Житие сестер обители Тёсс

Когда мне стало лучше настолько, что я сумела пойти, меня посетило усердие и рвение в том, чтобы мой первый выход из лазарета вел прямиком на обедню. Еще же я испытала сущую горечь по причине того, что исполненные любовью дела нашего Господа казались мне недостаточно дивными, что я не размышляла о них, как то пристало, все дни напролет и что мое попечение о них было не слишком усердным. К тому же меня заботило то, что я не могла соединиться[627] с Богом в сокровенном томлении, каковое бы Ему соответствовало, и, по правде сказать, не жила в соответствии с волей Его. Особенно [огорчало меня], что я не обретала к телу Господню любви, каковую должна бы иметь, не алкала и не принимала его, как следует подготовившись. Я укоряла себя, что оное происходит из-за того, что я не вполне освободилась от телесных вещей. Этим я была во всякое время изрядно огорчена и смущена. Я стала воздерживаться от разговоров и общения со всеми людьми в монастыре и за его стенами и не выказывала расположения к ним. Равно к друзьям Господа нашего[628] я не ходила, ибо, казалось мне, никто, кроме Бога, мне не сумеет помочь. Самобичеванием и прочими великими упражнениями занималась я очень умеренно, лишь в ту меру, в какую, в моей тяжелой болезни, мне дозволял по Своей благости Бог. В те самые годы я не могла соблюсти ни одной пятницы, ни одного предписанного дня[629], что мне причиняло особенно большую печаль. Когда приближалось постное время, меня посещала сугубая скорбь, ибо начальствующая надо мной принуждала меня к тому, чтобы я ела. То и дело доставляла я сестрице моей огорчение, ибо серчала на то, что она сие исполняет. Насколько возможно, удалялась я от тех мыслей, которые могли меня огорчить и смутить, мешая как в молитве, так и в прошениях [к Богу][630]. Я себе внимала во всём: еде, питье и во сне. Особенно когда начинала читать Paternoster в память об исполненных любовью трудах Господа нашего, то не спала беззаботно ни одной ночи. Великое желание заставляло меня молиться за души[631]. Они давали мне немалое утешение во всём и открывали мне то, что я желала узнать о себе и о них. В особенности меня охватило великое сочувствие к одному человеку — сей лежал в тяжелой болезни, я за него усердно молилась. О нем мне было открыто Богом и душами, что с ним, в его невзгодах, имеет случиться. Этот человек явился мне в сновидении — как Господь наш взял его за руку и сказал ему, что впредь никогда его не оставит ни здесь, ни там. Тогда же мне было открыто моими любезными душами, что сему человеку ни за что не жить так долго, если бы не мои молитвы о нем. Души поведали мне, что он благополучно вернется из Ломбардии. Когда он стоял под Бургау, мне в сонном видении был произнесен стих: «Adorabunt eum omnes reges, omnes gentes servient ei»[632][633]. Полагая, что он послан мне Богом, я ощущала особую благодать и склонность к тому, чего в прошениях своих желала ему[634].

Я всегда испытывала особую радость в праздник Всех душ[635]. А тут мне выпало особое утешенье от них. Сии послали мне душу одной из сестер нашей обители, и та благодарила меня за всё, что я для них сделала доброго. Я же захотела узнать у душ: споспешествовала ли моя молитва хотя бы одной из них ко благу? В ответ было сказано, что я [уже] помогла многим душам. Они заверили меня в благости Божией, сказав, что Ему весьма угодно мое житие. Однако что Ему всего угодней во мне, так это великое смирение мое... Немало они поведали мне о том, что с ними сотворила благость Бога, особенно в их недавних скорбях. Еще меня посещали многие души, бывшие мне неизвестными, открывали мне свою жизнь и просили меня, чтобы я их помянула.

В то самое время вся земля полнилась смутами, да и в нашей обители царили изрядные нестроения, потому-то мы были весьма усердны в молитве. И вот со мной было, что наша обитель полна несчастных людей, и они мне говорили: «Молитесь за тех, кого Бог в Своей справедливости еще удерживает в заточении, но кого Он хочет освободить по любви. Это всё верующие души». Я обещала им тысячу вигилий, они же пускай помогают мне в том, что касается здравия души и тела. И я принялась за вигилии, хотя из-за военных набегов и нехватки [запасов] в обители должна была всё это оставить и уехать к своей матушке. Там я продолжила читать вигилии дальше. При мне была сестра из мирянок[636], ей причиняло досаду, что я столь усердно читала вигилии. Она очень гневалась и говорила, что мне сие повредит. Как-то раз я узрела, что дом полнится несчастными душами, и они ей говорили: «Раз уж ты нам ничего не хочешь подать, то хоть не препятствуй дару других». Тогда она мне позволила впредь читать и молиться. В миру я была еще более нелюдимой, чем когда находилась в обители. Матушка, братья и сестры гневались на меня, потому что я никого не стремилась увидеть, не хотела ни с кем говорить. Пока оставалась в миру, я, насколько припомню, ни с кем не говорила до трапезы — ни со своей духовной сестрой, ни с кем-то другим. Прежде я была еще хворой, ходить не могла; в миру, однако, пошла. Возвратившись в обитель, я задумала жить согласно Божией воле, по силам. И Бог мне милостиво помогал той или иной тяжелой болезнью, с помощью которой Он готовил меня для Себя.

Раз как-то случилось, что в нашу обитель привезли высокочтимые святыни Империи[637]. Мною овладело непреодолимое стремление посмотреть на них. Но я обуздала его, ибо Бог сказал мне: «В тебе еще сидит малодушие. Ступай к ковчежцу в хоре, там обрящешь Мое священное тело в подлинном виде, каковым оно обретается в Царстве Небесном, а больше нигде». Сказанное я восприняла с такой силой, что впредь всё снова и снова ходила туда с [духовною] жаждой и долгой молитвой, и Бог даровал мне, что я обретала в том немалую радость и благодать. Ничто не удручало меня. Едва я подступала к ковчежцу, всё делалось легче либо отнималось совсем. Зачастую я бывала настолько слаба, что меня приходилось отводить к мессе в хор, где я лобызала ковчежец, исполненная желания и веры, загадывая, чтобы из него истекла в меня сила, и тотчас стяжала от него заметную силу, так что могла управиться с пением мессы. Благодать Господа нашего я часто чувствовала на себе, но не умела сего сразу уразуметь по причине простоты и худости моего жития. Еще я ощущала великую охоту к молитве и радость, а особенно от моего Paternoster. Ночами я нередко не могла заснуть из-за сильного и радостного ожидания молитвы, каковую имела совершить поутру, и ничего не желала от Бога, как только скромной и незатейливой жизни. И хотя я слышала от Божьих друзей, что Бог творит с ними великое, у меня не возникало желания, чтобы кто-либо прознал о благодати и знамениях, которые Он со мною творил.

И вот стояла я пред ковчежцем, а конвент собирался принимать нашего Господа. Тогда мое сердце расширилось, не могу сказать как, думаю, так широко, как весь мир. Принимая Господа, сподобилась я сугубой благодати. Однако меж тем меня посетила горькая мысль, что ни единой жене не досталось благодати большей, нежели мне[638]. Мне стало из-за этого скорбно. А Бог подавал благодать целый день напролет, да еще раз на следующий день. В сонном видении часто являлось, что я нахожусь среди сестер в хоре, чувствую легкость и благодать, и мне казалось, словно Царство Небесное открылось предо мной на земле. Это было столь явно, что не проходило и позже, когда я уже бодрствовала, ибо жизнь моя мне нередко являлась во сне: что я воспринимала во сне, то потом ощущала и в жизни. Еще же заметила я, что если Господь на меня серчает во сне, то со мной потом случается телесное недомогание. Я из-за этого горевала и приходила в немалую скорбь, и оттого наипаче, что не предала Богу [всю] свою волю и не живу для Него в мыслях, словах, делах и всяческой отрешенности[639]. Это-то меня постоянно лишало покоя и не позволяло искать недостатков у прочих людей. Как только я думала, что не могу разобраться с собой, сие водворяло мир между мною и тем, что сотворил Бог. Когда я слышала, как ругают наших служанок: «Вы недостойны прислуживать нам», — это ввергало меня в немалую скорбь. Я рыдала и думала: а Бог никогда не прогонял меня со Своей службы и не говорил никогда, что я недостойна сей службы. Еще не могла я терпеть, когда избивают скотину. И если видела, что ее лупят, то, плача, размышляла в себе, что Бог меня ни разу так не наказывал, несмотря на все мои злодеяния. Так у меня было сочувствие ко всему и неподдельное сострадание всем людям, кого я видела в скорби, какой бы она ни была.

С Божией помощью присматривала я за собой, чтобы не опечалить ни одного человека, не нанести обиды ему, да и сама никем не ввергалась в печаль. Как-то раз я слегла так, что сестрам и самой мне казалось, что я вот-вот помру. Тогда некий голос воззвал ко мне: «Ты пока не умрешь, до тебя умрут многие жены» — и назвал многих из тех, что [ныне] мертвы, и возвестил: «Тебе еще предстоит пострадать здесь, на земле». Так оно и случилось, ибо я и сестрица моя были оставлены безо всякой отрады и помощи нашими друзьями и нашим конвентом на многие годы. «Но когда ты преставишься, то тотчас взойдешь к небесам». Я спросила, как зовут того, кто мне это предрек. Он изрек: «Я — Анания, Азария, Мисаэль»[640].

А у меня была одна сестрица. Бог даровал мне ее ради утешения тела и души, сия была весьма предана мне. Она служила мне с радостью, будучи приставлена Богом, и оберегала меня от всего, что могло бы меня огорчить. Если порой по болезни я платила ей за службу неблагодарностью, она не воздавала за это мне злом. По произволению Божию случилось же так, что она тяжело заболела. Мы обе болели, на пару страдали и обретались в великой печали. Мною овладело из-за моей сестры малодушие. В те ночи я страдала бессонницей от глубокой печали, но имела желание, чтобы у меня сия печаль продолжалась — только бы сестрица моя, хотя бы больная, оставалась со мной до конца моих дней. Наша болезнь, слабость да скорбь продолжались от asumpcio[641] нашей Владычицы до дня святого Матфея[642] следующего года, когда она умерла. Но на Рождество перед этим Господь явил благодать и укрепил меня внешне и внутренне: внешне — ибо ко мне вернулось здоровье, и притом удивительным образом, внутренне — [благодаря] великому знанию, так что мне стало всё казаться ничтожным и остался лишь Бог.

Тогда же мне было во сне, словно я должна принять тело нашего Господа. И вот, когда пила я из чаши, в меня влилась великая сладостность, привкус которой ощущался даже до третьего дня. После вечерней молитвы я преклонила колена пред алтарем. Тогда мне было дано в великой благодати, что мне надлежит пострадать и Бог желает мне в этом помочь. Сие я восприняла со многими слезами, пала ниц перед Ним и предала себя Его благодати во всём, что бы Он со мной ни соделал. Недолго спустя к сестре моей приблизилась смерть. Я поняла и узрела воочию, что она вот-вот должна умереть. Ее смерть я, воистину, охотно бы приняла за нее. Она попросила меня, чтобы я отошла от нее и прочла Paternoster, ведь ей было довольно известно, что при молитве мне то будет легче, что лежало на мне. Итак, я оставила лежать ее одну, отошла от нее в великой печали и принялась за мой Paternoster, предав себя и ее, насколько только могла, в милостивые длани нашего любезного Господа. Потом я возвратилась к ней, и все дни, пока она оставалась живой, испытывала жестокую скорбь. Временами Бог отымал сию скорбь у меня, и мне становилось полегче. Я была при ней неотлучно, пока она не скончалась, потом пошла за ней в хор и читала Псалтирь. Затем прилегла и хотела соснуть. Когда я лежала, сердце мое было пронизано[643] светом, сильным и ярким, со многою благодатью и с немалою радостью. Меня наполняло желание страдать ради Бога. Я поднялась и вновь отправилась в хор и снова читала Псалтирь. Когда же я ее увидала во гробе, то едва могла сие вынести вследствие радости и охоты к тоске и печали. Сие продолжалось до первого часа, а потом ко мне возвратилась обычная скорбь. Я вдруг осознала, что сестрица моя умерла. И это стало причиной всё больше предаваться тоске. Что особо необходимо для тела, того мне впредь не хотелось требовать для себя. Лишь то, что мне подадут, буду я принимать как определенное Богом. Также я не желаю доставлять кому-либо хлопот в связи с тем, что мне есть, или из-за чего-то еще. Сказать по правде, так я и делала с тех самых пор. Что ставили предо мной, только тем я и пользовалась, сколько мне было нужно. И следила за тем, чтобы вкушать сколько потребно, дабы не испытывать угрызений совести из-за того, что слишком много себе отломила. Господь же наш даровал мне чудесную скорбь о сестрице моей вкупе с усердным рыданием. [Впредь] долгое время не проходило ни единого дня, чтобы мной не овладевал сильный плач. Я никогда не могла молиться без слез за нее и обреталась в столь великой печали, что ни на кого не обращала внимания, а на тех, что были мне прежде милы, не могла даже смотреть. Часто наступали такие часы, когда мне начинало казаться, что я не сумею быть больше ни единого мига без сестрицы моей, что вообще не смогу жить без нее. Но сие у меня проходило, и нередко с великою радостью, ибо Бог подавал мне Своей благодатью сугубую радость как изнутри, так и извне, однако я не могла предаваться ей в полную меру. Особенно Бог даровал мне благодать: я не испытывала нетерпения во всей моей скорби, а сия была велика и больше, чем я умею о ней написать. Ни разу я не помышляла в себе: «Господи, почему Ты сделал такое?» — ибо не считала сие страданием человеческим, но считала подлинным даром от Бога, коим Он хочет меня для Себя приготовить.

