Грани и осколки

Надо было бы идти ночью и отдыхать днем – но Ильсуф не может себе такого позволить. Если он будет ждать ночи, то его нагонят и притащат обратно; он знает, что будет дальше. Когда раб бежит, то хозяин непременно отправляет за ним своего младшего брата Ахара (если тот не занят торговлей в других местах). А тот не упускает рабов.

Дело даже не в утрате невольника. Просто хозяин хочет, чтобы все поняли: сбежавший умрет. Либо его погубит пустыня, либо его поймают и все узнают цену свободы.

Ильсуф однажды видел, как гибнет сбежавший и пойманный раб. Молодого парня, с которым никто и познакомиться не успел, приволокли назад и привязали к четырем вбитым в землю кольям; всех других рабов согнали и поставили так, чтобы они все хорошо видели. Затем несколько стражников взяли тяжелые дубинки.

Хозяин сказал им не бить по голове и шее, так что парень кричал все время. Первый вопль он испустил, когда точные удары перебивали ему ноги и обломки костей прорывали насквозь кожу; крики не прекратились, и когда стражники взялись за руки, тщательно разбивая пальцы и запястья, превращая кости в мелкое крошево. Он сорвал голос и лишь хрипел, когда дубинки обрушились на торс.

Потом мертвеца оставили на несколько дней; солнце сожгло кожу, разогрело обнаженную плоть, и мухи слетелись на пир со всего оазиса. Хозяин и стражники могли обойти место и не вдыхать тошнотворный запах – но рабам приходилось ходить мимо груды гнилого мяса, что недавно была человеком. Рабам же и пришлось его в конце концов закопать в пустыне.

Ильсуф держит в уме эту картину, изо всех сил сосредотачивается на ней, вспоминает малейшие подробности – крики боли, брызги крови на лицах и руках стражников, нестерпимую вонь от мертвого тела.

Эти воспоминания помогают стряхивать усталость и идти. Всегда надо помнить о цене провала – только тогда можно стремиться к цели по-настоящему.

Потому он сейчас и бредет сквозь песок, бережет каждую каплю воды во фляге, обматывает голову тканью, защищаясь от палящих лучей – и идет, идет… Нельзя останавливаться. Просто нельзя.

Образ пустыни блекнет: под ногами камень, не песок. Ильсуф выжимает из тела все силы, заставляя себя идти, уже не бежать – но идти, переставляя отяжелевшие ноги.

Что его ждет у дворца?

Ильсуф знает, что закон Совершенного говорит о рабах, но сейчас, когда цель столь близка, душу начинают точить сомнения. Неужели все получится? Неужели он не обманывался в своей мечте?

– Ты!

Тишина Парагона разбивается криком; голос знаком, и Ильсуф резко оборачивается.

С другого конца улицы на него гневно смотрит полный человек в цветных шелках; за его спиной застыли два дюжих наемника.

Ахар!

В глазах охотника светится торжество, но он не успевает даже и слова сказать, прежде чем Ильсуф заставляет себя рвануться вперед, к дворцу. Тело сжигает последние крохи сил, позади слышен топот сапог, но Ильсуфа гонят воля и надежда.

Белые ступени дворца приближаются; Ильсуф спиной чувствует, как наемник заносит дубинку; поскользнувшись, он прокатывается по камню площади, больно ударяется плечом о ступень. Вынуждает себя встать и повернуться – бежать дальше некуда…

Но почему Ахар и наемники стоят в дюжине шагов от него и не двигаются?

Ильсуф медленно поворачивает голову.

Белый камень дворца ослепил его, и не дал заметить людей, которые как раз спускались по ступеням; теперь они стоят и смотрят. Блеклые одежды слуг, яркие шелка аристократов и магистратов; в центре – высокий человек в золотистой мантии с серебряным узором. В руке у него посох, украшенный кристаллами и полумесяцами.

Дыхание застревает в горле Ильсуфа, когда он понимает, что смотрит на Скипетр Мира и Порядка. И на его хозяина.

– Я бы хотел знать, что это означает, – произносит Совершенный.

– Я… – Ильсуф сам не знает, как ему удается ворочать языком. – Я хочу стать гражданином Парагона.

По свите Совершенного прокатывается шепот; аристократы и слуги переговариваются, а сам правитель молча рассматривает Ильсуфа.

Ахар и наемники делают шаг вперед; Ильсуф мигом дергается в сторону, оказываясь левее от правителя и не сводя взгляда с торговца.

– Это раб нашего рода! – кричит Ахар. – Его по закону надо отдать мне!

