Броня Презрения

— Замолчите, — сказал Ладд. — Это место продолжает существовать благодаря терпимой позиции этого корабля и Комиссариата. По факту, это не «заведение». Это дыра в стене. Это притон. Кашлянете неправильно и мы выкинем вас с корабля. У вас нет прав, нет влияния, и никакой нафес власти. Так что хватит притворяться, что вы управляете самым лучшим салуном на Хан Нобилис. — Павер кивнул. — Я знаю свое место, Младший Комиссар Нахум Ладд. Я маленький человек, и я выживаю. Давай достигнем понимания. Какова природа твоей проблемы?

— Ваши люди были заняты убийством одного из моих солдат, — сказал Ладд.

— Этого страшного куска дерьма? — Павер пожал плечами. — Тебя волнует, что с ним произошло? Он нарушил правила дома. Он сделал слишком большую ставку. Моему кошельку больно, когда кто-то грубо с ним играет. Да, мои мальчики собирались убить его. Урок.

— Вы допустили это?

— Где смысл отрицать это?

— Вам это не сойдет с рук, — сказал Ладд.

Павер вытащил сигарету с лхо и поджег ее. Он выпустил дым. — Ты знаешь турбинные залы, Младший Комиссар Нахум Ладд?

— Рядом с реакторами? Да.

— Внизу печи. Большие и горячие. Плавят кожу и кости за секунду. Мы убиваем солдата или двух, которые оскорбляют мое заведение, и следов нет. Все превращается в пепел. Никаких неудобных вопросов. Никто не возвращается. Аккуратно. Я это делают, чтобы сохранять мир.

— Вы позволяете убийство?

Павер пожал плечами.

— Почему вы это говорите? Мне? Я мла… Я комиссар! Я целюсь в вас. Я…

Он замешкался. Громилы засмеялись. Павер улыбнулся.

— Вы целитесь в меня, так ведь? — спросил Ладд.

Ладд почувствовал холодный толчок дула пистолета в затылок. Павер пришел не один из своего логова. Еще один из его парней стоял позади Ладда, нацелив ствол в заднюю часть головы.

— Одно тело в печи? Два? Для меня никаких проблем. Я бизнесмен, Младший Комиссар Нахум Ладд. У меня есть дыра в стене, чтобы сбежать.

Павер зажал сигарету с лхо губами и вытащил пачку денег. — Если хочешь уйти, — сказал он, произнося слова с сигаретой во рту, — я в долгу не останусь. Сколько стоит твое молчание?

— Если я соглашусь на взятку, — сказал Ладд, — я все равно смогу донести на вас.

— Ах, — сказал Павер, прекращая отсчитывать наличку. — Ты увидел изъян в моих доводах. Ты слишком много знаешь.

Произошло что-то странное. Казалось, что время растянулось. Ладд вздрогнул, ожидая почувствовать горячую пулю, прожигающую себе путь сквозь его мозг сзади, а его палец начал сжимать спусковой крючок автопистолета. Прозвучал выстрел, и что-то горячее и влажное расплескалось по задней части головы и плечам Ладда.

Павер кричал. Громилы двигались. Ладд выстрелил, и положил первого из них пулей в грудь.

— Баланс сил восстановлен, — произнес голос. — Руки на головы, фесовы подтирки. — Виктор Харк вошел в поле зрения Ладда. Он целился из большого боевого автомата в Павера. Из дула вытекал дым.

— На колени! — прорычал Харк. Павер и его люди быстро подчинились. Человек, которого подстрелил Ладд, лежал на лице в блестящей крови.

— В порядке, Ладд? — спросил Харк.

Ладд кивнул. Он посмотрел назад. На полу лежало тело, с пистолетом в руке. Выстрел в голову снес большую часть черепа. Ладд осознал, что течет у него по спине.

— Комиссар Харк, — объявил Харк, по правилам. — Это конец. Не ждите пощады и смиритесь с жизнью в мучениях.

Павер начал причитать. Харк пнул его по ребрам.

Ладд прошел мимо съежившихся людей и подошел к Меррту. — Нам нужна медицинская помощь, — сказал он после быстрого осмотра. — Прямо сейчас.

Харк кивнул и достал вокс.

Место Павера закрылось навсегда примерно через пятнадцать минут. Это было не первое заведение на душных палубах, которое появилось и исчезло быстро, и будет не последним. Когда солдаты Комиссариата повели Павера и громил прочь в наручниках, девушки схватили свои вещи и испарились.

— Что с Мерртом? — спросил Ладд.

— Что с тобой? — ответил Харк. — Ты уверен, что в порядке?

— На мгновение было странно, — признался Ладд. — Я имею в виду, тогда. Спасибо, сэр. Я думал, что умер.