Ну, а сестренка моя оставалась мне преданной и по смерти, как некогда при жизни, и я получала от нее немалое утешение во сне. Однажды она сказала мне: «К чему неумеренно скорбеть обо мне? Если бы ты могла иметь меня, какова я нынче, то охотно имела бы меня такой! О той, какой я была прежде, ты могла бы давно закончить печалиться». Другой раз я ее узрела опять и спросила, сказав: «Каким образом повелевает Господь наш?» Она же в ответ: «Как полновластный Властелин небес и земли». Я спросила: «Да может ли Он быть Властелином?» И она отвечала, полная желания и радости: «Конечно, воистину может!» Я поняла: она думает, что я вообще не могу сего уразуметь здесь, во времени, и продолжила: «Как, будучи Матерью милосердия, правит любезная наша Владычица?» Сестра отвечала: «Взгляни над собою». Тут я узрела отверстые небеса, и мне был показан трон подле Бога: сей был уготован для меня, и на нем никто не сидел. Сестрица явилась опять, и я спросила ее о человечестве возлюбленного нашего Господа. Она ответила: «Если Пресвятая Троица открывается, в Ней узревается просветленный Человек». Едва она сие изрекла, я ощутила такую силу и мощь, да еще с превеликою благодатью, что умоляла ее: «Если ты изречешь хотя бы единое слово, душа моя не сумеет остаться в теле моем». А вскоре после кончины ее мне было сообщено ею самой, что она взята на небо.

Item[644] я узрела ее в сиянии светлого образа, и она прорекла: «Бог желает присутствовать Сам при кончине твоей со Своими святыми, и я вкупе с Ним». Так я от нее получала столь обильное утешение, что не умею о том написать. Но у меня еще не была отнята скорбь по сестрице моей, ибо в ней имела я то, к чему устремлялась: то были мир, смиренье, любовь, неподдельная истина. Мы всегда жили друг с другом в мире, в единстве и не заботились о делах, привносящих нестроения в нашу обитель. Посему я помышляла о том, куда бы мне удалиться, дабы скрыться от целого мира.

Случилось же так, что в первый год [после смерти сестрицы] явились начальствующие над нами, чтобы поставить новую приорессу. Но мне такое всегда было не по душе. И вот однажды в пятницу ночью я была средь могил, а потом с немалой сладостью отправилась в хор. Благоухание окружало меня и прошло через самое сердце во все мои члены. И имя Иисуса Христа мне было дано с такой силой, что ни на что иное я не могла даже взирать, и было со мной, что я как бы предстою перед Ним[645]. Я обреталась в такой благодати, что не могла от нее уклониться. Тут вошла одна блаженная сестра, звали ее Адельхайд, ее дал мне Бог после моей покойной сестрицы, и она хотела молиться. Я бросилась ей навстречу, подавая ей знаки, поскольку не говорила в тот день[, и вопрошая ими ее], не чувствует ли она какого-нибудь благоухания. А она не смогла сего уразуметь. Я ужаснулась, поняв, что она ничего не ощущает, и ушла прочь от нее, ничего ей не говоря до того дня, когда снова начала говорить. Благоухание я чувствовала в хоре вплоть до третьего дня. Ну, а на то, что случилось в обители, обратила я так мало внимания, словно то произошло в каком-нибудь другом монастыре. И пребывала в печали по сестрице моей.

После этого, в день святого Нарцисса[646], Бог послал к нам в обитель Своего подлинного друга[647] и меня просили подойти к нему. Сие я сделала неохотно, ибо ни к кому вообще не ходила и ни с кем не общалась. Однако, подойдя к нему, выслушала с немалой охотой его истинное наставление. Говорила с ним мало, а с прочими не говорила подавно. Причиной был страх, что я не имею к Богу столь великой любви, как то следует из моих слов. И мне казалось, что другие имеют больше стремления и любви к Нему. Ибо, по правде сказать, я сознаю себя человеком, недостойным благодати и никаких Божьих даров. Умудренный и опытный служитель обратился в благодати Божьей ко мне: «Отдайте мне сестрицу свою». А я ему отвечала: «Хотите ли иметь душу в придачу?» Он отвечал: «К чему мне плоть без души?» Я обрела от его слов благодать. Кончина сестрицы моей перестала быть для меня впредь такою же непереносимой, какой была раньше.

Потом, в праздник Владычицы нашей на Сретение[648] — со дня кончины сестрицы моей прошел ровно год, — охватила меня невыносимая боль в голове и в зубах. Она была столь велика, что я не могла склонить головы на протяжении шести недель, и столь тяжела, что мне казалось, что лучше терпеть каждый день напролет смертные муки. К тому же я была всеми покинута, никого не имела, кто бы сделал для меня что-нибудь ради Бога. Особенно по ночам подле меня не было никого. Я ведь других беспокою не особо охотно. И тогда-то я посадила себя в комнатку к Господу нашему, Иисусу Христу, куда Его, предварительно схватив, отвели.

Бог, впрочем, хранил меня по Своей благостыне, так что, вследствие забвения всеми и болей, я не выказывала малодушия или нетерпения. Что делали мне, то я считала за благо, чего же не делали, от того ради Бога могла вполне воздержаться. Так провела я в сугубой печали почти целый пост. По прошествии Пасхи я стала так здорова, что могла следовать за сестрами в хор и во все другие места. Сие делала я с охотой и с радостью. У меня была также отнята печаль из-за сестрицы моей, так что я в полной мере сумела вручить ее Богу. Я стала отчетливей чувствовать благодать от Бога внешне и внутренне. Особенно когда на мне что-либо лежало, что обременяло меня, я приходила к нашему Господу в хор, вставала пред алтарем, и у меня благодатью Божией сие отымалось. Со мной было как с человеком, который влачил тяжелую ношу, а затем ее сбросил с себя. Еще обременяло меня, и притом очень сильно, если у нашего конвента что-то не ладилось в духовных и телесных делах — если я видела, что что-то творится против правды, против мира или любви, или когда кто-нибудь радуется несчастью другого, либо что-нибудь в этом же роде. Тогда я испытывала величайшую скорбь, и мне становилось столь скверно, что я уходила в слезах прочь, хотя и воспринимала сие не иначе, как дар скорби, посланный мне Богом ради уразумения, что я никогда не жила ради этого самого мира, истины или любви, как должна была жить.

Как раз в это время мне во сне явилось видение:[649] я стою под окном, и с великой силой дует сладостный ветер. От той силы потекли три потока пречистых вод, земля же завалена кучами, и кучи сии суть грехи человеков. И вот воды ринулись на эти самые кучи, потоки были настолько сильны, что прямо-таки брало удивление, как не размылись все кучи. Ибо во множестве оставались такие, что даже не тронулись с места. Однако все те, что лежали в низине, вполне растеклись, и из-под них проросла прекрасная зелень. И мне внутренним образом дано было уразуметь: те, что лежали в низине, были смиренными. Тогда восстала одна из наших блаженных сестер — она нынче у Бога — и обратилась ко мне: «Видишь ли, что Господь твой может быть Властелином?»[650]

Item во время Адвента, когда я лежала ночью на ложе моем, меня охватил чудовищный страх, и я не знала, что делать. Но Бог мне помог, и я заснула в великой благодати и была в благодати, когда просыпалась той ночью. А что со мной было, того не умею сказать, о том ведает Господь мой Иисус Христос. Поднявшись поутру, я ощущала благодать еще долгое время.

Item тогда же со мною было во сне, что некоторым великим Властелином ко мне были направлены достопочтенные послы. И сии вручили мне пространное послание, на котором висели четыре печати из золота[651]. Этими печатями удостоверялось, что мне дана [власть] и что сию [власть] я могу передать кому захочу, на земле и в чистилище. Мне захотелось, чтобы ее имело вместе со мною всё наше сестричество. На это мне было сказано так: «Да сотворят они то, что есть праведная, смиренная любовь до последнего, и подлинный мир, и непреложная истина», и еще многое кроме того, о чем теперь не упомню. И вот как бы все сестры стоят предо мною — стоят и безрассудно глаголют: «Нам сие не по силам!» Едва я проснулась, то сподобилась сугубой благодати; с этой благодатью я потом прожила целый Адвент, да и все праздники.

С тех пор, как померла сестрица моя, у меня появилась привычка соблюдать молчание — с ночи четверга до воскресенья, весь Адвент и со дня, когда опускают «Аллилуйя», даже до Пасхи[652]. Молчание позволяло погружаться в особый покой и преодолевать в безмолвии всё благодатью. Как-то раз во время поста мне была сообщена изрядная радость и могучая благодать служить Богу. Кроме того, я ощутила, что во мне очень умножались дела любви нашего Господа, и возымела хотение, чтобы всё мое тело исполнилось знаками пресвятого креста, сколько их на мне могло уместиться, и чтобы всякий из них был сообщен вкупе со всей Его скорбью и болью во всём моем теле. А еще хотелось, чтобы в теле не осталось ни единого члена, не израненного скорбями Господа моего Иисуса Христа. И меня одолевало большое желание слушать о [Его] знаках любви и деяниях. И я ощущала при этом в своем сокровенном прикосновение благодати.

За восемь дней перед Пасхой случилось, что Господь наш дал мне изрядную сухость, и она никак не оставляла меня. Что бы ни слышала я о страстях нашего Господа, даже когда читались четыре пассиона[653], — всё это звучало во мне совсем глухо. Посему я испытывала непомерную скорбь и часто помышляла в себе: «Никогда мне не быть больше радостной». Частенько я уходила из хора в келью мою: не произойдет ли там чего-нибудь лучшего, но повсюду было всё то же. И тогда мне пришло в голову: а не станет ли лучше, если в День отпущения[654] принять нашего Господа? Так я и сделала. Ну, а на Пасху я была расстроена вовсе, и подумалось мне, что на целой земле нет ни одного человека, чтобы у него не было радости большей, нежели у меня; еще же подумалось, что стоит преклониться перед всеми людьми, ибо нет никого, кто сие святое время не провел бы лучше, чем я. Но едва, приняв нашего Господа, я пошла от алтаря, с меня великой благодатью было снято, что лежало на мне, и притом с неумеренной сладостью. И стяжала я благодать в имени Иисуса Христа и в делах любви нашего Господа[655].

Засим я отправилась к трапезе, но не могла вкушать пищи, имея величайшую радость и непомерную благодать, так что не могла даже молиться. Если мне на глаза попадал какой-нибудь крест, я целовала его настолько часто и искренне, как только могла, и прижимала к сердцу, сколько у меня было сил. Я делала сие усердно, мне даже казалось, что при жизни не смогу от него оторваться — из-за обильной благодати и сверх всякой меры сладостной силы, так пронизавшей мне сердце и все мои члены, что я никуда не могла отойти.

Куда бы ни шла, при себе имела я крест. Кроме того, у меня была одна книжка, а в ней — Господь на кресте. Эту книжку, открытую на том самом месте, я потихоньку положила за пазуху и, когда куда-нибудь шла, прижимала ее к своему сердцу с немалою радостью и неизъяснимою благодатью. Если собиралась соснуть, то брала Господа в книжке и совала себе под лицо. Также носила я Господа у себя на шее. Он спускался мне до самого сердца. А еще воровала[656], когда получалось, большой крест и клала его себе на сердце. Прижатая им, я лежала, пока не засыпала в великой благодати.