Внезапно воцаряется тишина; Совершенный медленно поворачивает голову к торговцу. Ильсуф не видит взгляда правителя, но лицо Ахара бледнеет, и тот отступает.

– Я очень ценю людей, которые просвещают меня по поводу законов в моем городе, – негромко произносит Совершенный. Его голос звучит спокойно и задумчиво, но лица стражников суровеют, и они чуть наклоняют копья. – А также всегда интересуюсь людьми, которые забывают о том, как в Парагоне относятся к рабовладению. Мне даже кажется, что эти люди могут открыто нарушить мой закон.

– Господин, – Ахар бледнеет еще сильнее. – Вы же не думаете…

– Я думаю, что мои магистраты будут весьма внимательны к вашим делам, – бесстрастно заканчивает Совершенный, и Ахар захлопывает рот, не желая навлечь на себя еще больше бед.

Правитель города поворачивается к Ильсуфу, и тот застывает на месте. Холодные глаза владыки Парагона словно разбирают его душу на отдельные нити и изучают каждую из них, не пропуская ни пятна на одежде, ни облезшей кожи; потом он чуть заметно кивает, словно делая какой-то вывод про себя.

– Обычно рабам нужно прожить пять лет в Парагоне, и лишь после этого получить свободу, – задумчиво говорит Совершенный. – Но учитывая обстоятельства… пусть будет исключение.

Он наклоняет Скипетр, протягивая его к Ильсуфу.

– Возьмись за него.

Ильсуф замирает на месте, смотрит на перепачканные руки. Прикасаться ими к Скипетру – кощунственно, почти невозможно.

Совершенный едва заметно улыбается.

– Руки честного человека не замарают Скипетр.

Ильсуф медленно опускается на колени, осторожно сжимает ладонями око на вершине Скипетра.

– Как тебя зовут?

– Ильсуф.

Собственное имя звучит странно. Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то называл его так, а не «пес», «раб» или «тварь»?

– Ильсуф, кандидат в граждане Парагона, – размеренно произносит Совершенный. – Клянешься ли ты подчиняться законам города? Клянешься ли ты подчиняться моим приказам и приказам магистратов? Клянешься ли ты никогда не пытаться причинять вреда мне и моей знати, клянешься ли ты не вредить безопасности и цельности города Парагона?

Скипетр пульсирует под грязными пальцами – или это лишь кажется?

Ильсуф даже не задумывается, выдыхая одно-единственное слово:

– Клянусь!

Резкая боль пронзает левую руку, и глаза Ильсуфа расширяются: он чувствует, как древняя магия течет в его тело, пронизывая всю суть раба… бывшего раба.

Совершенный медленно поднимает Скипетр, и тот выскальзывает из рук нового гражданина. Ахар тихо бранится и отступает к краю площади.

– Феджар, – обращается Совершенный к одному из сопровождающих слуг, – покажи Ильсуфу гостевой дом, выясни, что он умеет, и найди работу в соответствии его талантам. Плата обычная по степени мастерства.

Феджар кивает. Сам Ильсуф все еще стоит на коленях, глядя перед собой, не видя ничего и не веря собственной удаче.

– Встань, – приказывает Совершенный, и Ильсуф поднимается. – Теперь ты гражданин, а граждане моего города не сидят без дела.

Он коротко кивает и поднимается по ступеням дворца в сопровождении свиты. Остается только Феджар, который дружелюбно усмехается, потом подхватывает нового гражданина под локоть – иначе тому не удержаться на ногах.

– Пойдем, парень. Отдохнешь и поговорим.

Ильсуф смотрит на собственную ладонь, с которой бесстрастно глядит багровое око, и слезы катятся по его щекам.

Он отмечен печатью Совершенного.

Он свободен.

24.08.2013 – 31.08.2013

Дела смертных и духов. Завтра в полдень

– Только поднимите оружие – и я вас всех с радостью прикончу! – взревел Тарн. Знак касты Рассвета ярко пылал на его лбу, золотистая аура окутывала тело.

– Наши клинки разорвут твою плоть, Анафема, и исторгнут душу! – провозгласил в ответ Камото. Вокруг него звенел воздух, чувствовавший силу дракорожденного Земли; еще двое – принадлежавшие Воде и Дереву – замерли позади. Трое монахов были готовы в любую секунду атаковать врага.

За Тарном Дикая Охота гналась уже месяц; к огромному сожалению Камото, дракорожденных было всего трое – сам Земной монах и двое бывалых воинов. Солдаты и смертные монахи присоединились, конечно, и сейчас выстроились в боевой порядок за Возвышенными.

