Житие сестер обители Тёсс

Item затем in die circumcisionis[925][926] явилась я к заутрене в хор и начала мой Paternoster в сладкой истоме по сладостному имени Иисуса Христа. Я была так объята оным сладким томлением и крепкой божественной благодатью, охватившей мне и сердце, и душу, что не могла питать какого-либо другого желания, помимо того, какое мне подается с Иисусом и из Иисуса. Столь крепка благодать и так нежны узы, что я не могу сего выразить словом и только желаю, чтобы сие ощутили все люди. Мне также дается немало ответов касательно дел, которые желательны мне и о которых писала я прежде. Не иначе случилось со мной в день Трех царей, а также в день purificationis[927] нашей Владычицы[928].

Item чуть позже, в то самое время скончалась одна светская дама и была кощунственно погребена в нашем храме, хотя епископ сие запретил. Когда на следующий день я пришла в церковь, собралась помолиться и уже начала, то не сумела вымолвить ни единого слова и была вынуждена удалиться из хора[929]. Сколько бы я ни пыталась, едва начинала молиться, не могла произнести хотя бы словечка и не могла принять в хоре нашего Господа, но едва выходила из хора, то могла и молиться, и читать молитвы, какие мне только хотелось. Так было со мной три недели. Тут в нашу обитель явился с визитацией некто из начальствующих над нами. Те сестры, что знали о сказанном, просили его, чтобы он дал мне заповедь и наказ отправиться в хор, прочитать там молитву и принять нашего Господа. И он дал мне сие указание. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что в тот самый миг, когда он мне сие повелел, я ощутила освобождение от великого бремени, и притом с легким парением сугубой радости. Я поспешно отправилась в хор и сумела, как прежде, читать те молитвы, какие хотела. И Господь мой Иисус Христос, вне всякого сомнения, знает, что к этому начальствующему я возымела с тех пор большую благосклонность, чем прежде, а равно и больший страх перед его повелениями.

Как я писала ранее о благодати, радости, здравии, каковые бывают у меня во всё время Адвента, так сии у меня продолжались вплоть до Нового года. А потом я начала хворать и чувствовала себя по ночам не так легко, как до этого, и уже после дня Трех царей[930] у меня открылось связанное молчание, как я его описывала. Оно изрядно усугублялось скорбью и болями. В понедельник масленицы у меня начались боли при принятии пищи, а также все иные невзгоды, о которых я упоминала в последние посты[931]. В понедельник после Letare[932] ко мне с силой явилась речь, а во вторник — громкие крики. Сии продолжались у меня до кануна Пасхи, но громче, дольше, сильней, чем в другие посты. Однако и в речи, которая приходила ко мне после громких криков, я чувствовала больше сладостности и благодати, нежели в прочие дни постного времени, хотя и ощущала больше неизвестной мне скорби. Перед вечерней молитвой сия охватывала меня и обнимала столь крепко, что я не владела собой и не могла подать ни единого знака, но помышляла: лишь бы дотянуть до заутрени, чтобы принять нашего Господа, а потом умереть. Мною владело страстное желание этого. Позже такое случалось со мною нередко, но я привыкла к сему.

В субботу же после Letare мне было дано столь живое ощущение священных страстей Господа моего Иисуса Христа, словно я их видела своими очами. Об этом мне доводилось писать также во время прежних постов. Когда я приняла нашего Господа, то громкие крики улеглись вплоть до вечерней молитвы. День отпущения[933] я провела так же, как в прошлом году, а утром в Страстную пятницу могла читать Псалтирь, да и всё, что хотела, исключая заутреню. В прежние годы я делать этого не могла. Теперь в страданиях у меня появилось желание, чтобы коль скоро мне предстоит умереть, то умереть от страдания непременно в нынешний день, мучительного и болезненного. Однако страданий у меня не было столько, сколько в прежние времена. Но благодати и сладости было больше, чем прежде. Во время службы мне были даны две души — которые раньше я не могла поминать, — чтобы о них помолиться, и одна [из них] на пути к вечной жизни. С тех пор я не могла о ней помышлять, не восхваляя Бога ради нее. Накануне Пасхи, как и в прочие годы, грусть у меня улеглась, и даже до ночи. А потом на меня навалилась ужасная скорбь, бывшая столь невыносимой, что я не могла улучить благодати ни изнутри, ни извне. В Пасху пришлось мне оставаться без нашего Господа. Сие продолжалось до пятницы, а потом отошло от меня. Господу же моему Иисусу Христу, несомненно, известно: моя великая отрада и утешение заключается в том, что подателем и испытателем всей моей жизни, неведомых мук, благодатных даров является не кто иной, как Господь мой Иисус Христос. Ему-то ведомо, что Его благодать и чудесные дарования так переполняют меня изнутри, что из-за внешних событий я не могу познать ни скорби, ни радости, хотя то, что против любви, против истины и против покоя, меня ввергает в скверное расположение духа.

Item на Троицу, явившись на заутреню в хор, я была связана снова и восседала в столь великой и сладостной благодати, что даже не могу о том написать. Особенно же мне было дано [знать о] людях, которые мне были близки и являлись на помощь, что Бог их никогда не оставит, ни в этом мире, ни в том. Он мне также пообещал, что при моей кончине будет Он Сам вкупе со Своей Матерью и моим господином святым Иоанном. И ведомо Господу моему Иисусу Христу: мне в это время было так хорошо, что я сама себя спрашивала, как это ученики нашего Господа сумели вынести Духа Святаго[934]. Все те три дня я оставалась неизменно в великой благодати. Потом, в среду, вновь пришла скорбь, о которой я писала выше, но с ужасными болями, и продолжалась несколько дней до кануна солнцеворота[935]. Затем скорбь стала сильнее, и я пребывала в тоске от того, что мне пришлось остаться без нашего Господа, ибо по причине скорби я не могла Его принимать. В скорби я и уснула. А проснувшись, испытала сильнейшую, сладостно-благодатную тягу к телу нашего Господа. Я разбудила всех спавших подле меня, чтобы они мне помогли с Господом нашим. И вот мне было дано священное тело нашего Господа. Я же его приняла с немалою благодатью. Но скорбь ни разу не отпускала меня целый год. А конец ей был положен тем, что пришла речь с великой, сладостной благодатью. Сия продолжалась у меня три дня и три ночи.

Item in die assumpcionis beate virginis Marie[936][937] сидела я опять в связанном молчании во всей той благодати, о которой писала прежде, но с большей речью и со многими ответами. В той же благодати сидела я и in die nativitatis beate Marie virginis[938][939].