У нас было большое распятие в хоре. Меня одолевало горячее желание лобызать его и прижимать к своему сердцу, как и другие кресты. Оно, однако, было слишком высоко и велико для меня. Об этом желании знала только одна из сестер, а больше никто. Но она не хотела прийти мне на помощь, ибо опасалась, что сие будет не по силам для моего человеческого естества. Ну, а возлюбленный Господь наш милостив, благ и не смеет отказывать [нашим] желаниям. Что не удавалось, когда я бодрствовала, то Он милосердно даровал мне как-то раз ночью во сне. Со мною было, будто стою я перед этим образом в желании, снедавшем меня [наяву]. И вот, когда я так стояла пред ним, Господь мой Иисус Христос склонился с креста, дал мне облобызать Свое отворенное сердце и напоил меня кровью, изливавшейся из Него, и я стяжала столь великую, мощную благодать и сладостность, что она еще долго оставалась со мной. Когда я читала мой Paternoster, со мною повторилось всё снова, как то было во сне. Мои Paternoster, как и мои пожелания[657], становились пространней; долгие же молитвы, каковые читала я прежде, становились короче.

У меня было великое хотение и стремление — получить поцелуй вместе с господином моим святым Бернардом[658] и быть объятой дланями Его любви, а еще, чтобы сей [поцелуй] проник мне в самое сердце. И вот как-то ночью это случилось со мной, мне было открыто, что Богу угодно сотворить со мной то, о чем я просила Его. Я сказала: «Хочу и желаю сие получить не иначе, как из всего Твоего страдания целиком». И вот меня объяло, а объятие было настолько сильно, что я его долго потом ощущала, наяву и во сне.

В это самое время, в пасхальные дни, святой Иоанн сделался мне, в моем сокровенном, еще милее, нежели прежде. В ночь, что предшествует дню, когда читают «Maria stabat ad monumentum»[659][660], узрела я любезного Господа моего Иисуса Христа и возлюбленного Его ученика Иоанна. Тот готовился принять благословение от нашего Господа, дабы составить Евангелие. И вот сей спустился — ибо оба парили в хоре над нами — и встал предо мною. Из-за этого мое сердце взволновалось настолько, что я ничего не осмелилась даже сказать. Вкупе со сладостной благодатью, желание и влечение, каковые я день ото дня всё больше испытывала ко кресту и делам любви нашего Господа, подступали к моему сердцу с такой силой, что я часто помышляла в себе: «Живой мне ни за что не вынести этого» — и жаждала [встретить] того человека, который меня наставлял и от которого я впоследствии приняла сугубое утешение. Но в то время мне в нем было отказано[661]. А я неизменно сознавала себя недостойной благодати нашего Господа, сознавала и то, что пользуюсь ею недостойно. Как я уже говорила, сие продолжалось до солнцеворота[662].

Примерно тогда же мне внутренним образом была явлена любящая душа — такой, как ее [обыкновенно] рисуют, — и я спешила, едва выдавалось свободное время, обращаться к ней снова и снова. Я постоянно была очень радостна как внутренне, так и внешне. Раз как-то мне сказали, что явился мой брат. Со мною стало как с человеком, которому сообщили о великом несчастье, ведь я была полна божественным блаженством, радостью и великим изумлением от того, что со мною случилось и меня занимало, да так, что я более ни на что не взирала. Прежде я привыкла к тому, чтобы совершать длинные молитвы. Особо часто я читала Псалтирь. Сие начало у меня убывать: с тех пор я не исполняла долгих молитв и не могла читать подолгу Псалтирь... Преблагое человечество Господа нашего Иисуса Христа да явит на мне свою вечную славу!

После [кончины] сестрицы моей Господь наш даровал мне [другую] блаженную сестру и жену, исполненную добродетели; звали ее Адельхайд. Она стала мне утешительницей во всём, что угнетало душу мою, но и сию Бог по Своему произволению забрал у меня. О ней я имела великую скорбь, как и о сестрице моей, а особенно оттого, что ни к кому не могла пойти и довериться в том, что лежало на мне. Я оплакивала ее с немалой печалью, пролив много слез, и была телом совершенно больна. Как-то ночью, после кончины ее, я лежала и была охвачена ужасом, превеликим и тягостным, и не знала, что делать, и сказала нашему Господу: «Ах, возлюбленный Господи! Что делаешь Ты? Не желаешь никого мне оставить и не отымаешь у меня этого страха?» Тотчас ужас был у меня отнят изрядною благодатью, и тогда уже я не могла ничего убояться. Однако мои жалобы продолжались до кануна дня Всех святых[663].

Не лукавя, скажу, что Бог мне послал в свете истины Своего любимого ангела[664]. Когда мне сказали, что он явился, то я со многими слезами отправилась в хор, а затем подошла к нему. Не по своей охоте я сделала это, а из страдания и скорби по Адельхайд. Едва к нему подошла, из него на меня воссияла обильная благость, а из его словес сокровенная радость подлинной сладости. Они во мне разбудили желание обсудить с ним[665] всё то, что лежало на мне. Бог же столь благ, что не умеет препятствовать праведным и чистым желаниям. И Бог определил так, что он попросил меня, чтобы я на вечерне осталась подле него. Я была этому рада, и было со мной не иначе, как если бы он был мне послан Богом с небес. Когда тем вечером я с ним простилась, божественная благодать возбудила во мне такое желание беседовать с ним, что я едва могла дождаться утра, чтобы пойти к нему снова. В это самое время мне был подан великий дар из милостивого изобилия Божия, а именно сокровенная радость сердца, бывшая [с тех пор] постоянно со мною. Некоторое время я не чувствовала никакой скорби, но только такую [прежде] неизвестную легкость — о какой даже не умею сказать, — что не ощущала собственного тела, и со мною было, словно я вот-вот воспарю. Сие, несомненно, известно моей возлюбленной истине Иисусу Христу.

Еще мне было дано, что с тех самых пор я не находила в себе желания телесной пищи, сколько бы ни воздерживалась от нее. И в ту же пору заметила, что по окончании трапезы, как бы мала она ни была, у меня не появлялось охоты вести разговоров или делать что-то другое, как то случалось доселе. Всякая снедь, если не считать простой монастырской еды, была мне противна. Когда я видела что-либо перед собой, что было приятно для плоти, то мне становилось радостно отказаться от этого ради Возлюбленного моего.

Когда настал день Всех святых[666], пришло время и возлюбленный друг нашего Господа простился со мной и ушел, я стала жить в неизменной радости, и сия была заметна во мне. Я больше не жаловалась и не плакала, поскольку уразумела, что Бог снабдил меня умелым наставником, и спросила одну из жен, окружавших меня, что судят в конвенте о том, что я так легко перенесла уход моего милого друга. Жена отвечала: «Сестры толкуют всё в твою пользу». Вплоть до Рождества[667] во мне царила радость и божественная благодать, да и сам праздник я провела в великой благодати и сладости, сия во мне только множилась и росла. Тогда же ночью мне явилась сестрица моя. Она протянула мне ослепительно белый кубок и изрекла: «Сей прислал тебе писец твой святой Иоанн Евангелист»[668]. И я приняла кубок с немалой радостью, когда же проснулась, то мне в великой благодати было открыто, что то был мой господин святой Иоанн.

Item раз как-то я молилась после заутрени. В хоре не было ни души. По обыкновению, я ощущала страх и, оглянувшись назад, увидела нечто в белом облачении. Я обрадовалась, а потом мне захотелось взглянуть на это опять. Однако сие исчезло, я же испытала немалую радость, так что мой страх совершенно прошел. И долгое время спустя я ощущала особую благодать при взгляде на то самое место.

Моей благородной истине, Иисусу Христу, ведомо, что по Своей благостыне Он подал моему телу настолько великую легкость, что я даже не чувствовала, ношу ль на себе свою плоть. Ибо Он объял меня Своей божественной благодатью, пронзил Своей божественной сладостью и разбудил во мне внутреннее устремление: жить в истине для Него и лишь для Него одного. Но особенно сильно мне хотелось узнать: что есть подлинная любовь к Богу? И я премного просила нашу Владычицу, да поможет она мне просить, чтобы Бог исполнил мое пожелание. Желание же было столь велико, что мне казалось, я отдала бы свою жизнь только за то, чтобы узнать это от Бога. И вот однажды после заутрени, когда я читала мой Paternoster, а желание донимало меня с особенной силой, во мне прозвучал ответ благости Божией, что Бог услышит меня, но так, чтобы все вокруг узнали об этом. По-человечески я ужаснулась, ибо мне было хорошо с сокровенной благодатью Бога, о которой никому не было ведомо, разве что истинному Божию другу. Когда Бог по благостыне Своей мне его задумал послать, я узрела во сне, как он потребовал от меня, чтобы я была ему предана. Я сказала: «Охотно исполню сие, если вы имеете в виду Божию славу». Он ответил, что ни о чем другом не помышляет. Воистину, с тех пор я именно это и видела, ибо узнала, что сей ведет подлинно непорочную жизнь. Я видела неизменно, что он дарован всем людям ради вящего утешения Божия, и всё же желала, чтобы Бог ему дал внутреннего упоения[669], дабы его человеческое житие не было полно треволнений. Тут явилась блаженная сестрица моя, она [ныне] у Бога, и обратилась ко мне: «Не печалься о нем, ибо нет таких людей на земле, что жили бы жизнью апостолов, кроме него».

Когда отложили «Аллилуйя»[670], я начала с величайшей радостью предаваться молчанию и пребывала в сугубой благодати, особенно на масленичной неделе. Во вторник масленицы случилось, что, оставшись одна после заутрени в хоре, я преклонила колена пред алтарем. Тут на меня навалился великий ужас. А в ужасе я была охвачена непомерной благодатью. Да засвидетельствует пречистая истина Иисус Христос сии словеса: меня охватила какая-то сокровенная Божия сила, и у меня было отнято человеческое сердце. Такого, сказать по правде — она же есть Господь мой Иисус Христос, — с тех пор я никогда не испытывала. Мне была дарована непомерная сладостность, и начало казаться, что душа у меня вот-вот расстанется с телом. Сладчайшее имя «Иисус Христос» было мне подано с такой великой страстью Его любви, что я не могла молиться — разве что той бурной речью[671], какая мне таинственным образом сообщилась божественной силою Бога и коей я была неспособна противиться... Я не знаю, что мне об этом писать, разве только что имя «Иисус Христос» возникало в этой речи всё снова и снова. Речь продолжалась до первого часа, и я не могла делать ничего другого. Потом я замолчала. Разговоров прочих людей я могла избегать, но этой речи противиться у меня не было мочи. Ну, а на следующий день я была совершенно разбита, удивляясь каким-то божественным удивлением тому, что со мной приключилось. [Но] я сознавала хорошо, что со мной было. Сие мне явилось из сердца. Порой, когда речь была слишком бурной, я опасалась за свой рассудок. Богом же, сущим со мною, мне было отвечено со сладким весельем: «Я — не похититель разума, Я — просветитель разума»[672]. Тогда я приняла от сокровенной благости Божией великое дарование: свет для уразумения божественной истины. Разум у меня стал более изощренным, нежели прежде[673]. В том, что мной говорилось, я обрела благодать всё лучше облекать в словеса, в том же, что говорили прочие люди, — всё лучше понимать в соответствии с истиной. С тех пор я часто слышала ко мне обращенные речи. На многие из них я отвечала в соответствии с тем, как уразумевала их в истине, нежели в человеческих словесах. Об этом даре и о прочих дарах, каковые мне были даны в ту самую пору, я не могу теперь написать, но напишу о них позже, если они у меня возрастут. Всё это случилось со мною во вторник, когда удар любви, о котором я уже рассказала вначале, поразил меня в самое сердце. В благодати нашего Господа, мощной и недоступной для моего худого человеческого разумения, я пала ниц перед Ним и предала себя Его божественной благостыне. В среду после заутрени я хотела прочитать Paternoster. Однако ко мне вновь пришла речь с великой благодатью. И я повторяла усердно всё снова и снова имя Иисуса Христа. А потом к этой речи примешалась еще одна речь. Так-то прожила я неделю, не в силах прочитать мой Paternoster. Лишь в пятницу я его прочитала с великою благодатью.