Погоня закончилась здесь – на одной из площадей Нексуса. Неожиданный удар Тарн отбил, и теперь ждал следующего, а Камото не упустил случая обрушить на солара гневную речь.

– Да я вас, потомков предателей, порву на куски! – громыхнул Тарн. – И восстановлю власть соларов!

Они уже сблизились, глядя друг другу в глаза.

– Люди сбросят вашу тиранию, как наши предки свергли деспотов!

– Люди увидят, кто действительно о них заботится!

– Увидят, – Камото огляделся, и выделил взглядом одного из нексуссцев. Большая часть людей на площади прижалась к стенам домов, но один старик невозмутимо восседал на своем месте и курил трубку. – Ты!

Старик поднял бровь, когда на него устремились взгляды как солара, так и монаха.

– Скажи, – обратился Камото, – кого ты предпочтешь – Анафему или Избранных Драконами?

– Да! – рявкнул Тарн. – Смело скажи, что думаешь.

Старик степенно вынул изо рта трубку, выбил пепел и ответил:

– Я думаю, что вам нужно оглянуться.

– Мне нечего стыдиться моей жизни! – возмутился Тарн.

– Моя жизнь праведна! – одновременно с ним взревел Камото.

– Оглядываться на свою жизнь правильно, – согласился старик, – но вам надо просто повернуться и посмотреть, что у вас за спиной. Сейчас.

Оба Возвышенных застыли; солар внезапно понял, что на площади царит тишина, а дракорожденный – что его отряд застыл в неподвижности.

Оба медленно повернулись и уткнулись взглядами в белую маску.

– Добрый день, – поздоровался Эмиссар Нексуса.

Последовала краткая пауза – солар и монах срочно пересматривали планы.

– Мы не нарушали законов Нексуса, – мгновенно указал Камото.

– Пока не нарушали, – согласился Эмиссар, – но если сразитесь, то обязательно нарушите.

– И что тогда? – гневно выпрямился Тарн.

Эмиссар пожал скрытыми белой мантией плечами.

– Ну, тогда мне придется принять меры. Например, достопочтенного монаха я должен буду вынудить съесть свои пальцы, по одному за раз, тщательно проглатывая. Да, с ног тоже. Из вашего Водного коллеги мне нужно будет сплести кружево, плоти и жил у него достаточно. Что до последнего представителя Земных Возвышенных… вы же знаете, как жарят поросят на вертеле? Примерно то же, только будет использован мой посох.

– Измарается, – мрачно предрек Древесный.

– Будем считать, что я благословлю свой посох телесными жидкостями Избранных Драконами, – учтиво ответил Эмиссар.

– А я? – с невольным уважением спросил Тарн.

– О, я как раз к этому подходил. Я отделю от тела вашу голову, а также руки и ноги – не пользуясь инструментами, разумеется. Затем помещу их и туловище на солнце на стенах города. Где-то к вечеру вы умрете… – Эмиссар помедлил и с легким сомнением добавил: – Или нет. С такой магией очень легко промахнуться на несколько дней… недель… месяцев…

Почему-то сомнение было убедительнее всего. Солар и дракорожденные поглядели друг на друга с неожиданным сочувствием; старик у стены лишь хмыкнул. Любому нексусцу хватило бы слова Эмиссара, приезжим же требовалось объяснить как следует, и как можно ужаснее.

Хотя все свои угрозы Эмиссар исполнял с предельной скрупулезностью.

– Но преследование Анафем – мой священный долг, – возразил Камото.

– А я давно хотел сразиться с лицемерами из Ордена, – поддержал Тарн.

– Давайте пойдем на компромисс? – предложил Эмиссар. – Вы все устали с дороги – так что вам лучше встретиться завтра в полдень за стенами города. Там есть очень удобное поле, на котором вы сможете прояснить все возникшие у вас разногласия.

– А если кто-то не явится? – поинтересовался Камото, выразительно глядя на насупившегося солара.

– Тогда, – со вздохом ответил Эмиссар, – я посчитаю себя оскорбленным.

– Завтра в полдень я вас всех убью, – после краткого раздумья пообещал Тарн.

– Завтра в полдень мы отправим твою душу к демонам, – поддержал Камото.

Отряд дракорожденных и солар одновременно попрощались с Эмиссаром и отступили к улицам по разные стороны площади. Благоразумные смертные исчезли еще раньше.

Эмиссар проводил Возвышенных взглядом и щелкнул пальцами. Секретарь возник рядом так быстро, будто материализовался – пусть и был чистокровным смертным.