Item in octava beati Augustini[940][941] я пожелала принять нашего Господа, ночью же была ласково связана нежной и сладостной перевязью Его благодати и не могла собою владеть. В ней-то и приняла я Господа нашего, ибо, как бы крепко ни бываю повязана благодатью, не ощущаю препятствий к принятию священного тела нашего Господа. Вот так и лежала я до полудня, будучи над собою не властна.

In festo exaltatione sancte crucis[942][943] я пролежала вплоть до первого часа в тех же оковах и в той же благодати.

Item in festo omnium sanctorum[944][945] сидела я сызнова в хоре во благодати, как писала о том прежде, и испытывала страстное томление по почившим и ныне живущим и особенно из-за напастей, которые обрушились на христианство вследствие всеобщей смерти людей, и хотела узнать, виновны ли в этом жиды[946]. Тогда мне было отвечено, что оно так и есть, но что Бог сие попустил из-за великих пороков и грехов христианства. И такое дается мне знать во всякое время, если я о том любопытствую. Еще я часто имею вопросы касательно некоторых лиц. На сие мне дается ответ: «Я живу в них, а они живут во Мне». А о других открывается: «Я их ни за что не оставлю, ни здесь, ни там». О прочих же: «Если бы жили они для Меня, Я устроил бы то, что они пожелают». Я была вопрошаема неким духовным лицом — его должность приносила ему немало забот, — есть ли на то Божья воля, чтобы он оставил ее. Мне же было отвечено: «Нет, ибо сей живет для Меня в любви, в смирении, в истине».

Item у меня опять возникло желание узнать о судьбе души императора Людвига. И мне был ответ, что он обретается в великом мучении, «однако он не долго будет лишен вечной жизни по окончании сих страшных мук».

Item у меня было желание узнать о двух душах, и вот каков был ответ: «Как Люциферу никогда не выйти из преисподней, так и им ни за что не оставить ее». Я и раньше не могла молиться о них.

Item в день Всех душ[947] со мною было во сне, что я как бы явилась в некое неизвестное место. Там я обнаружила нескольких знакомых мне человек, ныне умерших. И они горячо просили меня, чтобы я помолилась Богу о них. Потом я явилась в некое прекрасное место, там всё было в зелени: стояли высокие дерева, а с тех деревьев падали прекрасные яблоки. Тут я увидела нескольких мне близко знакомых людей. Они — несомненно знаю и верую — обретаются в вечной жизни. Двое из них приступили ко мне, то были сестры из нашего конвента, и дали мне пару яблок из тех, что имелись у них, одно кислое, а другое сладкое, чтобы я съела их. Я взяла яблоки, откусила и восприняла от них столь великую благодать, что изрекла: «Никто на земле не сумеет съесть оба яблока». Они отвечали: «И ты тоже не сможешь, отдай же их нам». Когда я ела те яблоки, то пробудилась. Благодать была столь сладостна и обильна, что я не могла изречь слова, перевести дух, едва не теряла сознание. Сие продолжалось долго со мной, а потом я читала заутреню, ничего не в силах понять.

Item в ночь на праздник святого Мартина[948] мне было во сне, как будто в нашу обитель явился епископ во главе многолюдной процессии. У меня была великая склонность и тяга к епископу, его слугам, а особенно к одному из них, и я всюду следовала за ними. Епископ воссел средь народа и стал подавать из кубка темное питие. Я сидела рядом с епископом, а служитель, что был мне люб, сидел за мною. Епископ сказал, обращаясь к нему: «Напои и сию». И тот протянул мне в склянке из стекла некое по цвету весьма светлое питие. Отпив от него, я вернула склянку обратно. Служитель сказал: «Заметь себе, епископ мне повелел и заповедал тебе: если пребудешь с ним при смерти, то и он пребудет с тобой при кончине твоей». И вот епископ со своими прислужниками удалился. Я пробудилась, сердце и душа у меня были исполнены самой сладостной благодати, о которой даже не могу написать. И в сладостной благодати, сообщенной мне из того пития и обретенной мной в присутствии епископа и служителей, я начала мою обычную речь... Господу моему, конечно, известно, что той благодати, сообщаемой мне в снеди и питии, я получала больше и больше — и всё в сладостной радости. Особенно если читаю мой Paternoster и когда подхожу к Paternoster господина моего святого Иоанна[949], то узнаю в сладчайшей благодати, кем был подавший мне питие.

Item за три дня до праздника святого Андрея[950] освободилась я от оков, связывавших меня целый год, с такой сладостной благодатью, словно у меня каждый из членов сделался свободным, и притом особенным образом. Из-за сугубой, мощной благодати Адвента (сие, несомненно, известно Господу моему Иисусу Христу) я не могу ни читать, ни писать. Еще же ведомо Господу моему, что многое из милосердной Его благостыни дается мне в [виде] ответов и в столь явной благодати, что я даже не знаю, как о ней написать. Я то и дело сие опускаю по причине сильной болезни, которая утесняет меня, а равно из страха говорить о благодати, которую обретаю между мной и моим Господом Богом, Он же есть свет чистой истины. Ибо Ему, несомненно, известно, что я принимаю Его дарования и благодать, нося их в подлинном страхе по причине моего сугубого недостоинства.

Item имя «Иисус Христос» — сие Истине, несомненно, известно — процветает во мне в течение Адвента с особенно сладостной благодатью. И я не могу ничего, кроме того, что мне сообщается с Иисусом, из Иисуса и в Иисусе[951].

Здесь начинается PATERNOSTER [маргарет] Эбнер

Господи, в Твоей высшей любви и в Твоей величайшей и сладостной милости, каковой она некогда истекла из Твоего вечного Божества с неба на землю, я вручаю Тебе в чистоте наши души, в незапятнанности наши сердца, в подлинной непорочности всю нашу жизнь, в светлой истине все наши желания и все наши помыслы. Да приуготовит, Иисусе Христе, Твое бездонное милосердие и подвигнет Твоя совершенная любовь нас к тому, чтобы нам войти в сладчайшую благодать и в самую истинную любовь, для каковой Ты избрал Твоих возлюбленных друзей в жизни, в смерти и в вечности.

Молю Тебя, Господи мой, даровать нам в Твоей пречистой любви надежное единение в сокровеннейшем благе, оно же есть, Боже, Ты Сам. И умоляю Тебя, Господи мой, крепкой помощью, какую Ты подал нам в Твоей святой человеческой жизни всеми Твоими делами любви, чтобы узнать нам в Твоем присутствии, видимом и незримом, в Твоем сладостном прикосновении, что есть подлинная и сердечная любовь к Тебе, чтобы нам не испытывать ни к чему другому влечения, помимо Твоих священных страстей и Твоих святых таинств, и чтобы Ты подал нам истинное отрешение[952] от всего этого мира, отречение от себя самих, ясное познание наших грехов, дабы [нам] сокрушаться о них и оставить их ради истинной любви, и горькую скорбь обо всём нашем потерянном времени в мыслях, в словах и делах и в любом упущении Твоей сладостной благодати.