Сие случилось в то время, когда я не вела речи [в открытую], но охотно послала бы за Божьим другом, его же мне даровала божественная благодать, ибо я начала понимать, что речь не останется сокрытой во мне. Пришла суббота, я стояла в хоре и собиралась читать заутреню возлюбленной нашей Владычице. Но вот во мне снова явилась речь с сильной благодатью. Пришлось уйти с заутрени, и я отправилась, громко говоря, за алтарь. Одна сестра, которая заботилась обо мне и стала моей близкой подругой, пошла вслед за мной. Она вывела меня из хора и прочитала вместе со мною заутреню. Затем я снова вернулась в хор и захотела начать мой Paternoster. Тут ко мне явилась сладчайшая благодать, и сердце мое разразилось мощною и громкою речью. Я настойчиво твердила всё снова и снова, что Господь Иисус Христос — мой единственный Возлюбленный. В этом виде меня отвели в постель. Речь с такой силой исторгалась из меня весь день и целую ночь, что меня можно было услышать за пределами кельи, в крестовом ходе[674]. Временами она утихала, и я могла разговаривать с людьми. Но благодать, и легкость, и радость, и сладость, и божественное наслаждение ни разу не покидали меня.

В пятницу мне было сообщено внутренним образом, что в среду я должна помереть. Сие премного меня удивило. Да и как такому случиться, если я не обретала в себе естественной хвори, кроме той, что я очень ослабла после того, как у меня случилась сильная благодать вкупе с речью? Тогда-то меня навестил подлинный, Богом мне ниспосланный друг нашего Господа и узрел милостивые дела Божьи на мне. И ему, как испытанному врачевателю, что был мне послан от Бога, я открыла всё, что случилось со мной. Это было во вторник. Ночь провела я спокойно, не чувствовала в себе ничего, кроме милостивой благодати Божьей со многою радостью. Когда забрезжило утро среды, всё было так же. Но едва оно миновало, ко мне явилась речь с немалою силой, а в речи глубокая скорбь, и мои стенания слышались за пределами кельи. Божественная благодать и сладость у меня, впрочем, не были отняты. Меня соборовали. Мне, да и всем бывшим со мною казалось, что для освященного масла наступило самое время, ибо мы думали, что я в смертельной агонии. Со мною было, что я, если на меня посмотреть со стороны, как бы мертва во всех моих членах, но внутри у меня ощущалась божественная благодать и сладостность. Я имела крепкое упование и большое доверие к Богу, но тем не менее все-таки ощущала человеческий страх перед смертью. Я не надеялась жить и только ждала, чтобы милосердный Бог принял мою душу. Продолжая лежать, я чувствовала, что сладостная благодать Божия, сущая внутри у меня, разделяется по внешним членам тела, но вдруг начала себя сознавать и пришла снова в себя с великой благодатию Божьей.

Меж тем подлинный друг нашего Господа, да и весь мой конвент пребывали в немалой печали. Теперь же они радовались за меня, ибо выказали сугубое усердие ради меня перед Богом как пением, так и чтением. [Однако] случилось, что после этого, в пятницу, я опять-таки впала в сильную скорбь по причине великих болей, но и сие было опять-таки отнято у меня сильной божественной радостью. Мне было позволено крепко-накрепко уразуметь, что Господь наш исполняет на всех Своих друзьях то, что изрек Своим ученикам: «Tristitia vestra vertetur etc.»[675][676].

Приступы речи повторялись почти до Пасхи. Я не могла читать моих Paternoster. Когда собиралась читать их либо другие молитвы, где имелись призывы и пожелания, то у меня снова начиналась речь из-за могучей Божией благодати, каковой я не умела противиться. В это же время имя Иисуса Христа столь глубоко запечатлелось во мне, что с тех пор для меня стала приятна и желанна только та молитва, где имелось имя «Иисус Христос» и где упоминались возлюбленные деяния нашего любезного Господа. Тогда же мне было дано уразуметь, что телесный сон мне более не приличествует, а телесная пища меня больше не укрепляет. Как бы мало телесной пищи я ни принимала, она омрачала и обременяла меня. Я заметила в себе, что если съедала что-то особое, что было приятно для тела, то получала особую хворь. А потом меня охватывало великое сожаление из-за того, что я сделала.

Во всё время поста я ни разу не побывала из-за громкой речи на мессе. Речь приходила — особенно тогда, когда я видела то место, где она мне [обыкновенно] сообщалась Богом, и когда слышала, как поют либо читают имя Иисуса Христа. Ну, а если она приходила или приходит, то у меня самой по себе нет сил говорить что-то другое, кроме того, что из меня глаголет мощная благодать нашего Господа в сладостной радости. А что меж тем при мне произносят или что со мной делают, того я не могу ни принять моим сердцем, ни охватить моим разумением, но умею говорить только то, что мне дается. Также не могу прекратить своей речи, пока не будет божественной воли на то. Что это такое, ведает лишь пречистая истина Господь мой Иисус Христос. Мне крепко-накрепко заповедано Богом: «Это Я Сам, Я сие совершаю в тебе» — и обещано сотворить много благого. В это самое время Бог столь несомненно и явно присутствует как в душе, так и в сердце и столь ощутим во всей силе, с какой действует в небе и на земле, словно я сие вижу моими телесными очами, насколько такое возможно для человека. И в это время я обретаюсь в великой радости.

В день нашей Владычицы[677] я отправилась на мессу. Едва воспели «Rorate celi etc.»[678][679], я стяжала особую и великую благодать. Опять пришла речь, и она продолжалась всю мессу. А вскоре после того я уже могла творить мои Paternoster. Они стали даже удлиняться, да и мое желание умножалось. Пред Страстною седмицей на меня навалился ужас, по причине скорбей, какие я претерпела в прошлом году на этой неделе. Нынче же Бог даровал мне в Своем милосердии, чтобы сию седмицу я провела с обильной благодатью и сладостью. И особенно в четверток и пяток имела я изрядную благодать при чтении моих Paternoster, а еще — когда слышала о деяниях любви нашего Господа.

В канун Пасхи явился друг Божий, благодаря которому во мне неизменно умножалась благодать нашего Господа. Поэтому праздник я провела со многой и многой благодатью и сладостностью, особо понедельник по Пасхе. После Пасхи я снова начала мои Paternoster. Они стали у меня мощней и длинней, прежде всего, распространились все прошения мои. Меня охватило немалое желание — вместе со святым Фомой вложить перст в отворенное сердце Господа моего Иисуса Христа;[680] протиснуться в сердце, испить из него, поразиться скорбью Его — да так сильно, как того не испытал ни один из друзей Его, — упокоиться с любезным господином моим святым Иоанном на возлюбленном сердце Иисуса Христа[681] и пить, пить из него.

В это же время мне было во благодати со властью сказано и внушено, что Богу угодно увлечь меня к херувимам да серафимам. С тех пор я никогда не слышала, чтобы называли их имена, а мне при том не испытывать сугубой радости, а также сладостного блаженства и утешения.

На протяжении всего года речь повторялась весьма часто — и чаще всего, когда после заутрени я была одна в хоре. Тогда я испытывала человеческий страх, а в страхе являлась и речь. В речи весь страх проходил. Пока речь продолжалась, бояться я не могла, сколько бы ни продолжалось сие. В то время со мною также часто случалось, и нередко случается ныне, что по ночам меня уловляла столь могучая благодать Бога, что у меня не оставалось никаких внешних сил, да и себя я едва помнила. Внутри же ощущала я великую сладость, несказанную благодать и подлинное присутствие Бога в душе, которое запечатлевается во мне Его сладостным именем «Иисус Христос»[682]. Я столь часто повторяла его, что бывшие подле меня и считавшие утверждали, что я иногда произносила «Иисус Христос» больше тысячи раз. И у меня не было сил перестать, пока на то не было соизволения Божия. Когда сие начинается, я испытываю величайшую легкость и мне даже кажется, что я отложила от себя свое собственное тело и приобщилась той легкости[683], что наступает по окончании сей жизни. Со стороны во мне наблюдаются сильные телесные боли, и находящиеся подле меня полагают, что я собираюсь расстаться с сим миром; я же не могу почувствовать боли из-за непомерной сладостности, благодати и прочих радостей, какие обретаю внутри. Не зная, что думать, я порой помышляю о том, что Бог, может статься, хочет меня вызволить из этого мира. То была бы, по мне, самая желанная смерть, какую я могла бы себе пожелать.

Чистой истиной, Иисусом Христом мне любезно обещано даровать то, чего никогда не видело ни единое око, не слышало ни единое ухо и что не всходило на сердце ни единому человеку[684]. В это время мне было также даровано всюду ходить с великою радостью, куда бы ни надлежало пойти ради Бога. Особую радость я имела при мысли о том, что делаю это только ради возлюбленного моего Иисуса Христа. Особенно когда ходила к столу — ходила с великой радостью, божественным весельем к общей трапезе моего конвента, ибо в монашеской пище я нахожу самый изысканный вкус и изрядную сладость. Мне кажется, что на земле не найти ничего вкуснее ее. Я желаю, чтобы так думали все сестры. Если они жалуются, что пища якобы не хороша или кому-то ее не хватило, то я подобного никогда не испытывала. Сугубое наслаждение испытываю я от елея, потому как мне от него становится лучше[685]. Елей мне больше пристал, и я получаю от него божественное наслаждение, большее, чем от чего-то другого.

В этом году мне было также дано, что когда я что-нибудь слышала о Господе нашем, и особенно если слышала имя Иисуса Христа, то [тотчас] охватывалась и промывалась[686] благодатию Божьей и божественной сладостью, так что потом долгое время сидела и не умела двинуть ни рукой, ни ногой ни произнести хотя бы единого слова.

Великое нестроение христианства не приводило в замешательство совесть мою. Лишь испытывала я острую нехватку тела Господня. Орден наш никогда не подчинялся указам, как делали прочие люди, и нашему конвенту никогда не предписывалось[, как поступать]. Нам было позволено действовать, сообразуясь с совестью нашей[687]. Сие я во всякое время носила у себя в сердце, и если бы мне стало понятно, что я поступаю против Бога, когда принимаю Его или иду на обедню, то скорее согласилась бы умереть, чем так поступить. Сие я предоставила верности нашего Господа и сказала Ему: «Господи, если попустишь, чтобы я делала то, что не должно, то Сам искупи сие за меня». И мне было от Бога в ответ: «Ступай ко Мне, и Я ни здесь, ни там тебя не оставлю. Ибо кто в подлинной любви Меня домогается, тому Я не сумею в подлинной любви в Себе отказать». Глаголю в той истине, какой является Господь мой Иисус Христос: Божия благодать у меня ни разу не умалилась по этой причине. Тогда же в великие праздники, когда я принимала нашего Господа, — на Троицу, и в день Владычицы нашей, в дни Всех святых и моего господина святого Иоанна, но особо весь Адвент и на святой день Рождества, — во все эти праздники мне даровалась великая благодать, непомерная сладость и божественное утешение. Оное приходит порой вместе с привычной мне речью, как о том написала я прежде, а порой и в молчании, как о том рассказано раньше.

Господу моему, Он же есть чистая Истина, ведомо, что с того времени я удерживалась, насколько для меня это возможно по-человечески, в помыслах, в словах и в делах от всего того, что против Бога. И все-таки меня постоянно беспокоит сознание того, что я не живу, как была бы должна, в соответствии с чистою истиной, сущей между мною и Богом. Часто бывают долгие полосы времени, когда ничто не омрачает меня. Тогда я могу принимать с радостью даже неприятные новости. Иногда мне посылается склонность к печали, которая меня сильно тревожит и заставляет рыдать. Если такое случается, то всё же заканчивается бурной радостью, что бывает время от времени до шести раз при чтении моих Paternoster, а в радости приходит божественное утешение. Господь мой Иисус Христос мне посылает сие из подлинной любви ради умножения моего воздаяния. Впрочем, такое часто бывает и помимо молитв.

В Своей благостыне Господь мой Иисус Христос послал мне, что, когда приближается полночь, бодрствование не утомляет меня и никогда не становится причиной для вялости. Больше того, в этом бдении Бог сообщил мне покой, весьма приятный и самый какой ни на есть человеческий, который меня укрепляет внутри и извне. Покой является с легкостью и уходит с веселием. В течение целого дня я чувствую умножение божественной благодати и телесных сил. Если поднимаю свой взор, то различаю белый свет предо мной, и кажется мне, что светает. Но день не наступает, а окно затворено. И все-таки я вижу алтарь, стены в келье, и всё это также глядит на меня. Сие мне дается как подобие того покоя, который Бог обретает в любовной радости в возлюбившей душе, а она в Нем.

