радости и сладком веселье, сохраняла в сердце моем имя Иисуса Христа, будучи настолько сильно обременена им и уловлена, что не хотела никого терпеть возле себя и ужасалась, когда ко мне подходили. И это всё из-за крепких деяний Господа моего Иисуса Христа в душе моей. Ибо если я могу стяжать сие имя, то у меня ни в чем не имеется недостатка. Но если оно закрывается от меня, то я бедна, скорбна и лишена всякой радости. Воистину, я разумею сие так: сладостное имя «Иисус Христос» имеет особое место в сердце моем. И Он его Сам приуготовляет во мне Своей благодатью, когда милосердно запечатлевается в сокровенном моего сердца даже до II раз, насколько я понимаю: особенным образом и в обновленной благодати сокровенного прикосновения. Если я ложусь на это самое место или касаюсь рукой, кладу на него что-нибудь либо надавливаю, то чувствую сладкую благодать, которая проходит у меня через все члены и с такой силой вторгается в сердце, что я едва могу перевести дух; и сладостный вкус подымается у меня через горло в уста. Впервые со мной такое случилось как-то на Пасху. Я как раз приняла Его священное тело и отошла от алтаря, хотя до этого мне было весьма больно и скорбно. Другой раз такое случилось со мной в одну пятницу, когда я шла от могил в хор. Уже стоя у входа во храм, я ощущала сладкий запах, которым, как казалось, был наполнен весь хор. Тем самым мне в сердце было впечатлено сладостное имя Иисуса Христа. Оно заполнило его могучей силой и властно заняло в нем свое место. От богатой полноты его изобильной благодати я восприняла дивную, пронизывающую и сладостно истаивающую силу во всех моих членах. В третий раз оно мне было дано после заутрени перед самым принятием тела нашего Господа, снова с весьма сильной сладостью и новым прикосновением сокровенной благодати. В этом имени мне сообщается множество новых даяний, из него я могу многое уразуметь, говорить и писать о том, чего я прежде не знала, как я об этом уже сообщала. А особо мне было даровано обновленное уразумение истины, когда я примечаю, если передо мной глаголют неправду. На это у меня не находится другого ответа, кроме как несколько раз повторить: «Полагаю, это неправда». Временами я примечаю, что люди в сердце своем думают о том или ином деле вовсе не то, о чем говорят словеса из их уст. Тогда мой ответ относится к этому мнению, а не к их словесам. Но если я от кого-нибудь слышу правдивое слово, то ощущаю в сердце сладкую силу истины, словно бы вижу великое, благочестивое дело, сделанное человеком. Четвертый раз сие имя давалось мне после сильного томления, испытанного мной по тому, чтобы Бог совершил любовный прорыв[863] в мое сердце. Тогда-то Он сделал, как написано выше, чтобы сей прорыв я испытала во сне. И у меня было отнято сердце — как случалось и прежде, когда имя «Иисус Христос» было мощно запечатлено в моем сердце новой благодатью и с наисладчайшим восприятием Его присутствия, которое открывалось в этом имени[864] и которое я затем долго чувствовала, будучи не в силах думать о чем-либо другом, что я до того видела или слышала. Ибо и о сновидении я не пишу ничего, кроме того, о чем потом вспоминаю с великой благодатью в течение долгого времени. В оных четырех дарованиях мне сообщены именем Иисуса желания, о которых я писала, а также прошения, которые я произношу при чтении моих Paternoster. Сии четыре запечатления[865] имени Иисуса Христа мне были даны одно за другим в течение всего одного года с лишком.