Даруй нам, Господи мой, неустанное соблюдение себя самих в Твоей сердечной любви и крепкую победу над всяческим злом. Подай нам, Господи мой, чистую истину, в ней же мы познаем Тебя и возлюбим. Даруй нам также бездонное Твое милосердие, в каковом мы будем просвещены и очищены от всех наших провинностей, дабы мы светло просияли перед светлым зерцалом Твоего божественного лика, как это было тогда, когда наша душа была влита в наше тело и наше тело было принято из купели крещения.

Молю Тебя, Господи мой, Иисусе Христе, ради совершенной Твоей благодати, помочь нам во всём следовать воле Твоей, будем ли мы в радости или печали. Твоя могучая власть да свяжет нас для того, Твоя сладкая любовь да понудит к тому, чтобы нам иметь в себе не жизнь естества, но чтобы Ты, Иисусе Христе, обитал в нас всей Твоей благодатью и чтобы мы жили лишь для Тебя одного в подлинной истине. И умоляю Тебя, да соизволишь в нас мощно совершать те сладостные деяния, какие Ты совершал по внутреннему соизволению в избранных Тобою друзьях, покуда мы не уразумеем того, что есть неподдельная любовь к Тебе, чтобы нам, когда придет последний час нашей жизни, узнать в небесных радостях, каково чистое единение[953] между Тобою и страждущей душой — ее же Ты украсил Твоим Божеством, и в нее явственным образом погрузился во всём божественном благородстве, и ее прижал к Себе с божественной силой, так что в оной душе, хотя она помимо Тебя и есть ничто, светлеется, однако же, образ Святой Твоей Троицы в Ее божественной ясности.

Прошу Тебя, Господи мой, пронзи нас болью Твоего сердца, пусть она запечатлеется в нас и станет истинным знаком Твоей сердечной любви[954], как Ты до сих пор никогда не делал ни с одним праведным сердцем в [Своем] подлинном, исполненном любовью желании.

Даруй, мой Господи, нам сладкое и сокровенное, исходящее из чистого сердца алкание сей живой трапезы Твоего священного тела и любовное дерзновение, в нем же мы сумеем Тебя воспринять в недрах Твоего милосердия. Исполни на нас сладостью и совершенною благодатью милосердное действие, дабы нам воистину ощутить из Твоих святых таинств сокровенную силу вкупе с преуспеянием в добродетелях и умножением в благодати.

И прошу тебя, Господи мой, да насытишь нас вместе с достойнейшим из священников, принимающим ныне Тебя на земле, дабы мы в святом таинстве так подлинно исполнились всей Твоей благодатью, словно из рук его принимаем Тебя живущим в настоящее время и в достоинстве его хотения. Дай нам не быть обойденными благодатью Твоего присутствия из-за нестроения в христианстве. Даруй нам не причинять никакого ущерба и не наносить никакого вреда чистой истине, которой Ты, Боже, являешься Сам и в которой созерцается нераздельная истина. Даруй нам явиться пред Твоим божественным ликом свободными от сей и всякой прочей вины, украшенными совершенством всяческой благодати. Даруй нам укрепиться Твоей живой трапезой, чтобы мы прибавляли в горячей любви, будучи объяты Тобой, бездонным Твоим милосердием, охвачены Твоей чистой истиной вопреки всякому злу. Пускай нас окружает и неизменно умножается в нас вся Твоя благодать и никогда не отнимается вплоть до вечного жития, чтобы ей быть в нас пред Тобою вечной наградой, и вечной радостью, и вечным блаженством в Тебе. Помоги нам, Господи мой, скончаться в чистой любви и чтобы нам еще в этом времени, покуда мы живы, было уделено от любви, принудившей Тебя умереть на святом кресте ради нас, да потом обретаемся подле Тебя в вечной радости. Помоги нам перенести сию скорбь до конца в истинной радости, и чтобы наша душа после сей юдоли печали не знала никакого горя и страха, дабы нам никогда не лишиться Тебя, и чтобы с нами, посредством сокровенной благостыни Твоего бездонного милосердия, ничего другого не могло приключиться подле Тебя, но только вечное веселье в Тебе, вечная радость с Тобой и вечное вознаграждение, которым мы были бы отличены, чтобы наслаждаться священным Твоим Божеством в яснейшем свете, как Ты сообщаешь Себя Твоим наиболее любимым друзьям.

Ныне прошу я Тебя, Господи мой, посредством действенной помощи, какую Ты подал нам в священном Твоем человечестве, в Твоих святых и горьких страстях, сообщить Себя всем нашим прошениям милостиво и милосердно.

Умоляю Тебя, Господи мой, сообщить нам Себя той сладостной благодатью[955], в какой даровал Себя Своим возлюбленным друзьям, и отнять Собой у нас всякое зло. Что же есть зло? Всё, Господи мой, что не есть Ты.

И подай нам, Господи, лобызание Твоего вечного мира — чрез сердце в душу, с самым сладостным чувством, с каким Твоя пресветлая душа когда-либо чувствовала и принимала чистое сердце в подлинном любовном томлении сладостного поцелуя — ради воссоздания Твоей пламенной любви, в помощь Твоего бездонного милосердия, ради упрочения ясной истины, для наставления в неложной христианской вере в жизни и в смерти, к укреплению подлинной и истинной надежды.

Господи мой, Иисусе Христе, Твое просветленное и благоукрашенное человечество да будет моей сокровеннейшей силой, очищением всей моей жизни и прояснением всех моих помыслов к уразумению чистой и подлинной истины. Да станет, Господи мой, скорейшей дорогой к Тебе и путем подлинной истины истинный свет Твоего чистого жития на земле тридцать лет и три года, Твои смиренные труды, кроткий Твой нрав, Твои тяжкие страсти, Твоя любезная кончина и Твои истинные словеса.

Господи мой, подай мне сладостную защиту обильною благодатью, любезную кончину в полноте разумения, вечное наслаждение чистой любовью, где Ты, Господи мой, и никто, кроме Тебя, — единый Господь, где Твоя слава — наша вечная трапеза, где Твоя мощь — наша вечная радость, где Твой ясный взор — наше вечное правило жизни, где имеет конец всякая скорбь, где водворилась всякая радость из ключа живаго источника. Откуда притек сей? Из сердца Отцова вечное Слово, из любви к нам в совершенной чистоте заключенное во чреве Девичьем.