А вот еще что мне дается во время молитвы. Когда я о чем-нибудь старательно прошу, что лежит на сердце у меня либо у прочих людей, то, хоть мне это и кажется нужным, я не умею об этом сказать иначе как: «Господи, исполни дражайшую волю Твою». И Господь исполняет мне ту или иную в любви изреченную просьбу. Скажу воистину: Он не отказал мне еще ни в одной и исполняет их в подлинной божественной радости. Если я собираюсь вознести молитву за [несчастные] души[688], то за одну выходит у меня молиться с большим желанием, чем за другие. Временами случалось, что за одну я сначала вообще не могла помолиться, а потом все-таки включала ее в молитвы свои. Причиной того, что за некоторых у меня получалось изрядно молиться, было их непорочное житие. Ну, а причиной того, что за прочих я не могла поначалу молиться, была их столь глубокая погружённость [во грех], что мне удавалось охватывать их моими прошениями разве что только после того, как они были немного очищены милосердием Божиим и общей молитвой. Впрочем, некоторые из них я была вынуждена всё же оставить, ибо не могла за них вовсе молиться. Когда хотела их взять вместе с прочими душами, у меня этого не получалось, как бы я того ни желала... Однажды мне захотелось помолиться за три души, но одну из них мне пришлось оставить, а именно ту, о которой и прежде не получалось молиться. Меня также одолевала ревность о других душах, и я усердно молилась за них. Вскоре же мне было с великим веселием сказано Богом, что они водворены в вечную радость. И с этих пор я не могла о них больше молиться, [но лишь] говорю: «Господи, мне ведомо, что сии обретаются на небе. Они мне сами открыли, что находятся возле Бога». Еще же с сокровенной благодатью и сладостной радостью мне иногда вверяет себя тот или другой человек, чтобы я ему стала пособницей после сей жизни и помогла водвориться в вечную жизнь.

В нашей обители проживала одна сестра из мирянок[689]. Сия была привержена мне в той же благодати[, что и сестрица моя], испытывая немалое доверие ко мне. Случилось же так, что она заболела и исполнилась скорби. Я никогда на нее не взирала — и сие, несомненно, ведомо Господу моему Иисусу Христу — без искренней радости. У меня была привычка, выходя из-за стола, всякий раз прихватывать для нее то, что, как мне казалось, ей было бы приятно получить. Я шла к ней всегда с таким чувством, словно то был Сам Бог. Давая ей то или другое, я ощущала желание, чтобы Бог даровал ей после сего жития вечную жизнь и не попустил оказаться в чистилище. Она лежала долго в ужасном страдании. В день же, когда отошла, мне, к вящему удовлетворению, было открыто за чтением моих Paternoster, что она водворена в вечную радость и что случилось сие по просьбам моим.

Также умерла другая сестра из нашей обители. Я молилась, чтобы и она водворилась в вечную радость. Но мне было сказано: «Дай Мне исполнить на ней Мою справедливость». Немного спустя она мне явилась в ночи. И я спросила ее: как с ней обошлось милосердие Божье? Она отвечала: «Я не сумела узреть милосердия Божия за Его справедливостью». А затем явилась опять и сказала, что теперь дела ее лучше, впрочем, она еще не избавлена от великого утеснения. Я спросила: «Какова главная причина сего?» Она отвечала: «Та, что я шла против Бога». Сия поблагодарила меня за всё, что я для нее сделала доброго.

Однажды ночью мне явилась сестрица моя, она привела с собой некоего господина — величественного и могущественного; ему была вручена над нами великая власть, и он был мне весьма вожделен и как-то сладостно мил. Сестрица обратилась ко мне: «Хотела бы ты такого предстоятеля[690] для себя?» Я отвечала: «Да, несомненно». И тогда господин у меня проникновенно спросил: «Можешь ли любить меня всегда так, как [ныне] любишь меня?» Тут мне было открыто: сей есть Господь мой Иисус Христос. Он имел в виду ту неуемную любовь, какую я питала к святым деяниям Его любви.

В это время брат мой [по плоти] решил привести своего ребенка ко мне в монастырь. У меня сие вызвало скорбь, ибо я боялась забот из-за этого. Его ребенка я нередко видела по ночам, прежде чем он пришел в нашу обитель. Его лик сиял. Это внушило мне радостную уверенность в том, что он станет блаженным. Когда же он явился ко мне в монастырь, то я телесными очами узрела великий свет над ним, когда он лежал в постели и почивал. А вот что случилось перед Адвентом. Началось мое привычное молчание, и Господь мой Иисус Христос сообщал мне Свою обычную благодать, поэтому священное время я проводила в обильной сладости, особенно святой день Рождества. А в день Младенцев[691] мне явилась и речь с приливами благодати нашего Господа.

В день Трех царей[692] ко мне, при чтении моих Paternoster, пришла великая благодать. В присутствии Божием[693] я утратила всякую власть над собой. Меня нужно было выносить из хора. Меня положили в светелке, где я нередко оказываюсь. Она находится около хора. В ней слышно пенье и чтение. Там-то в сугубой благодати я и пролежала весь день. И имя «Иисус Христос» наполняло собою мне душу и сердце[694]. Во всякое время моего жития, во всех моих мыслях, а равно во всём, что я совершала, меня занимали неотступно и сильно любезные деяния любви возлюбленного Господа моего Иисуса Христа. Я говорила о них со сладостным наслаждением и слушала с неизменной охотой, как о них говорят. И кому страсти Господа моего Иисуса Христа были милее всего, тот и мне становился любезней. Ну, а если мне доводилось услышать о совершенной и возвышенной жизни какого-нибудь человека, а затем я узнавала, что сей человек не следует путем страданий нашего Господа, то не испытывала к нему больше никакого доверия.

Когда в день святой Агнессы[695] я собиралась после заутрени читать Paternoster, явился мой любезный Господь Иисус Христос во [всём] Своем сладком присутствии. И я разразилась самой бурной и весьма продолжительной речью. И такое случалось в тот день достаточно часто. Во благодати у меня появилось непреодолимое желание получить священное тело нашего Господа. Мы ожидали духовников. Они пришли только после полудня и все-таки дали мне нашего Господа, поскольку я еще не принимала телесной пищи, удерживаясь от нее великою благодатью. Затем я пролежала весь день, и только ночью при свете [свечей] мне дали поесть.

Item во вторник масленицы осталась я допоздна после вечерни в хоре, молилась перед алтарем и узрела пред моими очами три света. Они были круглы, наподобие дисков. И вот стяжала я превеликую благодать в непомерной радости присутствия Божия. Речь сызнова возвратилась ко мне. Целый пост провела я в сугубой, сладостной благодати и искреннем желании послужить Богу в хоре и во всех прочих местах. Особенно часто, когда я должна была делать поклоны, меня посещало вожделение и стремление к тому, чтобы склоняться к пяти ранам любви единственного возлюбленного моего Иисуса Христа и прижиматься к ним, проникая в них лобызаниями. Я также понуждалась к тому, чтобы ради сладчайшего имени после каждого стиха того или другого псалма повторять: «Иисусе Христе». У меня возникла потребность поговорить о благодати нашего Господа. Но рядом не было никого, потому что друг Его, дарованный мне Его благостыней для вящего утешения, пребывал в Авиньоне[696].

Опять-таки в день Владычицы нашей[697] ко мне подступила болезнь, о каковой я даже не могу рассказать: с величайшей радостью величайший озноб, а после озноба ужасный жар, и в жаре том в меня влилось сладостное имя Иисуса Христа со столь могучей благодатью, что я была вынуждена вновь начать свою речь. Речь всё снова и снова начиналась с имени Иисуса Христа. Истине моей Иисусу Христу, несомненно, известно, что нет ничего в этом мире, что было бы для меня слаще и веселей имени Иисуса Христа. Ибо им я погружаюсь и с любовью внедряюсь в страсти возлюбленного моего Иисуса Христа. Из него ощущаю самое удивительное благоухание, которое воздымается во мне изнутри. В нем обретается сладостная благодать вкупе с великою силой. Особенно когда я читаю мои Paternoster, то обильная, неведомая и превосходящая мое человеческое разумение благодать становится до такой степени сильной, что мне часто начинает казаться, что от ее переизбытка мне ни за что не дотянуть[698] живьем до конца моего молитвословия. И мне становится так хорошо, что я помышляю в себе: «Неужели Царство Небесное — что-то другое? Мое человеческое разумение не способно сего охватить»[699]. И мне сообщается такая большая любовь и такая крепкая вера, а в ней присутствие Бога я ощущаю столь явно, что всё для меня становится в радость. Я вовсе не ужасаюсь, даже если помышляю об аде, ибо и там присутствие Божие может быть отнято у меня в такой же малой мере, как в небесах. Меня обуревает великое веселие в Боге. Болезнь, о которой говорила я ранее, продлилась у меня X дней. С тех пор она часто подступает ко мне, во всяком случае всегда после Пасхи.

Тогда же в ночь на среду я узрела некий свет, он заливал своей ясностью весь наш хор. Я восприняла его в сугубом веселии божественной радости — то была великая благодать, которую должен был стяжать мой конвент в священном таинстве. После заутрени я читала мой Paternoster и узрела кольцо белоснежного цвета. Оное восприняла я в великой радости присутствия Божия.

Некоторое время спустя, то было в Страстную пятницу, я снова читала мой Paternoster с благодатью, великой и сладостной. Сие продолжалось достаточно долго. А затем я опять помолилась, а потом опять помолчала и вдруг почувствовала присутствие Божье, да еще с таким наслаждением, с каким никогда до тех пор не воспринимала его ни в едином деянии божественного милосердия. Когда же после первого часа читала Псалтирь, то понуждалась сладкой радостью имени Иисуса Христа прибавлять ко всякому стиху: «Иисусе Христе». Потом я отправилась вместе с конвентом к столу с водою и хлебом, каковые мы обычно [в это время] едим. Я полностью уразумела прочитанное за столом, не заметив при этом, что не обучена для сего, пока не вышла из-за стола и не покинула чтения.

После сего в святой день Пасхи была у меня великая благодать. Особенно когда я отправилась ко столу, то ощутила от еды такую сладость и столь благородный вкус, что сие заметила одна из сестер, сидевшая подле меня. В молчании, соблюдаемом мною в постное время, а также в течение года, чувствую я себя воистину хорошо, так как обретаю в нем такую благодать и умиротворенность, что ощущаю большую неприязнь ко всем тем, с кем мне приходится говорить. Ведь мне в сокровенном покое так хорошо, что я не могу терпеть внешней речи, особенно после Пасхи. Моей любезнейшей истине, Иисусу Христу, ведомо, что душа и сердце у меня лелеют и любят молчание и пребывание наедине с собой, поскольку, будучи в них, я обретаю в себе самой изрядную благодать.

И вот, говорю в Истине, из Нее же проистекает всякая истина: я осознаю и считаю себя недостойной благодати Господа нашего, и даже еще более недостойной, чем сумела бы об этом поведать. Я постоянно пребываю в подлинно великом страхе пред Господом нашим, потому что живу, не сообразуясь с Его благодатью, не получаю ее в совершенной любви и не пользуюсь ею, как воистину была бы должна. И тогда я замыкаю сие в любезных мне и исполненных силой делах любви Господа моего Иисуса Христа, дабы они восполнили это во мне.

Благодать вкупе с молчанием и речью продолжалась у меня в течение двух лет — упорно и неизменно. На всех путях, неведомых мне, которые передо мною лежали, я ни от кого из людей не получала подмоги, не считая подлинной верности, являемой Господом мне через Его любезного друга, из чьих словес и поступков я постоянно обретала и силу и утешение — да так, что сама нередко удивлялась тому. Но по произволению Божию получилось так, что он был у меня отнят. А причиной тому — скорбное нестроение, в котором обреталось христианство[700]. Более у меня не осталось человеческого утешения. Я оказалась в великой скорби, охватившей всю мою жизнь. К тому же я долго ничего не слыхала о нем, а потому была весьма опечалена. Однажды ночью мне было сказано теми, что пребывают при Боге, что он обретается с ними. По-человечески испытала я скорбь и подумала, что он мертв. И тогда в божественной благодати мне было мощное наитие, что сказанное следует разуметь в смысле подлинной помощи, каковую несчастные души обретают в чистилище благодаря мессам, отслуженным им. Во мне умножалось желание: пусть мне будет дано, чтобы меня изранили и запечатлелись во мне священные страсти нашего Господа, как это случилось с достославным господином святым Франциском, даже до самых подлинных знаков любви, как сие не давалось ни одному из его присных[701].