В Пальмовое воскресенье[866] ко мне трижды приходили крики и речь перед трапезой. Но особая скорбь и печаль посетила меня во время чтения страстей, и это при том, что я даже не знала, что их читали в тот час. В среду крики и речь вернулись опять с болями сильнее, чем прежде, и вновь при чтении страстей. А когда в Великий четверг я принимала нашего Господа, то увидала в сосуде так много гостий — ибо конвент еще не приобщался нашему Господу, — что почувствовала величайшую благодать, в каковой мне пришла долгая речь со сладостной радостью. Потом, вспоминая о том, что увидела, я ощутила новую сладость, и во мне обнаружился новый способ ведения речи — при затворенных устах, посредством сокровенных словес, каковые никто, за исключением меня, не разумел и не замечал. Такие словеса порождали у меня сладкий, бесформенный голос в устах. Nota: «Ego vox clamantis in deserto etc.»[867][868], iterum: «Fac me audire vocem tuam, vox tua dulcis etc.»[869][870]. И позже сие часто случалось со мною в этом году. Тогда уста у меня затворяются с силой, так что я не смогла бы изречь ни единого слова, если даже стала бы умирать. Сия сокровенная речь, о которой я много писала, проходит у меня с тою же радостной легкостью в сердце, с какой и возникла — тем самым образом, как полногласные звуки мастерской игры на струнах начинаются сладостным предзвучием и завершаются сладостным послезвучием. В такие-то мгновения я вкушаю надмирную сладость. Если бы не было иного Царства Небесного, то мне, кажется, хватило бы и такого, и никакое творение не сумело бы разлучить меня с Богом даже на волосок. Когда я после этого заснула, меня разбудило любезное страдание Господа моего внезапным выстрелом (saggita acuta[871]) Его любовного луча, [проникшего] в мое сердце с великой болью. Благодаря Его благодати я уяснила мыслями и чувством, что настал тот самый час, в который страдание возлюбленного Господа моего началось с моления на [Масленичной] горе, когда Он покрылся кровавым потом[872]. Нечто подобное мне было дано год назад тем же образом и в то же самое время. Впрочем, и за четырнадцать дней до этого я ощущала Его в моем сердце с немалою болью в этот же час, ничего не зная о часе, хотя и полагая, что он наступил. Что касается подлинного знания, то оно мне было дано в другой раз — в тот час, о котором я только что написала. Сие произошло тем же образом, как в чувственном знании[873] мне был сообщен в сладостной радости час Его рождения по человечеству на Рождество, как я писала об этом прежде[874]. Этот час я и раньше узнавала нередко еще до того, как мое чувство угадывало и определяло, что он наступил. Восстав ото сна, я сперва ужасаюсь от великой благодати и неизреченной радости, каковую сердце мое в сей час ощущает.

Item после заутрени Страстной пятницы ко мне приходили те же громкие крики и речь три раза до службы. Во время богослужения громкие крики повторялись вместе с горькой жалобой после них. То и дело я произносила в тоскливом страдании и великом плаче: «Увы, Господи мой Иисусе Христе!» Вследствие этого я так полна сердечным горем и щемящей тоской, что при созерцании Его изобилующих болью страстей, какие Он принял в тот день на Себя ради нас, меня ничто не может порадовать. Страсти прямо-таки стоят предо мной, словно я вижу их моими очами. И при мучительном виде, который переполняет меня, я не взираю на Его вечную славу, на красоту и сияние, каковые Он имеет на небесах, и не могу быть ими утешена, если даже сестры, находящиеся при мне, усердно меня утешают. А тут у меня ощущалась боль внутри рук, словно они у меня растянуты, разодраны и пробиты, и я подумала, что они мне уже более ни к чему. Почувствовала странную и удивительную боль в голове, будто она у меня проколота и проломлена. Боль была настолько мучительной, что голова быстро и сильно дрожала, качалась, и сестрам приходилось держать ее изо всех сил, и все-таки они не могли ее удержать, она дергалась у них под руками. Сие дрожание я чувствую и по Пасхе долгое время, если о чем-нибудь усердно молюсь, читаю или всерьез говорю. Еще ощущаю болезненную ломку во всех моих членах, особенно с обоих боков, в спине, в руках и ногах, и мне кажется, что я нахожусь в предсмертной агонии. Всего этого страдания мне вполне хватило бы, чтоб умереть, будь на то воля Господа моего, и я на это сильно надеялась: «cupio dissolvi»[875][876]. Прежде всего остального, что мне могло бы подать преходящую радость, у меня было великое устремление к смерти: «michi vivere Christus est et mori lucrum»[877][878].

Затем, вследствие горестной скорби, навалившейся на меня, я лежала в полном бессилии, и речь, в которой всё мое страдание обычно становится легче, не являлась ко мне. Посему та же боль и скорбь посетила меня другой раз во время богослужения, тем же образом, как и прежде. Сия весьма болезненно тянула и дергала мои члены. Дважды ощущались толчки в сердце, они были настолько сильны, что каждого из них мне хватило бы, чтобы умереть. После следующего толчка возвратилась речь с обычной сладостью, она даровала мне силу и утишила боль. Тем не менее весь день я пролежала в тяжелой болезни, и в этой великой скорби ничего не могла есть, хоть у меня и не было поста. Ибо я воистину уразумела, что не нуждаюсь в еде и что к делу, каковое во мне совершает Господь мой Иисус Христос, не относится ни плотская пища, ни телесные снадобья. Долго ли я оставалась не евши, того я не знала. Чего бы ни съела и что бы мне ни давали, у меня ни к чему нет охоты. И никакое время не доставляет мне столько досадных хлопот, как время еды. Augustinus ad alimentum sicut ad tormentum ivit et Bernardus similiter[879][880].