Мария, Божия Матерь, да очистит нас твоя чистота и пречистое твое рождество, а твоя материнская помощь да откроет нам подмогой всех твоих угодников и всех твоих ангелов кладезь всякого милосердия, из которого ни единому человеку никогда не было отказано в том, чтобы черпать — дабы Ты, Господи мой, влился в нас и чрез нас богатыми дарами в полноте благодати. Окропи нас и обмой из святых Твоих ран святой Твоей кровью от всех наших грехов и напои нас, Господи мой, тою водой, о которой Ты, вечная Премудрость и истина, говорил: кто пьет от нее, не возжаждет вовек[956]. Пусть из нее будет скоро напоена чистотой наша душа.

Да исполнится на нас Твое любезное хотение и да преумножится через нас Твоя слава, Господи мой, в Твоей вечной радости. Сие даруй нам, Иисусе, из силы Твоей сокровенной любви, из каковой к нам притекло всё наше блаженство в веках. Из преизобилующей силы Твоих священных страстей да даруется нам Твое бездонное милосердие, в котором Ты нас приготовишь всей Твоей благодатью к Твоей любезнейшей воле, но особо к тому, чтобы украсить нас благодатью ясной, подлинной чистоты и нагой, ясной истины — с крепкой и горячей любовью, подлинным миром как внутри, так снаружи, с подлинным милосердием — и истинным, лучезарным светом неложной христианской веры.

Даруй нам, Господи мой, истинное возрастание во всей Твоей благодати, покуда мы не достигнем того, чтобы Твоя божественная благодать стала нам вечным весельем и вечной наградой. Amen.

Deo gratias![957]

Часть вторая

ПИСЬМЕННОСТЬ БЕГИНОК БРАБАНТА И АВСТРИИ

Кристина Штоммельнская

ПОСЛАНИЕ ПЕТРУ ДАКИЙСКОМУ

- VII -

[Штоммельн, по Рождестве 1269 года]

Своему искренне любимому другу и достойному всякого доверия отцу во Христе, брату Петру Дакийскому в Париже, свидетельствует его дочь великое расположение и посвящает молитвы. Дражайший, не могу отблагодарить Вас в достаточной мере за письма, каковые Вы мне посылали во множестве с тех пор, как уехали. Знайте, среди радостей, приходящих извне, мне не ведомо большей отрады, чем слышать о Вас. Потому-то я не умею внимать читающим Ваши послания, чтобы не плакать. Я их все собрала и храню до Вашего возвращения. Есть у меня и Ваше письмо от среды после воскресенья Gaudete[958][959], в котором Вы жалуетесь, что Вас не оповестили о недавно присланных дарах и о моем самочувствии. Вам следует знать, что посланник тогда слишком быстро ушел. Знайте также, что я писала бы Вам гораздо чаще о том, как себя чувствую, будь у меня в распоряжении письмоносец. Братское послание Вашего Ордена[960] теперь у меня. Я сердечно благодарна Вам за него.

Вы справляетесь о выпавших мне на долю напастях, о каковых охотно хотели бы знать. Знайте же, что перед днем Всех святых[961] у меня целых четырнадцать дней было особое искушение. Мне вдруг показалось, что все молитвы мои я творю во имя [некоего] демона. Сие страдание для меня было чрезмерно большим. Всё, что я говорила, говорил также и демон. Вам ведь известно, сколь обыкновенно сильны у меня искушения. При возношении Даров я не сумела узреть тела Господня. Пред моими очами явился демон и произнес: «Погляди! Видишь, что твой Бог — это я?» И едва я хотела преклонить колена мои, он так сильно ударил меня ими об пол, что я не могла сойти даже с места. В среду пред праздником, пока я была в храме, он явился, вышвырнул две сельди из миски, нагадил в последнюю, закинул ее с нечистотами в затворенную келью и всю перепачкал. А еще сказал, что стащил у одной старой бегинки, которая ревнует ко мне, из затвора внутри реклюзория X кёльнских солидов и бросил их к проповедникам[962] в отхожую яму. Эта самая бегинка потом обнаружила, что так оно и случилось. В ту ночь я оставалась с моим отцом и моими друзьями во храме. Ночью демон переломал мне все члены и стянул у меня с ноги башмачок. Сей башмак он затем швырнул, так что всем было видно, в доме отца моего в голову одному из служителей. Он с таким грохотом проломил внутрь дома одно из окон, что мой брат из-за этого едва не лишился рассудка. Когда я однажды молилась, он поранил меня железкой у носа, и из него закапала кровь. В канун [дня] Всех святых он покинул, с великим шумом и гадя повсюду, наш реклюзорий — в присутствии Хиллы из Ингедорфа и [нескольких] затворниц вслух назвал имя свое: «Берлабам»[963], и пропал. А в день Всех святых я осталась вовсе без утешения Божия, да и потом нечасто его удостаивалась.

С этого времени и даже до самого Рождества я постоянно пребывала в сомнении, чего прежде со мной никогда не случалось. Сие искушение состояло вот в чем: в сердце моем беспрерывно восходили мысли о Боге, что Он устроен-де так, как и любой другой муж[964]. (Об этой напасти не должен знать ни один человек, кроме Вас.) Из этих помыслов затем возникали другие. Так, например, мне пришло в голову, что мой небесный Возлюбленный меня не достоин, хотя оное мне было крайне противно и невыносимо томило меня. Демон хотел, чтобы сердце мое прокляло Бога и поругалось над святым Его именем. Многие лица, а меж ними и иные из Ваших собратьев, слышали позже, как демон вещал из моих уст воушию всех против Бога. Тем самым Жених мой, оказавший мне столь много добра, сделался для меня недостойным и тем как бы, кто исполнен неприязни к другому. Противясь сему, я страдала, да так, что кровь у меня изливалась из уст и из носа. То же случилось со мной при причастии. Сколь велика была моя скорбь из-за этого, Вы можете представить себе. Я на это Вам жалуюсь, ибо Вы преданы мне, и без конца сокрушаюсь, вспоминая о том, как некогда было между мной и моим Женихом. Всякое утешение и наслаждение вдруг стало для меня сплошною печалью.

Другое искушение, бывшее у меня, относится к моему господину священнику[965]. Что б сей ни делал — слушал ли мою исповедь, давал ли мне тело Господне, — ничто, что в прочие времена доставляло мне радость, мне было не впрок. Он и сам начал казаться мне недостойным. Сверх всех этих невзгод было у меня еще одно искушение, о котором я не говорила ни господину священнику, ни кому-то еще, да и не могла рассказать. Молите же Господа за меня по причине сего искушения, ибо я надеюсь на Вас.