— Такое случается. Сейчас странно?

— Эм, ну… кажется все ускорилось и замедлилось, одновременно. — Харк кивнул. — Время боя, — сказал он, как будто это все объясняло.

V

Ларкин продолжал смотреть в снайперский прицел, водя его туда-сюда, пока прицельная сетка не сошлась на его цели.

Молодой человек. Мальчик, на самом деле. Сколько ему? Восемнадцать стандартных? Сама мысль заставила почувствовать Ларкина себя таким же старым и инертным, как умирающее солнце. Он не мог вспомнить себя в восемнадцать лет. Не хотел, на самом деле. Пытаться вспомнить свои восемнадцать лет сводилось к тому, чтобы вспомнить место и время, и это место было Танитом, и глухими лесами.

Ларкин не любил думать о Таните. После всех этих лет, это все еще было гнетущей и личной потерей.

Хотя, он вспомнил мальчика. Ребенку, должно быть, было около десяти, когда он появился у них. Это случилось после Улья Вервун, после той мучительной войны, когда ряды Первого и Единственного увеличились за счет вливания Вергхастцев. Всего лишь ребенок-беженец, с малолетней сестрой, еще две души, влачащиеся вместе с последователями за силой. Пара сирот, спасенные и защищенные материнской яростью обесцвеченной блондинки из улья со слишком большим количеством пирсинга и татуировок.

Девушку из улья звали Тона Крийд. Сейчас она была Сержантом Крийд, первым женщиной-офицером полка, другом и товарищем, ее послужной список был выдающимся, ее значимость была доказана десятки раз. Ларкин был обязан ей жизнью, и не раз, и возвращал долги, и не раз. Видя ее в тот первый раз, на погрузочных полях снаружи Улья Вервун, тощей, грязной, наполненной яростью и злобой, тащащей двух немытых детей в транспортник с собой, Ларкин никогда и не представил бы, что подружится с ней, или будет ей восхищаться.

Как изменились времена. Теперь он ей восхищался. За все то, что она сделала, и за все, чем она была, и за все те наступления, которые она провела против Архиврага Человечества. Но больше всего он восхищался ей за то, что она была матерью двух детей, которое были не ее. За то, что она вырастила их в этой убогой, с переездами с место на место, жизнью.

Она проделала хорошую работу. Мальчик был высоким, сильным, хорошо выглядящим. Как и его отец. У него была уверенность в себе, и ум, и легкие отношения с другими. И это не было всем, чем он был. Это был тем, что он показывал.

Ларкин посмотрел еще немного, как Далин Крийд приближается, через свой прицел, а затем опустил его и притворился, что чистит его. Он сидел снаружи главного входа в казарму, спиной к металлической стене цвета хаки. Предлогом было то, что чистое пространство зала давало ему шанс протестировать и откалибровать прицел.

Он вытащил кусок ткани и начал полировать линзу. Его лонг-лаз, разобранный, лежал на палубе рядом с ним в ранце.

Люди собирались и расходились в отдающем эхом зале. Далин подошел к нему.

— Наблюдаешь, Ларкс? — спросил он, останавливаясь у скрестившего ноги человека.

— Никогда не помешает, — ответил Ларкин.

Далин кивнул. Он сделал паузу. Он не ожидал многого, но думал, что что-то будет. Комментарий насчет его первого дня, возможно.

— Ты в порядке? — спросил Ларкин, поднимая взгляд.

— Да. Ага. Я в порядке. А ты?

— Золотой, как сам Трон, — сказал Ларкин, и вернулся к своей работе.

— Ладно. Хорошо. Тогда, увидимся, — сказал Далин.

Ларкин кивнул. Далин подождал секунду, а затем вошел в казарму.

Ларкин дотронулся до своей микро-бусины. — Он идет, — сказал он.

— Он идет, — сказал Варл. — Ты идешь?

Гол Колеа сидел на краешке своей кровати, переворачивая страницы воспитательного учебника духовной связи.

— Он не захочет, чтобы я был там, путающимся под ногами, — ответил Колеа.

— Нет, захочет, — сказал Варл, с согнутыми руками, отжимающимся от каркаса.

— Почему?

Варл пожал плечами. — Не знаю. Может потому, что ты его отец? Кончай притворяться, что читаешь и оторви задницу.

Колеа бросил сердитый взгляд. — Откуда ты знаешь, что я притворяюсь, что читаю?

Все еще с согнутыми руками, Варл очень медленно и очень осторожно поднял свое тело вверх, пока его голова почти не стала внизу. — Ты держишь эту книгу вверх ногами. — Колеа заморгал и уставился в учебник в руках.