Опять-таки со вторника масленицы ко мне стала являться при трапезе великая скорбь. Она продолжалась всё постное время даже до кануна Пасхи, если случалось вкушать пищу в полдень. Так со мной бывало и прежде во время прочих постов, о чем я уже написала[881]. Впрочем, у меня не получается как следует рассказать, и сие никому не понятно, кто этого не видал. Но я хочу открыть вот что: еда и питье беспрепятственно проходят чрез глотку, а когда поступают в место меж ребер близ сердца, откуда я прежде всего получаю всякую благодать и откуда мне посылается всякая божественная сладость, то на них направляется встречный удар. Удар сотрясает все члены внутри у меня, так что мне приходится громко вздыхать, а я сама наполняюсь тоской. При этом меня то и дело донимает пронзительный, горестный плач и скорбным образом постигает людская печаль. Сие продолжается всякий день и неизменно при трапезе, а потом еще какое-то время, пока пища из меня не выходит. Лишь утихают громкие вздохи, и я не могу изречь ни единого слова до самой заутрени. Но как бы мне ни становилось скверно при трапезе, я [подчиняюсь] и вхожу в скорбь ради любви к Нему, принимая в себя столько пищи, сколько, как мне кажется, будет достаточно на целый день, однако чувствуя ясно, что пища мне не служит для пропитания. Всё время поста верный Господь не давал мне сил и помощи на сие. И то, что я должна выстрадать из любви к Нему, доставляет мне вящую радость, и я хочу сие выносить до моей кончины, коль скоро Он от меня этого требует. Среди телесных вещей величайшую радость при еде и питье получаю я от воды, она кажется мне настолько сладостной, что меня удивляет, как это все люди не употребляют воду вместо прочего пития. И всё же я не отваживаюсь пить ее вдоволь из страха, что она сделает мое тело слабым, ибо сие против Бога. Сколько бы я ни принимала тела нашего Господа, со мною больше не бывает замешательства. Поскольку я даю свою волю на то, чтобы Его принимать, постольку нахожу внутри у себя готовность к сему, каковая дается мне божественной благостыней, словно бы Бог говорит: «Даруй Мне всю твою волю, и Я смогу приготовить обитель в тебе»[882]. И Его святейшее тело, каковым обреталось оно на земле, частенько является мне настолько ощутимым и зримым[883], что я воочию различаю Его перед собой и помышляю с немалым весельем и радостью, что мне воистину предстоит принять Его плоть и Его кровь. Зачастую я обращаюсь к Младенчику моему: «Милый мой Иисусик, стоит ли мне Тебя принимать?» А Он мне в ответ: «Воистину так, ибо Я не могу обойтись без тебя, и ты не можешь обойтись без Меня. Твоя радость — во Мне, а Моя радость — в тебе». К этому Он добавляет: «Прииди, Я сотворю тебе благо». И я знаю, что Он мне его сотворит, всю ночь напролет не могу хорошенько заснуть и едва могу дождаться, когда настанет день. Иногда же ко мне приходит обычная речь с великою сладостью от Его неложных сладостных обетований. А однажды Он вверг меня в немалое удивление. Я спросила Его об одной хворой сестре, и Он сказал мне в ответ: «Сия умрет». Потом она все-таки встала и ходила туда и сюда, куда только хотела, но вскоре, на третий день, померла.

Item ночью перед самой заутреней ко мне пришла сладкая легкость. Сия сообщила мне сокровенную силу. Я весьма возрадовалась святому Воскресению, как и тому, что провела священное время в великом страдании и сумела в молитвах своих довериться Богу, что на протяжении четырнадцати дней обычно у меня отымается. И все-таки я ощущаю горькую скорбь от того, что осталась на земле. Но мне часто напоминается, что Бог желает со мной еще многое сотворить, прежде чем я умру: «Heu mihi! quia incolatus meus prolongatus etc.»[884][885]. Мне дается сугубая радость при изъятии моей человеческой силы и прибавлении силы божественной. И во мне воздвигается с живительной силой такое слово: «Живу ли я, живу не я, но живет во мне Иисус Христос»[886]. «Etsi is, qui foris est, noster vetus homo corrumpitur etc.»[887][888].