До третьего поста после этого у меня была великая благодать и немалая охота служить Богу. И тогда мне был дан Богом особенный дар, состоявший вот в чем. Если я собиралась читать что-то такое, в чем были представлены страдания нашего Господа, то в сердце мне проникала настолько сильная боль, что я была вынуждена уходить, не в силах продолжать чтение дальше. В постное время я в себе этого не наблюдала, даже до четырнадцатого дня перед Пасхой. Когда же служили вечерню и начинали гимн «Vexilla regis etc.»[702][703], то его я уже не могла подпевать. Ко мне пришла боль и в сердце печаль, и мне пришлось отойти в мой стул[704] от сестер. Впрочем, я могла читать этот гимн и слышать, как его читают, могла ходить всюду: в хор к проповеди, к чтению в трапезную — и не ощущала ничего особенного. Но когда наступило время по Пасхе и мне очень захотелось поговорить о страстях нашего Господа, то я должна была замолчать, не в силах проронить о них ни единого слова. Тогда мне подумалось: это всё от поста и от могучих деяний любви, что свершаются во времени посредством нашей любви.

Тут занемогла одна из наших сестер и собралась помирать. Сия сильно любила страсти нашего Господа и страдала все дни напролет. Я ходила к ней часто, ибо она мне доверяла. И вот когда я к ней пришла как-то раз, желая побеседовать о Господе нашем, то стяжала великую и самую сладостную благодать в деяниях любви Господа нашего — вести речь, а равно [прорекать] о Боге[705] прочие чудные слова, какие я не могу записать. Меня охватило так крепко, что из-за сущей во мне сладостной благодати у меня стал лучиться яркий свет из очей, и он проливался сквозь все мои члены. Из-за этого я сделалась настолько больной, что едва могла дышать. Хворала я и после кончины сестры — пролежала четыре недели в постели в тяжелой болезни. Мне решили дать мяса. А оно сделалось в устах у меня чем-то нечистым, совсем несъедобным, словно несваренным. Тут мне было сообщено Богом, что нет Его воли, чтобы мне вкушать мяса. И впредь я его всегда оставляла. Свет, о котором я написала, с тех пор мне начал являться часто и изобильно. Иногда же мне сообщался свет, бивший из глаз у меня, наподобие пламени, а то давались и малые светы. Но что это были за светы, то ведомо пресветлому, ясному свету Иисусу Христу, я же испытываю из-за них великую сладость и божественное наслаждение. Когда сестра блаженно оставила мир сей, я снова не могла говорить о страстях нашего Господа, хотя и вполне могла слушать о них, и это продолжалось весь год. В том же году мне было дано испытывать при виде распятия до того сильную боль, что я не могла на него больше взирать. Особенно такое случалось с распятиями, незнакомыми мне, которых я прежде никогда не видала.

Как-то раз мне принесли такое распятие. Из-за него мне стало так скверно и такая боль пронзила мне сердце, что целый день напролет я не могла ничего делать и ничего не могла съесть. Но едва поутру я принялась за мой Paternoster, мне стало радостно, и радость была смешана со сладостной благодатью. Меня охватило любовное томление[706] по [вчерашнему] образу — прижать его к себе и сделать с ним всё что захочется. За это я охотно отдала бы всю жизнь!.. Вот как завершается радостью печаль возлюбленного Господа моего Иисуса Христа, как Он сие исполнил на мне, Своей недостойной служительнице[707].

В том же году нежно мною любимый Иисус Христос подал мне еще много того, в чем обретается сладостное блаженство и о чем Он знает один. Мне часто давалось, что, когда я начинала мой Paternoster, сердце мое уловлялось неведомой мне благодатью, и я не знала, как она явится вовне. Иногда мне давалось, что я не могла молиться и оставалась сидеть в наслаждении божественной радостью от заутрени до первого часа; а то посылалось, что из благодати являлась речь, как о том записано выше. Временами я подымалась и не касалась земли; а изредка подавалось, что я сидела в чудной радости божественного наслаждения и не могла помолиться, могла, однако, размышлять о Боге и говорить что желала. При этом мне было весьма хорошо. Знает, наверное, Тот, из Кого струится всякая благодать, что это за дары благодати[708], но моему человеческому разумению они неизвестны.

Господу моему Иисусу Христу ведомо, что во всей моей жизни я жажду возлюбленной Божией воли. Что из даров Он мне подает, то я охотно беру и неизменно хочу умереть от любовной тоски по Нему. Временами меня одолевает столь сильная любовь и ревность по Богу, что я не могу даже поверить, чтобы Он мог быть так же мил какому-нибудь другому человеку, как мне, исключая разве что любезную нашу Владычицу и Его возлюбленного ученика святого Иоанна, а равно всех тех, кого я справедливости ради должна исключить. А еще моему Господу ведомо, мне тогда посылалось вот что: если я слышала, что страсти нашего Господа упоминаются всуе, то чувствовала горькую скорбь, помышляя в себе, что мы недостойны упоминать о них даже с подлинным благоговением. В противоположность сему мне было дано (и это продолжается даже доныне): если я слышала, что произносится имя Христово, то чувствовала, куда бы ни шла, величайшую радость и желала блаженства тому, от кого его слышала. Мне приходило в голову, что если бы я не была довольна своей жизнью в обители, то должна была бы быть счастливой уже потому, что столь часто в ней слышу, как упоминается имя Иисусово.

После этого, следующим постом, мне было даровано, что если я слышала в проповеди либо при чтении о священных страстях Господа моего или же [слышала,] что их еще как-нибудь поминают, то сие с такой силой стреляло мне в самое сердце, а затем разделялось по всем моим членам, что я, оказавшись уловленной и повязанной как изнутри, так извне, не могла шевельнуться. И это продолжалось порой по полдня. Тогда я не могу вымолвить ни единого слова, и не могу вынести, если до меня кто-то дотрагивается, и охотно остаюсь одна.

Item в то время мне было дано одной ночью, что я на себе увидала пять знаков любви, на ладонях, на стопах и на сердце[709], и стяжала величайшую благодать, когда помышляла о них.

Item после сего я узрела чистейшее, пресветлое тело некоего мужа. Сие лежало передо мной обнаженным. Я сподобилась весьма изобильной благодати и сладости от этого тела, ибо оно сверкало светло и ярко. Мне было наитие, что мы должны его целиком потребить, и появилась немалая надежда на то, что его расчленят и съедят. Сестрица же моя изрекла: «Се грядет тот, кто разделит его», а потом мне было указано, что сие есть нежнейшее тело Господа нашего, ибо вскоре после того мы приняли нашего Господа.

Когда тем же постом вновь воспели гимн «Vexilla regis etc.», то я опять не могла его слышать, и даже в большей мере, нежели прежде. Я долго сидела, соблюдая молчание[710], как писала прежде о нем. Оно неотступно продолжалось недели. Из-за него я тяжело заболела, так что слегла в постель. Я лежала в светелке, где могла слышать пение, чтение, да и всё, что делалось в хоре. Когда настало Пальмовое воскресенье[711], я слышала, как конвент поет во время процессии. После этого ко мне пришло молчание, ставшее [уже] обычным, и оно продолжалось, пока во время мессы вычитывали пассион[712]. Мое сердце и все мои члены пронзила величайшая скорбь и самая острая боль от страдания, происходившего у меня на глазах. Она так скрутила меня, что меня пришлось держать. Потом я разразилась криками, причем голос мой был печальным и плачущим, и изрекала слова: «Увы, увы! Господи мой Иисусе Христе! Увы, увы! Мой сердечно любимый Иисусе Христе!» — и не могла оставить сей речи, пока того не захотел Бог. Что я испытывала — какую любовь, какое стремление и какое томление — в сострадании Господу, сущему передо мной, того я не могу описать. Моя жалоба, исполненная скорби и боли, длилась вплоть до тихой мессы[713]. А после этого я сделалась совершенно разбитой, пролежала целый день до вечерни и ничего не вкушала; всю неделю напролет изнемогала в болезни от скорби и от желания, каковое испытывала к нашему Господу, как и от снедавшего меня томления по Его священному телу. Не в силах дождаться Дня отпущения[714], я приняла Его уже в среду.

В самый День отпущения во время заутрени мною опять овладело живейшее сострадание Господу моему[715] вкупе со всеми болями и со скорбью, о которых я только что говорила. Я ощущала их во все часы, какие читала в тот день. Мною овладела забота о пятнице, чтобы суметь что-то сделать [в сей день], ведь всю ночь напролет до первого часа я пролежала в молчании, но оно покинуло меня с большим облегчением. Я пошла в хор, читала Псалтирь и сумела прослушать всю службу. В те дни у меня была великая скорбь, однако нередко и изобильная благодать. В Пасху мне стало так хорошо, что я принялась за мои Paternoster, пошла в хор, смогла петь и читать. А что мне было дано год назад: что я совсем не могла говорить о блаженных деяниях любви нашего Господа, то у меня умножалось и в сей год до того, что я о них не могла даже слышать, ибо, слыша о них, скручивалась и уловлялась молчанием, как о том написано ранее. Сие продолжалось со мной целый год.

Следующим постом молчание стало во мне вновь укрепляться за две недели до Пасхи. Я сделалась совершенно больной из-за скованного молчания, а также из-за речи, каковую неотступно имела до самой заутрени Дня отпущения. Едва я принялась за заутреню, как в сердце явилась величайшая боль и печаль, и притом настолько горькая, словно я и впрямь находилась в присутствии Возлюбленного и страстно Любимого моего[716] и видела своими глазами Его исполненное болью страдание, и всё происходило у меня на глазах. До этого я за всю свою жизнь не переживала страдания по-настоящему. Моя боль и горькая скорбь были столь велики, что, мне показалось, хуже на земле не бывало ни одному человеку. Не исключаю и саму святую Марию Магдалину. Едва осилив три чтения, я не сумела читать заутреню дальше. Страдание, случившееся у меня на глазах, продолжалось, пока не была пропета заутреня. Меня уложили, мне было столь скверно, что я примирилась со смертью. Во всём этом мире мне не было ничего радостней и вожделенней, чем упокоиться в любви и в скорби по страстям Господа моего.

Я лежала в спальне на ложе своем, ибо не могла слышать пения в светелке при хоре. В слабости я оставалась даже после первого часа. В этот день я не могла читать ни заутрени, ни часов, да и не сумела от скорби произнести ни единого слова, но лишь подала знак, что желала бы принять тело нашего Господа. А потом ко мне явился наш духовник. Я думала, что не вымолвлю даже словечка, однако помощью Божьей смогла исповедаться, и притом безо всяких помех, и вкусила нашего Господа. Благодаря Его благостыне, сие мне было на пользу как изнутри, так извне; так я пролежала день и ночь. В Страстную пятницу, когда я читала заутреню, ко мне снова явилось молчание, связанное и уловленное. Я была сильно огорчена и полагала, что днем ничего не смогу делать. Но благостью и верностью Божией мне сообщилось настолько сильное облегчение, что я поднялась и отправилась в хор. Весь конвент был этому весьма удивлен. Я же читала Псалтирь и слушала службу, а при чтении страстей сподобилась величайшей сладости и благодати, какая обычно со мною случается, когда я вычитываю мои Paternoster. Сие продолжалось, пока не воспели «Sanctus ayos»[717][718]. Я опять уловилась молчанием. Оно длилось до тех пор, покуда сестры не вышли из-за стола. Только тогда я пошла в трапезную, выпила воды и отведала хлеба. Затем у меня возникло изрядное желание — прослушать страсти по-немецки. И я попросила одну жену почитать их мне. Она не хотела этого сделать, но я сказала, что на службе мне стало полегче. И она мне их прочитала. Едва же она начала, я была тотчас связана молчанием, усилившимся до того, что я принялась громко кричать. Прежде такого со мной никогда не случалось.