Касательно моих внешних страданий сообщаю Вам следующее. Сразу после первого воскресенья Адвента явился демон, так сокрушая двери, ведущие в дом, что все, кто в нем находился, начали думать, что дом вот-вот рухнет. Сей притащил с собой голову мертвеца и принялся ею швыряться туда и сюда, страшно смотря на меня из ее отверстий для глаз. Потом он бросил сей череп Гертруде, сестре священника, в голову, нашему работнику в бок и, закрепив его на шее работника, наконец оставил у нас. Почти весь приход дивился сему. (Священник мне говорил, что демон порой полагал голову наземь, порой поднимал ее над крышею дома, как только хотел.) Затем он многократно бросал ужасными камнями моему отцу в голову и нанес ему пару ран на руке. Сестре же священника Гертруде сильно расшиб лоб. Одна еврейка, как раз пришедшая к нам, демона совсем не боялась и утверждала, что тот не осмелится к ней подступиться. Так вот, сей швырнул ей в голову камень огромных размеров. Что демон изранил многих людей, в том числе стоявших возле меня, причинило мне немалую скорбь. Потом он метнул большой камень меж двумя проповедниками, Генрихом из Бедбурга и Николаем. Приору из Браувайлера зубами нанес на руке XI ран. Еще причинил тяжкую рану брату Иоанну из Муффендорфа, укусил за руку священника — я видела рубец от укуса в три пальца длиной поверх сустава сжатого кулака — и другого монаха V раз, одну бегинку из Браувайлера и, наконец, Адольфа, Вашего сына, школяра господина декана Кёльнского собора.

Потом демон принялся за меня. Швырял камнями мне в голову и четырежды ранил, VI раз бросал меня на колена и один раз поранил, а затем нанес пять ран на спине. Одну рану процарапал на колене черепком от кувшина, угодил четырехфунтовым булыжником мне между плеч, так что меня начало тошнить кровью, и, наконец, стал метать разные камни пяти разновидностей и кости животных. Пять раз на глазах у детей он стягивал мне веревкой пальцы и голени даже до истечения крови. Пальцы же на ногах сдавил словно железной ладонью, да так, что из-под ногтей брызнула кровь. Стиснув руку мою, он ее вывихнул. Но особая пытка, продолжавшаяся в течение всего этого времени, состояла в том, что демон наносил мне зубами бесчисленное множество ран на спине, а потом вновь и вновь впивался в эти самые раны, пока бока и спина не начали кровоточить. Удивительным образом он обкусал мне и ноги, причем оба ряда зубов встречались у меня друг с другом под кожей. Широко отворив пасть, повторял укусы в икры и в щиколотки. Всякий, кто видел, как из них бежит кровь, не сумел удержаться от слез.

На последней неделе он притащил ободранную кошку, засунул мне ее в рот и оставил торчать, а на следующий день запихнул в уста кошачью голову. Сии стали так кровоточить, что стоявшие кругом увидали, как из них капает кровь. Он засовывал в рот мне и куски мяса павших животных. Своими ногами вдавил меня в кресло, и никто не мог его с меня снять. В присутствии братии подпалил на спине верхнее платье и оставил лишь малый лоскут вокруг шеи. Да и нательное платье тоже сжег и порвал. Мою лучшую нижнюю рубашку[966], едва я с себя ее совлекла, он у меня отобрал. И это в присутствии посторонних! Залил мне в уста незримую серу, так что кроме ее вкуса я ничего другого не чувствовала. Всю ночь напролет он являлся в образе пламени и словно метал мне его в рот. Являлся и в прочих обличьях: с чудовищными зубами, делая вид, что собирается меня вот-вот проглотить. Сие нагнало на меня великого страха. Было слышно, как раздаются какие-то звуки, то ли мычание быка, то ли блеяние барана. Нередко он заводил разговоры о возвышенных предметах веры и приводил при этом места из Писания. У меня, однако, нет времени, чтобы Вам про всё написать.

Любезнейший, Вы едва ли сможете представить себе, сколь для меня всё это было мучительным. К тому же в сих испытаниях при мне не было Вас, неизменно мне преданного. Сердце мое истекает слезами, и нет им числа, когда я подумаю, каким добрым, милосердным, полезным помощником были Вы для меня. Еще и еще раз приходится мне жаловаться Вам на отдаленность Возлюбленного моего. Вот горесть, и меня в ней не понимает ни один человек, как разумеете Вы. Впрочем, теперь снова начинает брезжить ясный день[967].

Благодарю Вас за присланное платье[968], оно мне весьма дорого, а равно и за другие дары. Прислав их, Вы дали понять, что исполняете всё, что мне во благо. Благодарю Вас не только за то, что Вы сделали для меня, но также за то, что делаете всем моим близким. Пишу сие Вам как преданному мне человеку. Блага Вам, возлюбленный в Господе! Молитесь об отце моем и о матери! Что на сердце у меня, о том я Вам не могу написать, по причине стыдливости, которую Вы за мной знаете.

[Приписано священником Иоанном.] Плебан просит Вас принять к сведению следующее. Брат Петр, Вам следует знать, что дочь Ваша Кристина благополучно освободилась [от искушений] в канун Рождества. В присутствии и воушию многих — брата Герхарда из Грайфа и брата его, далее, приора из Браувайлера, его присных и прочих — демон выкрикнул, что Бог благ, а сам он-де лгал и что зовут его Трясуном[969]. Сия была освобождена и от других искушений, и благодать Божья вновь почила на ней в былом изобилии.

Агнес Бланнбекин

ЖИЗНЬ И ОТКРОВЕНИЯ

Избранные главы

[1]

ПРЕДИСЛОВИЕ составителя «Жизни и откровений» достопочтенной Агнес Бланнбекин

Славлю, Отче, Тебя, Владыко небес и земли, ибо Ты утаил сие от разумных и мудрых и открыл сие малым[970], потому что так Тебе, Отче, было угодно.

Воистину, Господи, свидетельства Твои весьма достоверны, ведь речь Твоя обращена к простецам, и Ты говорил: «Я увлеку ее в пустыню и буду говорить к ее сердцу»[971]. Ибо Ты изволишь открывать тайны Своим сирым и кротким. И когда многообразно и разными способами прорекаешь Своим простецам, уведенным в пустыню внутреннего созерцания, сокровенное тайн Твоих, как некогда отцам в пророческих [книгах], то обнаруживаешь неведомое и потаенное Твоей мудрости ради воспитания и утешения верующих. И вот, вознося благодарность Твоей почитаемой, достохвальной, любезной величественности, истине и благостыне, о преблаженная Троица, вознамерился я, наименьший и недостойный брат из Ордена миноритов, Тебе во славу, честь и хвалу, ради воспитания верующих, насыщения благочестия и возбуждения любви к Богу записывать то, что я уже узнал и узнаю еще от святых и достойных доверия лиц, коим Ты открыл Себя, Господи, призывая Тебя, Отца светов, от него же всякое даяние доброе и всяк дар совершенный[972], да соизволишь мне даровать в помощь мудрость царствия Твоего, чтобы сия со мною была, со мною трудилась и со мною записывала, дабы и мне записывать то, что воспринято от Тебя, и не переступать рубежей [Твоей] истины. Аминь.