В канун святой Пасхи я читала Псалтирь, каковую до этого, в пятницу, читать не могла, и мне сие удалось, как обычно, безо всякого страдания и смятения. На Пасху я проснулась перед заутреней в великой радости, исполненной благодати, и возымела огромное желание послужить моему Господу так, как прежде не умела. В таком желании я находилась целую пасхальную седмицу и поднималась день за днем в радости уже до заутрени, полагая, что наступил час Его воскресения. Впрочем, я не знала его с тою же точностью, с какой знала час Его рождества и страстей. Один день после Пасхи, два или три, меня обыкновенно трясет от великого холода, смешанного с жаром. В этом смешении я обретаю величайшую теплоту, радость и благодать. Иногда мне является речь, иногда же и нет. На восьмой день я была уловлена связанным молчанием, о котором писала прежде[889]. Молчание приходило ко мне всякий день после полудня и продолжалось до утра, когда восходило солнце. Если у меня было намерение ранним утром принять тело Господа моего, то связанное молчание покидало меня уже накануне. Сие продолжалось со мной каждый день всё дольше и дольше даже до понедельника перед днем святого Алексия, который пришелся на вторник[890].

В день святого Иоанна на солнцеворот[891] мною овладели холод и жар, о чем я писала ранее, вместе с тем у меня начался страшный флюс. Со среды до воскресенья я не могла сделать ни одного глотка. И все эти пять дней меня не покидало ощущение, словно в устах у меня рассасывается сладкий сахар, причем я ощущала веселящую сладостность в сердце. Когда в воскресенье я снова могла пить, сладостность у меня приуменьшилась.

В канун же праздника святого Алексия[892] послал мне Бог в Своей благостыне Своего достойного друга, которым и от которого мне много даровано. В то время я была охвачена связанным молчанием. Оно часто оставляло меня по ночам, а потом сызнова возвращалось. Если меня посещал страх из-за этого, то охватывала и сокровенная радость, и исполненное любовью мужество принять священное тело, когда у меня всё пройдет. А этот самый друг Божий и мой читал днем мессу в алтаре и захотел мне преподать нашего Господа. Но я отказалась, ибо всю ночь пролежала без прославления Божия, как это случается, когда Он удерживает меня в оковах Своего милосердия. Но всё же изнутри я приготовилась благодатью нашего Господа, пока он служил мессу. Такое со мной нередко бывает, коль скоро я хочу принять тело нашего Господа и не осмеливаюсь пожелать того, от чего прежде отказывалась. И вот у меня было великое сокровенное томление по Богу живому, чтобы Бог мне помогал Себя принимать, пока друг находится вблизи от меня, а по-человечески я испытывала опасение, что сего в эти дни не случится. Господь же мой столь благостен и милосерд, что никого не может оставить. Он утишил мое томление, даровав мне больше, нежели я ожидала, и помог мне благодатно принять Свое священное тело из рук моего друга XI раз. Я ощущала во все дни сугубую легкость в сердце и в теле, великую благодать в восхвалении Бога, а равно сладкую радость во всех делах, которые творила тем образом, как мне дается каждый Адвент, о чем я много писала, особенно во время всякой мессы, отслуженной другом.

Item в пятницу, последовавшую за днем святого Иакова[893], я отправилась в хор и принялась за мой Paternoster. Тут ко мне пришла величайшая благодать, так что я даже не знала, чем всё это закончится, ибо вкусила всего предостаточно. Благодать была настолько обильной, что я не могла завершить Paternoster. Мое сердце было охвачено сладостной благодатью и легкостью. И я больше не сумела прочитать ни единой молитвы, хотя носила в себе силой любви имя Иисуса Христа, чувствуя от него дивный, сладостный вкус, каковой подымался во мне. Тогда же в сладостной благодати мне было сообщено дивное желание и особенно вот что: принять из Бога и в Боге чистую истину. Тотчас я ощутила и испытала присутствие Божие и ту самую истину, коей является Сам Господь. Если бы это со мною продолжалось всегда, то я бы посчитала сие Царством Небесным на земле. А еще в неподдельной любви мне дается ощутить многие великие и неведомые желания. И тогда мне посылается ответ: «Я дал Себя тебе и вовеки не отыму Себя у тебя. Только Я — тот истинный Бог, Который должен овладеть твоим сердцем. Всё твое веселье — во Мне, и всё Мое веселье — в твоей душе и твоем сердце. Ты — возлюбленная Моя, а Я — возлюбленный твой. Такова у Меня чистая любовь, от нее же уделено тебе, так что ты сама не разумеешь себя. Страдай Меня[894] из любви ко Мне, ибо Я не сумею обойтись без сего в тебе. Только Я — чистая истина, которая проживает в тебе и действует из тебя. Я охватил тебя Моим милосердием. Возрадуйся, что в тебе живет истинный Бог и что тебя во времени и вечности ни за что не покинет Моя благостыня. Я — твое сладкое веселие на земле, а ты — радость Моя в Царстве Небесном. Я избрал тебя для Себя, чтобы с тобою еще многое сотворить, здесь и там ради Моей вечной славы, к чему Меня принуждает Моя великая любовь. Один Я — твой Бог и Господь, и единственный Возлюбленный, творящий с тобою великое». Сии словеса и еще многие, подобные этим, — они мне даются внутри вместе со сладкою силой и сладостным вкусом, которые во мне подымаются. В них я воспринимаю предивную радость. Внешне у меня связуются все мои члены, затворяются уста и закрываются очи. Сие продолжается от заутрени до первого часа, а потом с радостью покидает меня, и я могу помолиться, хотя и становлюсь совершенно больной, так что едва сие переношу.