В сочельник, уже ближе к ночи, я услыхала, как некто клянется священными страстями Господа моего. Со мной опять произошло то же самое, и такое со мной продолжалось весь год. Когда милостивой благостью Божией мне подавались громогласные крики и вопли — они давались, если я слышала, как говорят о священных страстях, — то они мне пронзали самое сердце и распространялись по всем моим членам. А затем я уловлялась молчанием и связывалась им всё крепче и крепче. В этот раз молчание было сильней... Вот так и сижу я подолгу, то больше, то меньше. Потом что-то стреляет мне в сердце выстрелом неведомой силы. Он проникает мне в голову, во все мои члены, мощно переламывает их. Оной силой я принуждаюсь к тому, чтобы громко кричать и взывать. Я не властна сама над собой и не могу оставить сих криков, пока они у меня не забираются Богом. Временами доходит и до того, что из меня брызжет алая кровь, мне становится скверно, да так, что кажется, живой мне не выбраться, хотя для меня было бы великой отрадой отдать свою жизнь в этой любви. Тогда-то мне является Господь мой Иисус Христос, предстает предо мной, даруя помощь. Пройдя, боль оставляет меня весьма радостной, в сладостной благодати. В ней парю я два дня. Стремлюсь в это время оставаться одна. Что мне говорят, я слушаю неохотно. Только то, что мне сообщается изнутри, вызывает радость во мне. Тогда мне обычно приходится лежать до трех дней или дольше того.

В этот год, после Рождества, мне было дано, что я больше не могла, как было то ранее, слышать, как поют или читают о священных страстях возлюбленного Господа моего. Едва я о них слышала, мне становилось ужасно, как уже говорила об этом. Я дожила до поста, а в пост это усилилось. Однажды я отправилась на вечерню — в это время как раз начинали песнопения Страстной седмицы — и принялась ее читать. Мне никто не хотел помочь, так что я вычитывала ее в одиночестве, а потом осталась в скованном молчании от вечерни до тех пор, пока сестры не вышли из-за стола. Тогда-то и разразилась я воплями да громкими криками и издавала их долгое время. Мне стало вовсе скверно, и я пролежала пару недель.

В Пальмовое воскресенье я снова кричала во время заутрени. И кричала так долго, что все сестры из-за меня впали в отчаяние, полагая, что я вот-вот должна умереть, да и сама я думала так. То же случилось со мной в понедельник перед самой заутреней. Случилось по причине того, что священные страдания Господа моего Иисуса Христа предстали воочию перед моим внутренним взором. При этом мне стало так скверно, что я опять стала громко кричать. Сие случается часто со мной из-за простого внутреннего представления даже в то время, когда я не слышу о страстях и ничего о них не читаю, а особенно всеми постами. В среду, пока читали вечерню, сие опять началось у меня вкупе с воплями и громогласными криками. В следующий четверг на заутрене я снова была охвачена сочувствием, изнутри и извне, искренним и великим. И после этого в пятницу страсти так живо предстали передо мной, что я, вычитывая один из часов дня, стала кричать.

Я постоянно оставалась в постели и из-за внутренней боли внешне так ослабела, что не могла терпеть чьего-либо касания. Едва в святую субботу закончилось пение утрени, меня отнесли в светелку, где я обычно нахожусь, и час первый я встретила в великой слабости в ней. Когда в тот день собрались начать службу, я не позволила никому остаться со мной и, велев всем отправиться в хор, осталась одна. Как только начали петь «Gloria in excelsis»[719][720], в меня проникла величайшая сила, полная сладости, а также сокровенная благодать, причем я получила совершенное здравие! Мне было даровано неложной помощью Иисуса Христа: коль скоро я с Ним вместе страдала, я и восстану с Ним в радости. Пришла одна из наших сестер, ревностно заботившаяся обо мне. Она хотела знать, как у меня обстоят дела. Найдя меня в великой радости и в здравии, она очень обрадовалась и удивилась, так как оставила меня в тяжелой болезни. Я подтвердила ей, что полностью выздоровела. А она сказала: «Я наблюдала тебя две недели в тяжкой болезни и не могу поверить, однако вижу сие своими очами» — и попросила меня прогуляться туда и сюда по светелке. Я протянула ей руку, она же сказала: «Вставай без помощи». Я с немалою радостью встала без всякого затруднения, три раза прошлась по светелке и могла пойти всюду, куда бы ни пожелала, но не хотелось вызывать любопытства. В день святой Пасхи я отправилась в хор на заутреню. Все сестры очень обрадовались, и то, что я сделалась здравой, все восприняли как чудо и одно из дел милосердия Господа нашего. Я читала мои Paternoster с великой благодатью и сладостью, приняла нашего Господа и всю эту неделю ходила в хор в особенной радости. И мне было дано, что дневные молитвы[721] о святом кресте, которые я не могу читать ни с кем вместе, а также слова «святой крест», «святой гроб» и прочие, не слишком пространные, я не могла с тех пор слышать без особой печали и изрядного внутреннего содрогания. С тех же пор я не могу подолгу, как прежде, беседовать о Господе нашем. И всё из-за того, что я не умею говорить о святых делах любви, с которыми связано и в которых покоится всё мое веселие и упование. И вот что еще меня угнетает: если я беседую с кем-то, то меня берет опасение, что против меня все сговорились. Сие наполняет мое сердце грустью, и все слова встают у меня комом в горле. Я вся внутренне сжимаюсь от страха. И ведомо истине моей, Иисусу Христу, что с того времени во мне умножается вот что: ни радость, ни печаль не находит в моем сердце пристанища — разве только в ту меру, в какую сие подается мне Богом. Меня неизменно занимают неизвестные вещи, которые мне дарует Бог, а также вещи, которые у меня еще впереди.

В пасхальную седмицу, в четверг, ко мне при вечерней молитве вернулось молчание, о котором я уже много писала. В нем я осталась вплоть до первого часа. Оно увеличивалось во мне от недели к неделе и наступало всё раньше и раньше. К Троице оно удлинилось, да так, что я начинала молчать уже с полудня в четверг и оставалась в нем целую пятницу. В четверг я вкушала пищу лишь утром, а не вечером, на ночь, оставаясь весь день без всякой телесной еды.

После этого накануне праздника святого Лаврентия[722], выпавшего на четверг, молчание повторилось опять. С тех пор стало оно разрастаться до дня святого Михаила[723]. А затем и среда была мне отдана для молчания, так что я оставалась в молчании с вечера вторника и до середины дня в пятницу. В течение этого времени я не владела собой, не принимала ни телесной пищи, ни пития. Через горло мое не просочилось бы даже капли воды. Впрочем, в себе я не ощущала нехватки ни еды, ни питья и не помышляла о них.

А еще я остаюсь охотно одна. Меня раздражает, если я слышу о каких-нибудь внешних делах. И я не могу терпеть, если меня кто-то касается, до головы ли, до рук или ног. Самая большая радость моя — пребывать в крепких узилищах, коими меня никто не связывал и в каковые никто не улавливал, разве что мой Господь и мой Бог Иисус Христос. Ведь в узах мне открывается Господом, что в истинной любви Он изнывает по мне и хочет исполнить иные из моих пожеланий. Когда ко мне подступает молчание, то оно изредка начинается с радости, но завершается плачем. А то приходит в печали, но завершается радостью. Время для меня проходит недолго. То бывает сладостная благодать присутствием Божьим[724], то радости не бывает, и я остаюсь скованной как внутренне, так и внешне. Тогда я оказываю Богу добровольное послушание, а на память мне властно приходят такие слова: «Живу ли я — живу я для Господа, умираю ли — для Господа умираю»[725]. Так дается мне пострадать безо всякой отрады, как и Он перенес всё страдание Свое безо всякой отрады. Сладостной радости я удостаиваюсь [при мысли о том,] что мне надлежит пострадать в страдании и со страданием Господа моего. Вот так на мне укреплялись милосердные и сладостные оковы со вторника до полудня пятницы.

В эти дни я зачастую сильно страдала и ночью, и днем. Меня донимали ужасные боли, мне порою казалось, что я бы скончалась от них, если бы было на то произволение Божье. Но Господь мой Иисус Христос нелжив, милостив, благ, исполнен всяческой благодати и от нее милостиво дарует мне. Он послал мне могучую благодать в лице Своего любезного друга, он же есть верный служитель Истины[726]. Сей явился ко мне, узрел меня лежащей в оковах и весьма удивился, что я лежу без всякой человеческой пищи. Он охотно устроил бы всё по-другому. Но мне было так дано Богом.

Будучи неложным другом, помышлял он о том, чтобы дать мне нашего Господа, если я смогу Его воспринять. Но я испугалась, ибо мои уста и зубы были крепко закрыты: у меня не было сил отворить уста и разжать зубы. Но слова его я приняла с немалой радостью и с доверием Божиим. И подумала: «А не попытаться ли мне?» Был день Всех святых[727]. Он читал мессу. Благодаря благости Божией и святой мессе случилось у меня облегчение. Не иначе как сладостной благодатью, в ней же я была приготовлена к священному таинству. Самой Истине известно, что в случившемся я не без удивления опознала Его божественную силу. По окончании мессы друг Божий дал мне нашего Господа, и я приняла Его столь же легко, как делала это когда-то, хотя из чаши не могла уже пить с тою же легкостью.

Затем, в праздник Всех душ[728] — то была пятница, — я, к вящей радости, пришла снова в себя и отправилась в хор вместе с ним. Он читал мессу и снова подал мне нашего Господа. А в воскресенье друг Божий простился со мной, и крепкие оковы нашего Господа стали на мне [опять] укрепляться, как, впрочем, и скорбь. И лежала я, скованная оковами, как о том написано выше, с полудня понедельника до полудня пятницы. Сие продолжалось со мной до дня святого Николая[729], пришедшегося на четверг. После заутрени, когда стало светать, я ощутила мощное освобождение от всех оков, каковыми была связана в великой и доселе неведомой скорби. В меня проникла сладчайшая божественная благодать с Его подлинной сладостью. И мне было даровано сладостное имя Иисуса Христа с немалою радостью, и в ней я возвратилась в себя. Я отправилась в хор к первому часу и приняла нашего Господа, а целый конвент тем временем пел «Те Deum laudamus»[730][731] по причине подлинной радости о том, что Бог им меня возвратил.

С этих-то пор я принимала нашего Господа всякую неделю по разу. И сие, несомненно, ведомо истине моей Иисусу Христу, что Он по Своей благости мне, самой недостойной из всех, позволяет принимать Его в сокровенном ликовании души, в подлинной и сладостной благодати. Иногда одолевает меня, поскольку я часто Его принимаю, немалый испуг из-за Его величия и моего недостоинства. И тогда я жажду от Него в день [таинства] умножения благодати как неложного знамения, что на то есть Его воля. И в этом, в Своей благостыне, Он не отказывал мне. А иногда, когда я принимала тело Его, Он мне сообщал, что [также] принимает меня[732]. И это при том, что в устах моих Он был самым сладостным, — в такой мере сладок, что я не умею о том написать, ибо не чувствовала вещества [гостии]. Когда я принимаю нашего Господа, то не выбираю себе никаких определенных молитв и никаких пожеланий либо прошений за исключением тех, что мне сообщаются в это самое время. И Он мне чудесным образом подает Своей благодатью, как мне просить и как мне молиться. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что меня во всякое время одолевает сокровенное стремление к священному таинству — чтобы его принимать вместе со всеми, кто, как вижу, его принимает. Меня влечет ко всему, что я могу исполнить в христианской любви. Мое обыкновение — в том, чтобы принимать его всякое воскресенье. Как-то раз я была этого лишена. И тогда меня посетила величайшая скорбь со множеством слез, и плач продолжался весь день. Когда ночью я собиралась ложиться, скорбь настолько усилилась, что мне невольно подумалось: «Я ни за что не переживу сию ночь без нашего Господа». В понедельник, явившись к заутрене в хор, я узнала, что будет священник. И ко мне пришла величайшая радость, которую нельзя описать.

Еще мне дается вот что нашим возлюбленным Господом. Если я хочу принять Его, мне внутренне посылается, покуда не явился священник, благодать с той радостью и тою же жаждой, словно я Его уже принимаю. В этот день мне бывает особо отвратительна всякая телесная трапеза. Да я на нее и не обращаю внимания. Целый день я охотно бываю одна и не желаю ни с кем иметь каких-либо дел. Когда я услышала о горестном положении христианства и мне стало известно, что хотят карать тех, кто стал бы принимать нашего Господа[733], то я пожелала питаться в честь Его до самой кончины лишь водою и хлебом. Это было бы для меня сокровеннейшим удовольствием.

Item, когда я лежу, уловленная и скованная молчанием, а в пятницу снова возвращаюсь в себя, то чувствую все свои человеческие силы в такой мере иссякшими, что помышляю в себе: все люди, живи они хоть совершеннейшей жизнью, не смогут мне посодействовать в том, чтобы мое желание было исполнено до конца — да истощу все мои силы в страдании Господа моего, как и Он все Свои истощил, когда страдал с четверга до субботы. И мне в подлинной радости нередко сообщается Господом нашим: Он стремится сие исполнить со мной в подлинной любви.