[2]

XXVI. О трех местах, а именно о поварне, аптеке и лавке Бога или Христа

А затем, в том же видении, ей явился Христос, облаченный, как сказано, в епископские одеяния, за исключением ризы. Покровы были небесного цвета, инфула[973] сверкала золотом и драгоценным каменьем. Подле Себя имел Он три места и огромную людскую толпу, как бы весь мир. На одном месте у Него имелась поварня, где Он Сам приготавливал яства. На другом месте имелась аптека с благовонными пряностями, где Он Сам изготавливал врачебные снадобья. На третьем же месте была лавка, где Он, подобно торговцу, разложил разнообразный товар. К каждому из сих мест подходили люди, дабы получить от того, что там было в наличии: к кухне они подходили ради еды, к аптеке ради лекарств, а к лавке ради товаров. Но одни тотчас отгонялись оттуда, ибо заповедано было сим ничего не давать. Иные, коим были установлены сроки, получали, что пожелали, хотя и не тотчас. Другим же доставалось без промедления и затруднения всё, в чем они имели нужду. Уразумения того, что узрела, она достигла сама.

[3]

XXVII. О яствах поварни

В поварне Христос приготавливал яства.

Первое блюдо конечно же состояло из жарких и ароматных пряностей и означало благочестивое памятование о Христовых страстях вкупе с пламенным состраданием. Душа в них, как сказала она, воспламеняется и возгорается и в оном воспламенении сострадания стяжает известное подобие Богу[974].

Второе блюдо было из молока, именно из миндального, и означало скорбь из-за грехов ближнего и состраданье ему. Ибо молоко означает некую сладостность сострадания.

Третье блюдо состояло из животного масла, каковое само по себе есть сладкая пища, облагораживает прочие яства и делает их приятней на вкус. Масло означает молитву, сладостную саму по себе и сообщающую благо всему.

Господь приготавливал также рассол, состоявший из уксуса, что означает страх Божий, душистых трав, означающих многообразное обновление благодати в благочестивой душе, и пряностей, растертых в порошок; сии означают божественное утешение.

[4]

XXVIII. О снадобьях в аптеке

На втором месте у Него была аптека, в которой Он имел снадобья, приготовленные Им же Самим. Оных было две разновидности.

Иные споспешествуют духовному здравию — их имеется три. Ибо Он делал и кому-то подавал снотворный напиток, каковой означает благодать Духа Святаго. Когда какой-нибудь человек отведает от него, то засыпает для мира по причине пренебрежения [им], ибо уже не заботится о том, что относится к миру, подобно тому, как спящий ничего не ощущает приглушенными чувствами.

Во-вторых, у Него были укрепляющие лекарства. Сии означают цветение доброй воли и исполнение трудов благочестия, заповеданных Господом.

В-третьих, Он имел и давал некий сладостный и приятный на вкус порошок, каковой мог приниматься во всякое время. Сие означает дегустацию и испытание на вкус благочестия, посредством которого всегда можно полакомиться Богом[975].

Также там было немало больных, страдавших разными хворями, каждый из которых находил для себя подходящее снадобье. Дабы избежать скуки, я назову лишь три вида страждущих. Явились некие прокаженные, некие отекшие от водянки и некие слепцы. И ей было дано уразуметь, что прокаженные означают собою изнеженных[976], страдающие от водянки — корыстолюбивых, слепые же — гордецов.

Против проказы Он давал многообразные воды, извлеченные из разных растений с помощью силы огня, к примеру роз, фиалок и подобных тому. Сии означают всякие треволнения и замешательства, в каковые впадают привыкшие к роскоши и разврату. Посредством них они извлекаются и очищаются от проказы изнеженности.

Против водянки, иначе сказать корыстолюбия, Он давал умягчающие снадобья. Сии означают порчу имущества, несчастья, утрату временных благ, чем скупцы нередко и исцеляются.

Против слепоты, то есть гордыни, давал Он высушенный электуарий[977], каковой знаменует собой мучения от болезней и из-за всяких невзгод, посредством которых гордыня частенько врачуется.

[5]

XXIX. О товарах в лавке Христовой

На третьем месте была расположена лавка, где находились различные товары, из которых я назову только некоторые. Там было золото, каковое знаменует собой божественную любовь. Были там благородные и драгоценные камни, означающие исполнение[978] этой самой любви. Были и украшения: кольца и подобное им, что означает невзгоды, посылаемые Богом в этом мире Своим. Были дорогие наряды, а именно два рода одежд, верхние и нижние платья, паллии и туники. Верхних платьев было два вида: светлое, белоснежное, означавшее образец святой жизни, и красное платье, знаменовавшее позор и бесчестие, посредством которых какой-нибудь человек, не имея вины, порой смиряется другими людьми и уничижается ими, с помощью клеветы и лживых упреков, как было сказано Господу: «Он изгоняет бесов силою Веельзевула, князя бесовского»[979]. Сие платье Господь приноравливал к времени и не давал его [всё целиком], ибо освобождает человека в самом конце. И еще там было два вида туник, одна зеленая, другая же пестрая. Первая знаменует собой строгость жизни, а вторая — многообразие добродетелей.

То, что иные из приходящих прогонялись тотчас и им во всём было отказано, как сказано выше, означает тех, кто вовсе недостоин божественной благодати из-за своих огромных грехов. То, что другим не отказывалось во всём, но устанавливалась отсрочка, знаменует тех, кто недостоин божественной благодати в настоящее время, но в будущем станет достоин ее благодаря наложенному на себя покаянию. А то, что некоторые получали сразу всё, что хотели, означает тех, кто сподобился улучить божественной благодати. И она сказала, что ни в коем роде грешников не было столько отвергнутых, как средь спесивцев.

[6]

XXXVII. О крайней плоти Господа[980]

Оная особа привыкла почти с самой юности, со страхом и в сугубой печали сердечной, неизменно оплакивать в день Обрезания[981] кровь, потерянную Иисусом Христом, каковую Сей соизволил в свое время, в начале Своего детства, излить. И сие она совершала тогда, когда ей было уже названное откровение, когда она причащалась в день Обрезания.

