Грани и осколки

Он повернулся к голему; мне показалось, что даже сияние орихалковой кожи и анимы изменилось, став холоднее.

– Но ты помнишь меня? – слова вырвались сами собой.

– Да, конечно, моя память в порядке, – ответил Светоч, не оглядываясь. – Ты Амана, мастер-люминор. Мы были неоднократно физически близки.

Я ушла, когда поняла, что больше он ничего не скажет. Я не знала, что сама могла бы сказать.

Так вот, как она выглядит, высокая Ясность…

Светочу понадобилась неделя на то, чтобы стать прежним: после ремонта стен он отправился в чаны, извлек все чармы, изменявшие его рассудок. Я пришла к нему на следующий же день, была вместе с ним всю неделю: мы говорили о науке, только о ней… и я видела, как постепенно теплеют его глаза, как орихалковая кожа приобретает прежний ласковый блеск.

Я точно знала, когда машинная логика окончательно оставила его сознание: Алхимический осекся на середине фразы, посмотрел на меня, и свет в глазах пронзила золотистая молния боли. Он стремительно вышел; я, свернув чертежи и прикрыв тканью модели, последовала за ним.

Светоч стоял, прижав ладони к стене, касаясь душекамнем гладкой поверхности. Он молчал; я тоже ничего не сказала. Просто подошла и прижалась к нему всем телом, чувствуя орихалковое тепло.

Та ночь была такой же страстной, как и самая первая. Казалось, что Светоч старался вспомнить, запечатлеть все чувства в своем сознании… и я была лишь рада ему помочь. Отчаянно хотела помочь.

Наверное, потому в моей собственной памяти задержались лишь отдельные сцены.

Вот мы на постели – как тогда, в первый раз; губы Светоча ласкают мою грудь, я сжимаю его виски, чувствуя под пальцами сеть чарма. Любимый спускается все ниже, и я не могу сдержать стона; капли пота на моей коже сверкают в сиянии его тела.

Вот я смотрю в стену; Светоч сзади, и я содрогаюсь в такт его ласкам, а развернувшиеся манипуляторы накрывают грудь и гладят внизу, одновременно с сильными, уверенными движениями его бедер. Повернув голову, я касаюсь его губ поцелуем.

Вот уже он распростерся на кровати, и я покрываю поцелуями каждый дюйм орихалковой плоти, касаюсь губами живота, потом… потом мне неважно – есть гидравлика или нет, потому что любимый, резко выдыхая, зарываются пальцами в мои волосы.

Вот я выгибаюсь на нем, прижимаясь ногами к золотистым бедрам, чувствуя спиной тепло его коленей. Мои руки скользят по чеканному узору на коже, я с силой подаюсь вперед и вниз, заставляя его войти глубже и глубже, прочувствовать меня всю, и ощущая всю силу, бьющуюся в орихалковом теле, недоступную смертному.

Никакая Ясность не сможет стереть этих воспоминаний.

Через полгода я застала Светоча в его личной лаборатории, перед огромными чанами, куда он погружался для улучшений тела и установки чармов; сейчас цистерны были тусклы и пусты. Вокруг них покоились контейнеры с чармами, которые ныне Алхимическому были не нужны.

Сам он стоял возле одного из контейнеров и задумчиво смотрел сквозь прозрачную крышку на сотни проводов, шестерен, инструментов, сложенных в форме человеческой руки. Тот самый омни-инструмент, что он столь часто устанавливал себе, за работой с которым я так любила наблюдать… и которым он так часто ласкал меня, заставляя содрогаться и приникать к орихалковой коже.

Я подошла сзади, привстав, обняла Светоча. Тот чуть заметно вздрогнул от неожиданности, мягко обернулся с улыбкой и обняв, ласково коснулся губами лба.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Не совсем, – медленно покачал головой Светоч. – Мне поручен важный проект, способный усилить Машину Безграничного Сияния, и принести Нураду как минимум на треть больше света.