Когда настало время, начало светать, явился друг нашего Господа и пожелал преподать мне во время мессы нашего Господа, то мне было дано благостью Божьей: «Я — твой Господь и твой Бог и ныне хощу войти тебе в сердце и в душу всей Моей силой во истине Моего священного таинства. Твоя душа вожделеет Меня, а Я вожделею ее». В этих словах мне сообщается внутренняя готовность желать всего того и думать о том, что приходит ко мне, когда я принимаю нашего Господа, — и всё это с самой обильною благодатью. Сюда-то и направляет меня великая благостыня нашего Господа, коль скоро я внешним образом не владею собой. Когда же я возвращаюсь в себя к первому часу, мне дается столь великое желание войти в дела любви нашего Господа Иисуса Христа, а в желании одновременно и скорбь, что я целый день не читаю моих Paternoster. И тогда в течение дня я предаю себя в святые дела любви нашего Господа во всём том, что я делаю. А в субботу по окончании мессы простился со мною друг нашего Господа. Я почувствовала скорбь и немалую тоску по священному таинству, а также по многим другим дарам благодати, каковые мне уделял в его присутствии Бог.

Потом в воскресенье я приняла Господа нашего от нашего капеллана. И в этот же день, ближе к ночи, ко мне, как обычно, вернулось связанное молчание, как случалось и раньше уже с давних пор, исключая те дни, когда я намереваюсь принять нашего Господа. С этого времени я принимала нашего Господа каждую неделю — по совету друга нашего Господа и с милосердной помощью Божией — в неделю два раза. Сие пристало мне в той же мере, как всякое дело, какое мне подается от Бога, из Бога и с Богом, потому что один Он дарует Себя во всех милостивых деяниях в изобилии и никому в Себе не отказывает, но подает из Своего великого богатства в любви, предлагая Сам Себя в дар, ибо, сообразуясь со Своим сокровенным хотением, Он — и податель, и дар. Признаю за моим Богом и Господом, что Он сообщает Себя великими и могучими дарованиями, что в напастях Он истинный друг, ибо никого не может и не желает оставить. Он — подлинный свет, который освещает нам истину. Он — сладкое веселье, которое увлекает нас к истине, чистая любовь, что научает нас истине, и бездонное благо, что защищает нас в истине.

Item как-то в полдень, когда я прилегла, мне было сказано: «Восстань и восхвали твоего Бога и Господа». Сказанное я восприняла с великим весельем и весь день имела изрядную радость и благодать. Я пошла на то место в хоре, где обычно молюсь, и ощутила особенно сильную тоску по другу, которого мне даровал Бог в Своей благостыне, по причине некоторых его заботивших дел. И мне был ответ от верности Божьей: «Моя горячая любовь увлекает его, Мое божественное стремление понуждает его, Моя божественная благодать укрепляет его, Моя пречистая истина научает его, Мое истинно божественное милосердие защищает его. Он — свет, из которого сияю Я. Он — сила, из которой действую Я. Он — истинная и надежная жизнь, которую защищает слава Моя»[895].