Сострадая и плача, она принялась размышлять о крайней плоти Господней: где бы та могла быть. И вот тотчас ощутила на языке у себя с превеликой сладостью малую кожицу вроде пленки яйца, каковую и проглотила. Однако едва ее проглотила, вновь ощутила ее со сладостью на языке, как то было и прежде, и снова проглотила ее. Сие повторялось с ней до сотни раз, а то и больше того. Когда она чувствовала кожицу, то пыталась дотронуться до нее пальцем, но едва собиралась сделать сие, оная кожица соскальзывала сама по себе книзу, в самую глотку. И ей было сказано, что крайняя плоть восстала из тлена вместе с Господом в день [Его] воскресения. Столь велика была сладость при сосании сей крайней плоти, что она чувствовала сладостное изменение во всех своих членах и в частях оных членов. В сем откровении она изнутри полнилась светом, так что могла созерцать себя всю насквозь.

Поскольку же скрывать таинство Божье является благом, сия особа опасалась открыть случившееся ей от Господа видение мне — тому, кто был ей духовником, хотя бы и недостойным. И она часто задумывала в духе своем мне ничего больше не говорить. Но, замыслив сие, всякий раз становилась больной, так что не могла умолчать, ибо того хотел Бог. Ну а я, разумеется, был весьма рад тому, что Господь соизволил так явить Себя человеку, и горел об этом послушать. Она и сама мне поведала, как однажды, когда задумала получить причастие, — а время для этого миновало и у нее уже не было надежды на то, чтобы где-нибудь причаститься, — она просила Господа в сердце своем, сказав Ему так: «Господи, если есть Твоя воля, чтобы я рассказала о том, что Ты мне соизволил открыть, брату, моему духовнику, то снабди меня нынче святым причастием Твоему телу, и да будет мне сие знамением!» С тем она и пришла к некоему монастырю. А после обедни явился капеллан той самой общины. По какой-то причине сей передвинул время служения мессы и отслужил ее, против обыкновения, достаточно поздно. Он-то и причастил ее телу Господню.

[7]

XXXIX. О святости ее жития, сиречь этой девочки, о которой повествует оная книжица

Также святость ее жития удостоверила мне, что она служила Господу, и притом весьма благочестиво, с самого малолетства. Будучи еще маленькой девочкой, она никогда не присоединялась к играющим, но, в то время как прочие девочки собирались, чтобы предаться детским забавам, оставшись в дому, втайне молилась Богу, Отцу [своему]. По наущению Духа Святаго она принялась сокрушать себя удивительным воздержанием, и, что бы ей ни подавали [к столу], то она, делая вид, будто бы ест, потихоньку, в добродетельном воровстве, прибирала и передавала праведным беднякам. Так, причиняя насилие естеству, она мучилась столь великим голодом, что нередко наедине с собою горестно плакала.

Сей мукой добровольного голодания ради Бога она изнуряла себя целых десять годов, начав с семилетнего возраста. Мяса же ела за тридцать лет едва ли больше единого раза. Она постилась всякий день, исключая разве что воскресенье, и говорила, что никогда не вкушала еды ради удовлетворения вкуса, и часто плакала из-за того, что вынуждена принимать телесную пищу. Поскольку, начиная с младых лет, она воздерживалась с немалой строгостью от наслаждения мясом, Господь уготовал ей с немалой же щедростью духовное наслаждение, как оное явствует из приведенных ниже примеров.

Ибо, когда ей исполнилось одиннадцать лет, она воспылала великим благоговением к телу Господню и, принимая его, телесным образом ощущала на устах неизъяснимую сладость, так что, как она уверяла, всякая тварная сладость была в сравнении с нею как уксус по сравнению с медом.

Тогда она думала, что эту же сладость чувствуют все причащающиеся, и если слышала, что некоторые из священников предаются соблазнительным наслаждениям, то удивлялась, как они могут, пренебрегая столь великой сладостью, услаждаться всякими нечистотами.

Тем больше торопилась она сделаться бегинкой, чтобы мочь чаще причащаться. Когда же она причащается, то ощущала и ощущает не только телесно сладость и приятность этого вкуса, но [чувствует] также в душе дивную духовную сладостность. И у меня всплыло в памяти сие обетование Господа в Апокалипсисе: «Побеждающему дам вкушать сокровенную манну»[982], и словеса из Второзакония: «Он изнурял тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои»[983], ибо сие воистину исполнилось на ней.

Нечто подобное рассказывал мне и брат Отто из Ордена миноритов[984]. Когда, как он говорит, ему было около восемнадцати лет и он был взращен в отеческом доме безо всяких затей, на селе, среди простых деревенских [людей], то должен был принимать на Пасху тело Господне. Не затронутый каким-либо смертным грехом, он причастился без исповеди, но в великой простоте. И тотчас — удивительно сказать и великое ободрение нашея веры, — едва приняв тело Господне в уста, он ощутил столь великую сладостность и приятность на вкус, что она превосходила сладость бальзама и меда. Полагая, что будет чувствовать всегда подобную сладость, когда причастится, он с томлением ожидал Пасхи грядущего года, дабы снова принять тело Господне, однако ничего не почувствовал.

И доныне является великим утверждением нашея веры и нашего благочестия, что оная девочка, о которой сказано выше, зачастую, услышав о Боге на мессе, чувствует телесно в устах в час причастия сладость, подобную указанной выше, а равно не меньшую сей, несказанную сладость как души, так и сердца. Ну, а если однажды случается, что Господь у нее отымает сие утешение (что хотя редко, но временами случается), то она чувствует себя совершенно покинутой.

[8]

XL. О лобызании оною девочкой алтаря[985]

Имеется также и нечто другое, достойное удивления не меньше того, о чем было говорено. Сия девочка привыкла к тому, чтобы из благоговения лобызать алтари, за которыми в тот день служилась обедня. И тогда она чувствовала сильное благоухание, подобное запаху от теплой, вкусно пахнущей булочки, хотя и несравненно слаще. Она говорила, что как-то раз, вечером, поцеловала алтарь, прося укрепления посредством сего сладкого запаха. И она его еще ощущала, хотя и не так сильно, как утром, когда за ним только что была отслужена месса. Что же всего удивительней, однажды, как она уверяла, ей стало понятно по запаху, какой брат читал мессу.

[9]

XLIV. О почитании, ненамеренно оказанном [ею] некоему подвалу посредством поклонов

Случилось и другое умножение нашея веры, весьма достойное почтительного внимания, ибо сия благочестивая служанка Христова, направляясь во храм по случаю проповеди, отпущения грехов или из благоговения, нередко проходила мимо дома некоего торгаша. И вот, всякий раз проходя возле него, она невольно оказывала почтение его подвалу посредством поклона. Это приметили сопровождавшие ее внимательные и благочестивые люди и, указывая ей на сие, весело подсмеивались. Однако сама она не могла прекратить оного поклонения, ибо совершала его не по собственной воле, а по наущению Духа Святаго, что и обнаружил исход всего дела.