– Это же прекрасно! – обрадовалась я.

– Наверное, – грустно улыбнулся Светоч. – Но с нынешним запасом чармов я не справлюсь; мне понадобится заказать и установить в омни-инструмент Машину Творения Божественной Фуги, которая позволит справиться быстрее и значительно легче.

Я промолчала, чувствуя, что он еще не закончил. Он никогда не колебался перед тем, как заказать или установить новые чармы.

– Тогда инструмент будет даровать Ясность, – вздохнув, закончил Светоч; он не мог не ощутить, как я застыла. – Я перешагну границу, на которой был в прошлый раз… мгновенно.

Я смотрела в его глаза, сияющие мягким, лучистым светом. Ужасала одна лишь мысль о том, что этот взгляд снов станет холодным и расчетливым; от воспоминаний о бесстрастном голосе и четких, рубленых фразах кожу колол мороз.

Но всем нам предназначена своя роль. Алхимическим Возвышенным дарована сила Бога-Машины, и на них лежит самый тяжелый груз: они приходят в мир, чтобы творить благо для страны и ее людей.

Я это знаю. Я знаю, что даже неприятный для глаз свет лучше тьмы.

– Тебе придется это сделать, – тихо сказала я. – Ради Нурада. Ради наших людей.

– Но… – начал Светоч, и я накрыла его губы пальцами.

– Не думай о том, что станет с твоими чувствами, любимый. Когда ты закончишь проект, то тебе ведь больше не понадобится улучшенный омниинструмент… верно? Тогда все станет по-прежнему.

Он медленно кивнул, соглашаясь. Я беззвучно вздохнула, на мгновение ощутив себя старше любимого.

А потом Светоч улыбнулся, и лицо его снова озарилось тем светом, который я всегда так обожала. Мечтательно глядя поверх моей головы, он произнес:

– А для обычной работы я закажу стандартный омниинструмент, без улучшений. Я думаю, мне окажут такую услугу.

– Конечно, – улыбнулась я в ответ и поцеловала его. Он ответил на поцелуй – сперва коснулся губ, потом душекамня, и незримая молния снова пронизала меня с головы до пят.

Я знаю, что делать с безжалостной стороной жизни Алхимических; слова Молота, которые я вспоминала десятки раз, подсказали мне выход. Ясность стирает чувства – но повышает эффективность разума; становясь ближе к Творцу, Возвышенные мыслят все более логично. Они подбирают себе свиту из соображений пользы дела, никак не привязанностей… что ж, я не могу бороться с хрустальной логикой этой силы, но могу обратить ее на пользу. И речь не только о пользе Нурада.

Я не оставлю Светоча, пока он будет заниматься работой: ведь если он улучшает Машину Сияния, то ему понадобится мастер-люминор, верно? Сама сила Бога-Машины не позволит ему отстраниться от меня, не позволит прогонять полезную и знающую помощницу или хотя бы избегать моего общества. Логика безупречна. Логика предсказуема.

Так будет и впредь. Когда очищающая разум сила Светоча слаба, то я буду его любимой. Когда она растет – я буду его полезной помощницей. Как бы ни менялся у Светоча взгляд на мир, я всегда и везде буду рядом с ним.

Ведь мои чувства предельно ясны.

10.02.2013 – 12.02.2013

Автохтония. Спасибо!

С момента рождения-Возвышения Строгий Бич Индустрии старался быть примером в труде, защитником людей, мастером преодоления трудностей в промышленности и борьбе за выживание.

Каким образом он стал символом политического движения и примером для всех сованских традиционалистов, было неясно в первую очередь самому Бичу. Впервые узнав о новом восприятии себя в народе, он просто не нашел слов.

«Что я здесь делаю?» – задал он себе вопрос, тоскливо глядя на исполненного вдохновения священника, клеймившего новомодные пути и отступление от традиций. Ответа, как и в предыдущие сорок четыре раза, он не нашел.