— Нет. — Варл выпрямился. — Ага, но тебе надо проверить. Хватит увиливать и оторви задницу. — Колеа отшвырнул книгу в сторону и встал. — Ладно, — сказал он. — Но только потому, что ты использовал слово «увиливать», и теперь я боюсь оставаться наедине с тобой.

— Он идет, — сказал Домор.

— Уже? — спросил Каффран.

— Ларкс только что воксировал.

— Ты достал? — спросил Каффран. Он был занят тем, что сворачивал одеяло на кровати.

Глаза Шогги Домора добродушно заморгали бы, если бы они не были огромными аугметическими имплантами. Он залез в сумку и вытащил бутылку сакры. На бутылке, фляжке из-под воды, была рукописная надпись «Еще Разок Превосходный».

— Реальная штука, — сказал Домор, кидая ее Каффрану. Каффран поймал бутылку и улыбнулся над надписью.

— Не свежак и сожжет-нафиг-твой-желудок, прямо из дистиллятора Костина, — добавил Домор. — Реальная вещь. Спелая, Зрелая. Припрятанная.

— Припрятанная?

— В шкафчике Обела, для «будущих развлечений», но все равно вещь.

— Сколько стоила?

Домор покачал головой. — Когда я сказал Обелу, для чего это, он просто отдал. «Смочите лоб младенцу», сказал он.

— Он не младенец.

— Не, он нет.

— Он нет!

— Я знаю, что он нет.

— Просто, чтобы было ясно. Как я выгляжу?

Домор пожал плечами. — Как узкозадый фес? Ты что сделал, накрахмалил свою форму? — Каффран помедлил. — Да, — признался он.

Домор захихикал. — Тогда ты преуспел в том, чтобы выглядеть, как узкозадый фес.

— Спасибо. Это почему ты снова стал моим другом?

— Чистая фесова случайность, — улыбнулся Домор.

Голова высунулась из двери. Она была заскорузлой и неприятной, как выдвинувшаяся голова испуганной черепахи.

— Привет, отец, — сказал Домор.

— Он идет! — провозгласил Цвейл.

— Мы знаем, отец. Так же, как и знали, — ответил Каффран.

— Большой день, — добавил Цвейл. Он посмотрел на Каффрана и нахмурился. — Узкозадый фес. Ты что, так хотел выглядеть, сынок?

— Тихо, — сказал Каффран.

Казарменный Зал 22 был широким огороженным местом, отданным под расквартировку Танитского Первого и Единственного. На противоположной стороне зала Колстекский 15-ый располагался в сходных условиях. Немногим более четырех тысяч солдат, упакованные для длинного путешествия, для долгой прогулки по Дороге Славы.

Сами казармы представляли собой металлические коробки, высотой в пять этажей. У каждого солдата была собственная ячейка, как у животных на ферме. В каждой ячейке были койка и шкафчик, и большинство солдат улучшили личное пространство стратегически расположенными плащ-палатками и камуфляжными накидками.

Было жарко и шумно. Дым висел под потолком от сигарет с лхо и трубок. Химическая вонь доносилась от уборных в южном конце. Танитцы лежали повсюду, расслаблялись, опирались на перила на лестницах, играли в карты и регицид, грелись у огня на складных стульях. На открытом пространстве за пределами казармы, солдаты играли в громкую игру кикбол, раздетые до маек.

Танитцы, Вергхастцы, Белладонцы. Три расы, связанные вместе в одну боевую единицу.

Далин шел через лагерь. Он чувствовал смутное уныние. Никто не признал его, даже люди, с которыми он регулярно общался. Несколько «привет», несколько кивков. Никто не спросил, как прошел его день.

Хотя, это было нормально. Он не хотел суеты. Он очень долго был одним из них, но не одним из них. Сейчас, в конце концов, ему исполнилось восемнадцать, и он тренировался, чтобы получить свои нашивки. К этому он стремился всю свою жизнь. Что быть одним из них, равным, Имперским Гвардейцем.

Далин иногда размышлял, стремился ли бы он в Гвардию, если бы его жизнь пошла другим путем. Если бы война не уничтожила его родной улей, где он рос, он, возможно, стал бы шахтером, как его отец. Его настоящий отец. Но война выбрала его, и воины забрали его, и их профессия была всем, что сейчас взывало к нему. Быть Гвардейцем. Быть Призраком, что еще более важно. Одним из избранных Гаунта.

Сражаться и, если потребуется, умереть, во имя Бога-Императора Человечества.

Ему было больно. Чертовы Кекси и Сару. Ему было больно, и все, чего он хотел, так это свалиться на койку и уснуть, чтобы боль прошла.

Он прошел за угол пятого блока в примыкающее место, где солдаты дремали и играли. Он услышал странный звук, стаккато, как оружейный огонь.