В пятницу, в октаву beati Dominici[896][897], лежала я ночью в связанном молчании и была так больна, что едва ль засыпала, а уснула лишь во время заутрени, и привиделось мне, словно случилось то до заутрени, я затворена в хоре, а весь хор освещен. Мнится мне, что я стою у ларца, в котором покоится тело нашего Господа, желаю закончить дела и выйти из хора, как обычно то делаю. Посмотрела я вспять и увидала, что меня кто-то ждет, и испугалась тому, но сподобилась такой благодати, что не могла испытывать страх. И вот подошла я к сосуду с освященной водой и узрела за стульями многих людей — все были в белом. Мне захотелось обрызгать их из сосуда [и узнать], что-то они станут делать. Они же бросились мне навстречу с великою радостью, а я была очень этому рада и подумала про себя: «Скажу-ка “Иисус Христос”, [дабы увидеть], как они примут имя сие» — и изрекла: «Иисус Христос». Тут пали они все на колена и, исполнившись желания, принялись вслед за мной повторять: «Иисус Христос». Ну, а я сподобилась такой радости и благодати, что воспела сладчайшее имя Иисуса Христа, и они мне последовали. Я предложила: «Давайте попляшем!» Сии же в ответ: «Станем танцевать, есть и пить друг вместе с другом». Мне послышалось, что пришла одна из жен и отворила хор. Им, как и мне, было жаль, что нам помешали, — я осталась бы с ними охотно навсегда... На этом я и проснулась. Всякая хворь отошла от меня, и я ощутила себя перенесенной в радость и благодать, которую долго ощущала в себе. Мне, впрочем, очень хотелось узнать, кем были те люди, и я спросила о них Чадо мое. А Он мне отвечал: «Сим тебе показана радость в Царстве Небесном и любовь, сущая там».

Item in assumpcione beate virginis Marie[898][899] имела я обильную божественную благодать. Когда шла ко столу, мне было сказано, что к нашей обители явился некий бедняк, что он в поругании и всеми покинут. Сие я узнала с великой радостью и возблагодарила Бога за то, что Он направил его к нам, дабы мы послужили Ему посредством сего человека. Я возымела в себе превеликое желание и охоту: смочь и суметь выстрадать ради моего Бога такое же поругание, вместе с горестной болью и скорбным страданием, как и тот человек. Как раз в это время читали Евангелие, как некто попал в руки к разбойникам, а самарянин явил милосердие, Господь же наш сказал учителю: «Поступай так же, и будешь спасен»[900]. И это меня весьма взволновало. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что если я увижу либо узнаю, что кто-то страдает, то я ему изо всех сил поспешаю на помощь. Но получилась ли воистину у меня помощь сия, того мне, к сожалению, не ведомо — сие ведомо милосердию Божьему. В то же самое время я узрела во сне, что вся наша обитель озарена ярким солнцем. Когда я явилась к первому часу, мне сказали, что бедняк умирает, и мне подумалось: он-то и был тем солнцем, которое я узрела сияющим. И я обратилась к моему Чаду с прошением: да взойдет тот человек после сей жизни в вечную жизнь. И мне от Него было в ответ: «Позволь Мне сперва просветить его грубое разумение».

Потом в воскресенье явилась я в хор и начала читать мой Paternoster, ибо помышляла о том, чтобы принять нашего Господа. Но при чтении мне помешала благодать, как я писала о том прежде, в пятницу после дня святого Иакова[901]. Настал уже четвертый день с тех пор, как почил тот бедный человек. Моим первым желанием было, чтобы его душа в тот день была дана мне. Я встала на молитву и собралась хорошенько за него помолиться. Но он явился в великой радости, так что мне больше не надо было за него молиться, разве что восславить обильную Божию благодать, которую Он сотворил с тем человеком. Я спросила Чадо мое: попал ли сей на небеса? Он мне отвечал: «Да, и восславь Меня ради Моего великого дела, каковое Я сотворил с таким простецом». Мне хочется записать слова, что я изрекла, когда во время мессы возносили нашего Господа:[902] «Господи, прославляю Тебя, истинного Бога и истинного человека, и умоляю Тебя, Господа моего Иисуса Христа, простить нам все наши грехи, забрать у нас Своею любовью все естественные недостатки и преподать нам Себя в совершенной благодати, ею же творишь для нас и на нас Свою вечную славу ради вечной хвалы Себе, как здесь, так и там». Всё это я говорю, когда священник держит Его в руках. Когда же он Его затем поднимает, я продолжаю: «Приветствую Тебя, Господь всего мира, Слово Отца в небесах, истинная жертва, живая плоть, нераздельное Божество и подлинное человечество, даруй нам любовь к Себе, несомненное доверие, совершенное благоговение и сильную, крепкую христианскую веру в жизни и в смерти». Когда он держит чашу вверху, я завершаю: «Благодарю Тебя, Господи Иисусе Христе, за то, что Ты преосуществил Свое священное тело, Свою священную кровь, каковые предназначил для нас по любви, и за то, что священник принес Тебя в жертву Отцу Твоему: в вечную славу Тебе, Господи Иисусе Христе, и на утешение нам, в помощь и ради блаженства для нас и всего христианства, как живых, так усопших. Ныне принеси Себя, Господи, в жертву за всякое зло, какое мы сотворили против Тебя, и за всё добро, какое мы когда-либо упустили, и подай нам Себя в надежную помощь, в жизни и в смерти — ради той подлинной силы, каковой можем мы противостать всему злу в человеках с умножением Твоей сердечной любви».