Ибо [однажды], когда она сие исправно исполнила, явились священники из прихода с хоругвями во главе процессии клира и паствы и с почестями, гимнами и молитвословиями вынесли тело Господне, каковое там прибыли ради припрятала некая ведьма[986] в сосуде с вином. Ибо, будучи охвачена раскаянием, оная женщина-ведьма сообщила об этом одному из священников, а потом, спасая шкуру свою, потихоньку исчезла[987]. И когда те люди, что прежде смеялись, узнали о том, что случилось, то вместе, дивясь, восславили Господа.

[10]

LXVI. О двух похвалявшихся демонах

Явились также два демона за спиною у брата, духовника этой девочки, когда тот читал мессу. В первый раз сии появились по возношении Даров. Хотя оба были отвратительны ликом и ужасны видом всего своего естества, они не смогли нагнать страха на оную девочку. Один стоял от священника справа, а другой слева, немного позади от него и слегка наклонившись друг к другу. Они похвалялись, что напустили ужаса на самого служащего мессу и, кроме того, приуготовили [для него] некое преткновение. Ибо сей брат был привычен к тому, чтобы чрезмерно бояться мысленных образов, вызываемых недобрыми помышлениями[988], хотя и испытывал их в полной мере вопреки своей воле. Впрочем, упомянутые демоны исчезли, когда был прочитан «Отче наш». Святые же ангелы остались и сослужили, пока читалась вся месса. Ей было видение, что тогда же она и сама причастилась телу Господню из рук брата, служившего мессу, а возвратившись в себя, телесным образом на устах испытала вкус удивительной сладости, каковую привыкла уже ощущать.

[11]

LXXVI. О молитве сей девочки, как просила она, чтобы ей был дарован слезный поток во всякий из семи часов дня[989] о чтобы ей суметь многое претерпеть

Молясь, она также прибавила: «Господи, если Ты снизойдешь услышать прошения мои, как обещал посредством Своих же словес[990], то даруй мне знамение, чтобы завтра, иначе сказать в день страданий Твоих и кончины Твоей, я могла премного пострадать телесно, выдержать и не ослабнуть и чтобы во все дневные часы, то есть в семь часов канонических, Ты соизволил мне дать обильное истечение и благодать слез!» И сие на ней в полной мере было исполнено. Ибо две следующие ночи она провела почти что без сна, сидя и немного покачиваясь. А в самый день Господних страстей получила, хлеща себя веткою можжевельника, тысячу ран, ибо ветвь была довольно шершавой, да и била она себя не легко, но ранила даже до кровавых подтеков. Она также сказала, что всё переносила со сладостью. Постясь под Пасху, она съела едва ли пару ломтиков хлеба, однако же не утомилась в соответствии с тем, чего добивалась. А на заутрене и в другие часы, когда она их читала, ей было даровано Господом такое обилие слез, что она порой из-за них едва могла закончить часы.

Стяжав посредством этого упование, она молилась и получила ответ, что ее прошение услышано. И ей были названы по именам шесть человек, за которых, как было ей сказано, она должна была помолиться. Еще же ей было указано, что за некоторых не подобает молиться, ибо сии так далеко отпали от Бога, что им уже не подняться. Потому Господь и сказал Иеремии: «Не молись о народе сем во благо ему»[991].

[12]

LXXVIII. О кровопускании, совершаемом оной девочке[992]

Однажды, когда ей была пущена кровь, сия почти кипела от жара, так что цирюльник, да и сама она весьма дивились тому, ибо снедь ее была скудна и проста, она не принимала ничего возбуждающего и ежедневно постилась, однако же кровь бурлила от жара. И вот, когда она так удивлялась в себе, то услышала голос, вещающий в ней: «Сей жар не от естества, но от благодати, ибо Бог воспламенил сию душу божественным жаром и, воспламенив душу, согрел, и отсюда жар твоей крови». Ибо она зачастую, как сказано выше, исполнялась жаром в груди при посещениях Божьих, так что ее сжигал исходивший от них и распространявшийся во всём теле опаляющий зной — не мучительно, впрочем, но сладостно.

Едва голос начал к ней говорить, она оцепенела: не от ужаса, а от некой радости. Ибо она говорила, что всякий раз, когда сей голос принимается в ней возвещать, то ее всегда в начале речи повергает в оцепенение внезапная радость, каковой она даже не чаяла. Она слегка исходит из себя самой, и ее охватывает известная слабость, вроде того, когда кому-нибудь сообщают о друге, которого тот любит и страстно желает увидеть: «Вот друг твой явился».

Возвратившись в себя, она подумала, что вполне может занемочь от подобного таким образом случившегося воспламенения крови, как сказано выше, если ей не будет пущена кровь. Тотчас на ее помыслы ответствовал голос: «Конечно, ибо переизбыток жара в крови может сделаться настолько великим, что естество не сумеет его выносить. Посему, когда кровь пускают, то жар уменьшается и переносится легче». И голос прибавил, сказав: «Иногда оный жар передается в крови по всем членам, так что если из-за благоговения кровь становится жаркой, то и все члены сладостно согреваются, однако без побуждения ко греху и помимо порока».

[13]

LXXIX. О мерзости скорби сей девочки

Как-то раз, причастившись, она исполнилась телом и духом обычною сладостью от сей дарующей жизнь манны небесной. После того, как она оставалась в таком состоянии часть дня, у нее начали убавляться телесные силы. Поскольку как раз пришло время вычитывать службы дневного канона[993], она силой извлекла себя из сего утешения и прочла Богу часы. Из-за этого она впала в немалую скорбь, размышляя над своей скудостью и ущербностью, которую стала преувеличивать и усугублять, хотя на самом деле была не бедной, но — во благодати — богатой. Спустя некоторое время она впала в экстаз, и в ней заговорил голос, укоряя ее за печаль. Ей было явлено, что когда она чистила зубы, то извлекла из зубов две мухи ножом, бывшим при ней. Едва возвратившись в себя, она услышала привычный ей голос, вещавший с изрядной суровостью: «Как мухи сии отвратительны людям, так скорбь твоя отвратительна Богу».

[14]

LXXXVII. О некой книге Бернарда о Песни [Песней], каковую ее духовник собирался отдать переписывать для конвента

Вскоре после того ей вот что явилось в видении. Она узрела Господа в белых одеждах, как то бывало и раньше, а также фундамент для здания, которое нужно было воздвигнуть. В тот самый час, когда она была в созерцании, брат, ее духовник, вычитывал мессу. И ей было явлено, что упомянутый брат имеет при себе книгу блаженного Бернарда про Песнь [Песней] и что сей брат пожелал, чтобы книга была переписана для конвента. Господь же сказал оному брату: «Возьми сию книгу, раздели на пять частей и положи ее в основание вместо пяти краеугольных камней». Брат так и сделал. А ей было дано уразуметь, что сей фундамент есть Сам Бог[994].