По мнению Бича, речь священника и сама была новомодной. Во времена собственной юности Алхимический выражал заветы Творца куда более простыми словами и не стремился к излишне цветистым метафорам. Бич даже вздохнул с ностальгией – эх, было дело триста лет тому назад…

Теперь страна, совсем недавно вышедшая из Стихийной Войны, нуждалась в переменах. Многие из них Бичу не нравились, и он со свойственной ему прямотой об этом говорил… видно, так и оказался светочем традиционалистов.

Сотни собравшихся в зале человек ловили каждое слово священника и с восторгом смотрели на Бича; тому даже неловко было их разочаровывать. Ну что поделать, он ведь из касты Нефрита, всегда близкой к народу…

– И попрошу достопочтенного Защитника сказать слово! – объявил священник, сходя с кафедры и учтиво кланяясь Бичу.

Тот встал, выпрямившись во весь рост - даже по меркам Алхимических Бич был высок и возвышался над остальными людьми где-то на полторы головы, - и взошел на кафедру. Глубоко вздохнул, пытаясь хоть что-то сообразить. Разве что вдохновляюще высказаться о тяжелом упорном труде? Бич умел и любил говорить о том, чем сам занимался.

Но заговорить он так и не успел. Снаружи послышались быстрые шаги, а через секунду двери распахнулись, и в зал ввалился молодой регулятор в изодранном форменном плаще. На лице у него запеклась кровь.

– Гремлины! – выдохнул он. – Гремлины в седьмом районе!

Никто даже сказать ничего не успел. При всех своих немалых габаритах, Бич умел двигаться очень быстро, и сейчас слетел с кафедры так, будто оседлал электрическую мысль Творца.

– Кто и сколько?

– Искаженные жуки-ремонтники, около пятидесяти, Защитник! – отчеканил регулятор. – Командир послал за помощью, там лишь два отряда…

– Веди, – прервал его Бич и бросил взгляд на аудиторию. – Граждане, прошу меня простить. Долг перед Автохтонией и Творцом!

Собрание взорвалось аплодисментами, и шагнувший за порог Бич услышал краем уха возглас «Вот это воин! Всегда на страже долга перед традициями!»

Бич едва не вернулся, чтобы пояснить: традиции тут ни при чем… но ведь есть, действительно, долг. И наконец-то — совершенно, неизмеримо чудесно – не политический.

Строгий Бич Индустрии всегда был беспощаден к гремлинам и прочим врагам человечества. Но при этом он был честен – и потому, добравшись до поля боя и опуская огромную секиру на голову первого гремлина, совершенно искренне сказал:

– Спасибо!..

22.07.2013

Дела смертных и духов. Печать свободы

Ильсуф идет к городским воротам и благодарит всех ведомых ему богов, что сейчас день – и они открыты. Стражники пристально смотрят на него, странника в изорванной одежде, обоженного пустыней и покрытого дорожной пылью.

Но они не мешают пройти. Только задают пару вопросов, требуя имя и цель прихода; услышав ответ – отступают в сторону, один даже желает удачи.

Прежде чем пройти в ворота, Ильсуф останавливается и поднимает взгляд к плите над огромными створками. В камне высечен открытый бесстрастный глаз; под ним вьется надпись на огнеречи.

«Око Его Следит за Тобой».

Ильсуф переступает порог, наконец поверив, что он здесь, в городе, к которому столько времени стремился.

Он в Парагоне. Он, беглый раб, наконец добрался до города, о котором перешептываются невольники по всему Югу, прошел от далекого оазиса, где караван остановился на пару дней – до владений Совершенного.

Ильсуф шагает по широким чистым улицам и не верит, что ему все-таки удалось. Перед глазами сами собой встают последние дни, где были лишь усталость, солнце, песок и ожидание, что сейчас шею захлестнет аркан охотника.

Но он знал об опасности до того, как шагнул в безбрежные пески.

Пустыня убивает.