Item in nativitate beate virginis Marie[903][904] я отправилась на заутреню в хор, хотела читать мой Paternoster и уже начала. Тут мне явилась такая большая радость и благодать, что я не могла дальше молиться и, чувствуя себя связанной внешне, не умела больше с собой совладать. Тогда я обратилась вся целиком к сокровенным прошениям, которые обычно имею, когда со мной обстоит дело подобным образом. Их я всегда произношу по пяти раз. После этого слышится милосердный ответ: «Если Я — твой Возлюбленный, то ты — Мне возлюбленная. Если твое хотенье во Мне, то Я всей Моею силой[905] в тебе, и никогда не пожелаю отделиться от твоей души и от твоего сердца, но [войду] с твоей душой в вечную жизнь». Я сказала: «Иисусе, чистая Истина, наставь меня в истине». Он отвечал: «Аз есмь Истина, обитающая в тебе и действующая из тебя, и желаю еще многое с тобой сотворить ради Моей вечной славы»; et ego:[906] «Иисусе Христе, бездонное милосердие, смилуйся надо мной и явись мне на помощь»; et ille:[907] «Я помог тебе, и сия помощь никогда не отымется Мной у тебя». Он сказал еще много чего, но всего я тебе не могу написать[908].

Item в день Ангелов[909] я сидела опять в той же благодати, и мое хотение заключалось в том, чтобы восседать рядом с Ним во всех деяниях любви Его святейших страстей и дабы мне принять на себя страдание моего возлюбленного Господа ради Него — так же, как Он пострадал из любви ради нас. И тогда мне было дано: «Моя крепкая любовь — утеха твоя, Моя сладостная благодать — крепость твоя, Мое божественное хотение — пища твоя, Мое божественное милосердие — помощь твоя, Моя чистая истина — твое научение», а также [другие] многие словеса, каковые я запамятовала и не могу удержать в голове.

Item однажды мне было сообщено великое желание расспросить Иисуса, Чадо мое, про императора Людвига Баварского из-за невзгод и печалей, доставляемых ему королем[910]. И мне было в ответ: «Я никогда впредь не покину его ни здесь, ни там, ибо у него любовь ко Мне, которой не знает никто, кроме Меня и его, передай ему от Меня». Сего я не сделала, но опустила из опасения, что он подумает, что оное исходит-де от меня. Впоследствии мне было открыто с великим весельем и радостью, что он одолеет врагов. И в это самое время мне было сообщено, что он мертв. Но я восприняла сие с немалою радостью, ибо то были недруги его души[911], коих он одолел.

Со мной в то время был друг нашего Господа и мой[912]. Сей очень хотел, чтобы я помолилась об императоре, ибо его заботило то, что соделал Бог с ним за столь короткое время со дня его преставления. А посему мне захотелось разузнать у Чада моего, Иисуса, что сделалось с императором. Он отвечал: «Удостою его вечной жизни». Я же пожелала узнать, чем тот ее заслужил. Он отвечал: «Потому что сей любил Меня, ибо человеческое суждение часто обманчиво». Это я услышала с немалою радостью. И радость оставалась во мне с пятницы до заутрени воскресенья. В радости я отправилась в хор и заметила, что не могу молиться. Я снова сидела в обильной благодати, имея множество вопросов и получая ответы на них, но не знаю, как о том написать. Особенно если я принимала нашего Господа, во мне было великое томление по душе господина [Людвига]. И мне был ответ: «Восхвали Меня из-за великого дела, каковое Я с ним сотворил за столь короткое время после кончины его». Я пожелала от нашего Господа, чтобы Он даровал мне истинное усердие в молитве о душе его до тех пор, пока он не будет принят в вечную жизнь.

Item я бодрствовала в ночи долгое время, и со мною было до заутрени то, что обычно случается после заутрени, когда мне благодатно вещается: «Прииди ко Мне, и Я сотворю с тобой благо, но ты не сможешь читать твои Paternoster».