По субботам весь год я обреталась в сладости, благодати и в легкости, как раньше мне даровалось [лишь] в святой канун Пасхи.

Item следующим постом я была снова больна той самой болезнью, которую описывала выше и каковую имею по сию пору во время постов. За четырнадцать дней до Пасхи я, как водится, слегла. Сии четырнадцать дней я лежу не в силах вымолвить ни единого слова. И случись так, что мне нужно было бы заговорить[, то я не сумела бы] — уста мои столь плотно затворены, что я не в силах даже молиться. Могу вычитывать только дневные часы и ничего кроме них. Изредка меня одолевает столь великая боль, что начинается речь, о которой писала я прежде, и притом с немалою благодатью. Ее у меня получается выразить с помощью слов, мощных и бурных. Когда это случается, я не чувствую боли. Уходя, речь оставляет меня в великой сладости. Но я закрываюсь и не могу произнести ни единого слова. В это время меня то и дело донимает ужасная скорбь, которую в Своей благостыне мне даровал Бог как подлинное, исполненное любви свидетельство Своих страстей[734]. Это — громкие крики и вопли, бывающие у меня. Едва я слышу, что упоминаются священные страсти моего возлюбленного Господа, то не могу вычитывать даже дневные часы, как их читают в хоре. Мне нужно читать другие антифоны, чем те, что читаются там. При чтении приходится многое изменять, чтобы суметь это вынести и дослушать. Мне показалось, что я не смогу исповедоваться[735]. Но в среду Бог объял меня могучей благодатью, и мне было дано, чтобы я могла и исповедоваться, и молиться. Три следующих дня я не могу вычитать заутрени, но вынуждена читать что-то иное, ибо не умею ни читать, ни слушать заутрени, приходящейся на эту пору. В пятницу во время службы я осталась в светелке одна, и Бог наделил меня великой благодатью и сокровенным желанием — просить и молиться в Его святых делах любви. Особо же Он дал мне желание просить об одной душе, почившей год назад и имевшей во мне великое утешение в своих предсмертных скорбях[736]. Бог сообщил мне, что она в тот же день оказалась в раю, дожидается там воскресенья до Пасхи, а затем отправится в вечную радость. Когда впоследствии я хотела за нее молиться, мне давалось, что я не могла произнести ничего другого, кроме как: «Я, Господи, знаю, что она в вечной радости».

В праздник [Пасхи] мне было дано, что я не могла слышать «Credo in unum»[737][738] и ушла с мессы, когда его запели. То же случилось со мной, когда читалось Евангелие о священных страстях. Еще я не могу выносить, если кто-нибудь называет по имени одного из тех, кто был виновен в страданиях Господа моего. Ибо звучание ненавистных имен причиняет мне большую скорбь, чем всё остальное, за исключением разве что великих страстей Господа моего Иисуса Христа. Из этого праздника я также увлекла с собой уловленное и связанное молчание, длившееся целый год напролет, — оно начиналось всякую неделю во вторник, с вечерни, и продолжалось до первого часа следующего дня, а затем открывалось с вечерни в четверг и длилось до часа первого пятницы.

Так дожила я опять до дня святого Николая[739]. И молчание опять было отнято великой благодатью. В следующие посты мне давалась во вторник после Белого воскресенья[740] самая бурная радость, а в ней меня посещал оглушительный смех, какового я не могла избежать. Из-за смеха я должна была покидать хор и не могла ничего делать. В этой-то радости мне было открыто, что она означает для меня [грядущую] скорбь. Так оно и случилось.

Ночью у меня началось молчание, уловленное и связанное, вместе с тяжелой болезнью и горьким страданием внутри и вовне. Молчание начиналось всякий день после полудня и длилось до утра, прекращаясь после первого часа. Только тогда я читала заутреню. В этот пост я не могла ходить ни на мессу, ни куда-то еще, ибо меня едва могли довести до постели. Там было окно, которое выглядывало на алтарь, и я всякий день видела нашего Господа. Весь пост я пребывала в тяжком страдании. Особенно когда у меня начиналось молчание, о котором написано выше, я совершенно закрывалась внутри и наполнялась лишь тем, что обуревало меня и что мне было неведомо. Потом, во время трапезы, я едва могла вкушать телесную пищу, да и то с немалым трудом. Я чем-то запираюсь внутри, что от меня самой остается сокрытым и о чем я не могу написать. Но Господу моему, несомненно, известно, что, какую бы боль ни переживала телесно, в сердце своем я неизменно чувствую радость о дивных деяниях нашего Господа, в которую никто не может поверить и каковую не может никто ощутить, разве что тот, кто сам ее испытал.

В Своем милосердии Бог даровал мне, что, как бы мало я ни принимала телесной пищи и как бы много ни имела страданий и тягот, за шесть лет я ни на день не прерывала поста, установленного нашим Орденом и христианством. К тому же я больна, да так сильно, что от меня ожидают [исхода] души. Но у меня помощь Божья на то, чтобы это осилить, хоть я и сама не ведаю как. Так для меня прошел весь этот пост. Когда настали последние четырнадцать дней, страдание у меня увеличилось. И дни эти я провела точно так же, как четырнадцать дней в прошлом году перед Пасхой (я писала об этом), с тою лишь разницей, что страдания мои участились. Так всё мое время было заполнено неведомо чем.

Когда настала Пасха, я встретила ее приход с великою радостью о воскресении нашего Господа. Отправилась на заутреню в хор, желая прочитать мой Paternoster. Едва я хотела начать его, как растеряла все прошения и не сумела произнести ни единого слова, а потом собралась было, да так ничего не сказала, но только сидела и молчала.

У меня еще оставалась надежда, что мне станет полегче, если я приму нашего Господа, и я приняла Его до первого часа и сидела в молчании, ведь в присутствии нашего Господа было мне хорошо. На мессе же Бог даровал мне, что я смогла читать молитвы с великой и сладостной благодатью, да притом такие, какие только хотела, за исключением Paternoster. Я испытала величайшую скорбь из-за них, утраченных мной. Смерть была бы мне гораздо милее, ибо я не знала, как мне проводить время ночами и днями. Я разразилась обильными слезами и безудержным плачем. Особенно когда надвигалась ночь и я вспоминала, что не могу читать мои Paternoster, то мной овладевали великое горе и скорбь вместе с усердным рыданием. Впрочем, истине моей Иисусу Христу, несомненно, известно, что я покоряюсь в добровольном послушании всему, что Он творит со мной по Своей любезнейшей воле.

Уразумев, что не сумею вычитывать мои Paternoster, я обратилась к прочим молитвам и прочла пятьдесят «Paternoster»[741] всем Его святым страстям, запечатлела и затворила себя в них. Произнесла пятьдесят «Paternoster» Его воистину святой жизни и поместила в нее все мои неведомые пути...[742] И, несомненно, известно моей живой истине Иисусу Христу: мое усердное желание заключается в том, чтобы посвятить всё мое время, все дни моего жития христианским трудам и жить в истине ради единого Бога. И в этом меня должен наставить сладчайший Учитель, из Его же любящего сердца проистекло всякое искусство и ведение.

С молитвой и в страдании дожила я до воскресенья по Пасхе. Ночью мне было явлено присутствие нашего Господа — с великой сладостью и воистину чудными делами Божией благодати. Вернулась и речь, о которой я раньше нередко писала. Когда же после заутрени явилась я в хор, мне были возвращены мои Paternoster. Но они выходили у меня какими-то смутными и чуждыми мне. Я не припоминала всех увещаний, не ощущала желания, какое у меня было прежде. Так всё оставалось до Вознесения нашего Господа, да и не отступило до Троицы[743]. В это время я была настолько слаба телом, что зачастую думала, что помру. Однако в день Вознесения слабость у меня немного уменьшилась. А потом, уж на Троицу, Paternoster были мне полностью возвращены — с увещаниями, пожеланиями и сладостной благодатью, и я ходила в хор вместе с конвентом. Когда в понедельник по Троице я стояла в хоре и мы воспели «Veni creator»[744][745], мне послышались столь сладостные голоса, певшие на тот же самый мотив, что не умею о том написать. Я прониклась насквозь присутствием Божией благодати, и в ней мне было дано, что то были ангелы Господа нашего. Праздник я провела с великою благодатью.

После же праздника мне было дано связанное молчание, о котором писала я прежде. И как со мною было в прошлом году по вторникам и по четвергам, ровно так со мною стало теперь по четвергам и по пятницам, даже до третьего дня после дня святого Мартина[746]. И тогда мне было сказано Богом в изобилии благодати: «Ты — истины восприемница, Моей сладостной благодати — стяжательница, Моей божественной радости — испытательница и любви Моей — любительница. Я же — Супруг души твоей и жажду им быть ради славы Моей. В тебе имею Мое любезное дело, оно для Меня — сладостная игра[747]. Твоя любовь принуждает Меня, чтобы Я дал Себя обрести, да так, чтобы душе сего было достаточно, а тело сего не захотело терпеть. Твое сладостное желание обретает Меня. Твоя сокровенная жажда заставляет Меня. Твоя горячая любовь связует Меня. Твоя чистая истина держит Меня. Твоя бурная любовь соблюдает Меня. Желаю тебя радостно воспринять и любовно обнять, увлекая в едино-Единое, коим являюсь. Этого не чрезмерно для Моей благостыни. Хочу дать тебе поцелуй любви. Он — для души твоей радование, сладостное, сокровенное касание и любовное совокупление». Item: «Из вышнего Божества проистекает милосердие, из нежного человечества Иисуса Христа проистекает благостыня, а из милостивых деяний Духа Святого проистекает любовь. Любовь дарует мир, от мира же является благодать, от благодати — хотение, от хотения — страстное устремление, от устремления — деяние, от деяния — плод, а от плода — вечная жизнь»[748].

Item. Последующие посты я начинала с намерением каждый день отмечать Страстную пятницу прошениями и воссозданием в памяти всей Его святой жизни. Все дни напролет у меня была радость и присутствие божественной благодати, словно это в действительности и был тот самый день. Я так поступала из-за того, что никак не могла отметить Страстную пятницу, ибо Господу моему, несомненно, известно, что установления христианства я чту и люблю. В воскресенье мною опять-таки овладевало скованное молчание, с обновленной и особенной силой. В прочее время воскресенья у меня проходили легко.

Случилось также, что многие из наших сестер задумали принять вкупе со мной нашего Господа, и было сие в воскресенье. А я была крепко-накрепко скована молчанием. Когда пришло время и они, как думалось мне, Его принимали, мной овладела томительная тоска по телу нашего Господа, ибо и я Его захотела принять. Но тут явилась подмога моя, Иисус Христос, и подал мне освобождающее, радостное облегчение, и я не чувствовала ничего, кроме Его сладостной благодати. Весело поднявшись, я отправилась в хор. Когда пришла, сестры уже Его приняли, но капеллан находился всё еще в хоре и дал мне нашего Господа. Едва я Его приняла, молчание вернулось ко мне с прежнею силой.

Во всё время поста я оставалась связанной и уловленной подлинной благостью Божией. Когда до Пасхи оставалось четырнадцать дней, я снова слегла и провела все дни точно так же, как два предыдущих поста, о которых писала прежде: с речью, связанным молчанием и криками. Я не могла молиться и читать дневные часы [последних] трех дней. Однако на последней неделе во вторник молитва ко мне возвратилась. Я могла молиться, как только хотела. После Пасхи я сильно болела, а в пятницу после нее опять явилось молчание. Оно меня столь крепко сковало, что продолжалось в субботу. Всю неделю на Троицу мне, со сладостной благодатью нашего Господа, было совсем хорошо. После нее молчание вновь укрепилось, и я нередко имела его по целым неделям, исключая разве что воскресенья. Но обычно я имела его по пятницам и субботам. В octava assumptione[749] Владычицы нашей[750] мне стало опять хорошо, я чувствовала великую благодать и сладостность.

В это самое время как-то раз в воскресенье я пожелала принять нашего Господа. Когда задумала начать мои Paternoster, не смогла их читать. И мне явилась речь с самой сильной благодатью. Сестры собрались было навестить меня. Я же затворилась, как обычно делаю это. Но сестры отворили замок и вошли ко мне. Едва речь миновала, пришел капеллан. Он принес мне нашего Господа, дабы я приняла Его, сидя в стуле, и я Его приняла с немалою благодатью.