Это знают все; даже кочевники боятся ее – а они рождаются в песках и умирают в желтом бесплодном море. Никто не решится странствовать по пустыне в одиночку без припасов, оружия и либо надежной карты, либо острых инстинктов.

Поэтому рабов не так уж строго стерегут. Куда им бежать? Что их ждет? Выбор между загоном невольников и невидимой могилой в жарких песках для всех очевиден.

Но не для Ильсуфа: он знает, что даже если в пустыне ждет гибель, то она придет на пути к свободе. И потому он ждет, он ловит обрывки разговоров хозяев и рисует в уме карту.

Он готов рискнуть, но все же хочет достичь цели, а не погибнуть. Стражники часто болтают, не обращая внимания на рабов; Ильсуф ждет, пока в их разговорах мелькнет слово «Парагон» и не перестает размечать в уме дорогу.

Однажды хозяин напился и сумел расколотить дорогой кубок из кьяроскуранского стекла; Ильсуф считает благословением судьбы, что он оказался рядом и подобрал один тонкий, прозрачный, но удивительно прочный и острый осколок.

«Ключи» – так он про себя называет множество мелких предметов, которые собирает со временем. Осколок. Фляга с водой. Кусок плотной ткани.

Ключи к свободе.

Он ждет – и однажды ночью делает свой ход. Стражник только один, все вокруг спят; лучшей возможности и желать нельзя.

В жизни Ильсуфа немного радостных воспоминаний, и одно из них запечатлевает момент, когда он всаживает прочное стекло в горло стражника и рассекает плоть, оставляя рваную рану. Запах крови пьянит не хуже вина, тихий хрип умирающего человека кажется ласковым шепотом.

А затем он бежит, скрывается в ночной пустыне, зная, что ветер занесет следы. Он не знает, получится ли достичь цели, подойти к вратам далекого города.

Но верит в это.

Ильсуф сбрасывает воспоминания: он преодолел пустыню, он вошел в город. Но… что теперь? Неожиданно накатывает растерянность: широкие чистые улицы кажутся такими же чужими и непонятными, как и пески.

Куда идти? Как… как достичь хоть кого-то, кто сможет помочь?

Ильсуф бредет вперед, взгляд лихорадочно мечется по сторонам. Он спотыкается и едва не сталкивается с вышедшим из-за угла человеком, мигом отшатывается, вздрагивая и вонзая взгляд в незнакомца.

Лицо с четкими чертами, удивленные темные глаза. В отличие от других горожан, на нем яркая цветная одежда. Ильсуф судорожно вспоминает то, что знает о Парагоне: здесь цвета носит только знать.

– Что случилось? – аристократ окидывает его взглядом. В нем нет надменности или презрения, лишь озадаченность. – Заблудился? Ищешь дорогу куда-то?

Ильсуф не привык доверять знатным людям, но усталость туманит разум и с языка само собой срывается неожиданно дерзкое:

– Во дворец!

Аристократ спокойно кивает, как будто услышал самую обыденную просьбу.

– Прямо по этой улице, потом направо до круглой площади со статуей, от нее налево, как увидишь здание с белыми колоннами – снова налево и не сворачивай.

Ильсуф пораженно молчит, потом находит в себе силы выдохнуть:

– Спасибо.

Аристократ вновь наклоняет голову и проходит мимо, погрузившись в свои раздумья. Ильсуф смотрит ему вслед, а затем вновь срывается с места: теперь он знает дорогу, и уверенность укрепляет усталые мышцы.

Улицы Парагона размываются перед глазами, камень кажется песком, а солнце над головой палит так же сильно, как и тогда – в пустыне.

Песок лезет в рот и в глаза, забивается под одежду. Днем он горяч, ночью становится холоден – но равно скрипит на зубах и дерет кожу. Иногда Ильсуфу кажется, что все его тело понемногу обращается в песок, и что если он вспорет себе руку, то из вен вместо горячей алой крови посыплются желтые крупинки.