В день же omnium sanctorum[913][914] я отправилась после заутрени в хор и оставалась там в великой благодати и радости. Мне было сообщено много просьб и ответов, о которых я не знаю, как написать, сообразуясь с чистой истиной, ибо чем больше бывает благодать, тем меньше я могу о ней размышлять. Чего я желала в своих помышлениях — свидетельства о живых и умерших, — на то мне выпадает истинный и ясный ответ, так что я переношусь в великую и дивную благодать. Мне даруются такие слова: «Возрадуйся, что у тебя Господь твой и Бог твой близок к душе твоей, ведь ты — супруга Мне, а Я — возлюбленный твой. Ты — Моя радость, и Я — твоя радость. Ты — утешенье Мое, и Я — утешенье твое. Твоя обитель — во Мне, и Моя обитель — в тебе. Неси страдание Мое ради любви ко Мне, и Я тебя награжу Мною Самим, все твои желания наполню Мной и дам тебе то, чего не видело око, не слышало ухо и что никогда не всходило на сердце человека[915], и дарую тебе святое Мое Божество ради вечного наслаждения Мной», и еще много подобных сим слов. В тот же день мне было даровано великое утешение из-за трех душ. Одна была сестрою нашего конвента, она была от меня принята с великой радостью, и мне за нее не надо было больше молиться, разве что о [том, чтобы она была принята] в вечную жизнь. Другая была женой, принадлежавшей к нашему монастырю[916], о ней я не могла молиться ни перед кончиной, ни во время кончины, ни после кончины ее. Но однажды она была мне дана и была помянута мною. Третьей был господин фон Шлюссельберг[917]. За него я не могла молиться. О нем мне было сообщено, что он получил вечное спасение. «Однако он в нем столь глубоко, что ты его не сумеешь охватить своими истинными прошениями». Когда я снова возвратилась в себя, то была весьма радостна и прочитала «Те Deum laudamus», как с тех пор по обыкновению делала.

Item in die beati Martini[918][919] я вновь восседала в той же благодати со многим желанием об одной душе. И тогда мне было в ответ: «Предоставь Моей справедливости исправить ее прегрешения». Я также хотела что-нибудь разузнать о том милосердном деле, которое Бог сотворил с императором Людвигом. И мне был ответ: «Он носил Меня в сердце своем, и Я окружил его Моим милосердием и никогда не выпущу из него, покуда не приготовлю его к вечной жизни». Меня попросил некий духовный, истинный друг нашего Господа, чтобы я обратилась [к Богу] с вопрошанием об императоре, ибо ему сказал один подлинный друг Божий, что тот был должен жить дольше. И мне был дан на это ответ: «Сие подлинно так, но случилось из-за человеческих прегрешений».

Item мне то и дело посылается голос, который вопиет во мне и часто повторяет одно за другим: «Желаю домой!» — «Куда же?» — «В вечную жизнь». И я не умею ему противостоять из-за обильной благодати, которая тем самым мне сообщается.

Item связанное молчание, о котором я писала прежде, его я принесла с великой хворью из постного времени и имела всякий день за исключением некоторых. Оно длилось во мне вплоть до дня блаженного Андрея[920] и в этот день оставило меня с немалой радостью, так что я могла служить Богу с легкостью и весельем денно и нощно.

Item in die sancti Nicolaui[921][922] у меня была великая благодать, и я отправилась с немалой радостью в хор, хотела принять нашего Господа, читала с огромной охотой мой Paternoster и особенно повторяла имя Иисуса Христа. Его я упоминала раз за разом в сладкой истоме, как для меня привычно в дни Адвента. Однако священник задерживался и не мог прийти к тому времени, в какое приходил в прочие дни. Мне же было даровано величайшее хотение и стремление принять священное таинство — ибо оно, как меня учит святое христианство, есть нераздельное Божество и истинное человечество в святой плоти и крови. [И со мною было не так,] словно священник хочет мне преподать нашего Господа в таинстве, но было, как будто бы Сам Он желает прийти со священником в человеческом облике, каковым ходил по земле, истинный Бог и истинный Человек. Так я сумела бы вкусить Его тело, причем в таком Его несомненном присутствии, как в прочее время принимаю Его в святом таинстве. Священник так медлил, что я из неподдельной скорби расплакалась и стала уже помышлять, что виновата-де в этом сама. И мне было в ответ: «Я подал бы тебе Себя раньше, но желал твоей скорби»[923]. А потом появился священник. С какой изобильной благодатью мне было преподано священное таинство, о том писала я прежде[924]. Так провела я Адвент с благодатью и легкостью, с какой провожу всякий Адвент.

Item в священный день Рождества проснулась я в великой благодати еще до заутрени и поднялась с огромной радостью, как мне часто дается в сей праздник. Весь этот день, да и неделю я провела в великой благодати и радости.