Градуал

Я запротестовал. Я ничего не знал ни о какой встрече. Явно меня по какой-то причине арестовали. Всякий слыхал о таких вещах: вооруженные полицейские или солдаты, являющиеся к тебе домой посреди ночи, подъезжающие и отъезжающие армейские грузовики, исчезнувшие соседи, о которых никто не хочет говорить, слухи о концентрационных или карательных лагерях в горах, жестокое обращение, ужас неизвестности. Когда знаешь, что случается с людьми вокруг тебя, всегда неизбежен страх, что однажды настанет твоя очередь, – но я вел настолько частную и отстраненную жизнь, целиком погруженный в свои заботы и восторги, что никогда не принимал эту возможность слишком всерьез. Я не имел никакого касательства к политике и полагал, что верно также обратное.

Глядя, как огонек указателя этажей ровно движется вверх, я вдруг подумал: должно быть, это как-то связано с Джаком!

В последнее время я проводил много времени в попытках установить его местонахождение, звонил в департаменты правительства и вообще путался под ногами, как выразился один из чиновников. Я нарушил собственное правило, которому инстинктивно следовал на протяжении всей взрослой жизни: не держись на виду, не давай о себе знать ничем, кроме того, чем занимаешься профессионально и что, следовательно, хоть сколько-то контролируешь.

– Мы полагаем, что вам следует привести себя в порядок, сударь. Можете воспользоваться туалетной комнатой.

– Нет! – воскликнул я. – Это из-за Джака, ведь так? О нем есть известия?

– Джак? – переспросил один из троицы.

– Думаю, он имеет в виду своего брата Джакджера.

– Да! – подтвердил я.

– О нет, монсеньор Сасскен. Это не имеет никакого касательства к вашему брату. Совершенно.

Огонек индикатора мигнул, достигнув вершины указателя. Лифт вздрогнул и замер, двери разъехались. Прямо напротив находилась открытая дверь, за которой мелькнул кафельный пол в блеске флюоресцентных ламп, ряд рукомойников, полотенца. Вопрос о моем внешнем облике больше не поднимался.

Мы свернули направо и быстро прошли по ковру с густым ворсом вдоль коридора к большим металлическим дверям. Там подождали, пока один из офицеров пройдет ритуал опознавания через встроенный в стену микрофон. Подтвердив свою личность, он сунул пластмассовую карточку в щель на двери, и та отворилась.

Этот же офицер оказался единственным из трех, который последовал за мной в следующую комнату. Дверь за нами быстро закрылась. Мы оказались в ничем не примечательной приемной или комнате ожидания: несколько стульев, стол, телефон, светильник на потолке. На столе рекламный журнал одной из сталелитейных компаний.

– Поднимите руки, монсеньор Сасскен, – потребовал офицер.

Я подчинился – вяло и нехотя. Он быстро и умело обхлопал меня, затем поводил вокруг туловища ручным детектором. Нотную папку офицер у меня забрал, наскоро осмотрел, его пальцы перелистали бумаги, ежедневник, ручки; затем он положил папку на полку у стены.

Из приемной вела еще одна дверь, и чтобы открыть ее, вновь потребовалась пластиковая карточка. На сей раз офицер пошел впереди, чеканя шаг, подтянувшись, а потом по-военному отдал честь. Я последовал за ним, услышав гул голосов.

– Это монсеньор Алесандро Сасскен, мадам, – громко произнес провожатый.

Гомон стих. Офицер вторично отдал честь и вышел, беззвучно ступая по ворсистому ковру. Дверь он за собой закрыл резким, но точным движением.

Я находился в огромной комнате с высоким потолком. Та часть, где я стоял, пустовала, зато дальний конец с чем-то вроде трибуны и целой выставкой национальных флагов был полон народа. Моего появления, судя по вызванной им внезапной тишине, явно ждали. Все присутствующие повернулись ко мне. Многие держали бокалы с вином. Все были в официальной одежде – на многих я увидел военную форму, а большинство тех женщин, на ком формы не было, носили костюмы или длинные платья. Штатские мужчины сплошь в деловых костюмах, а на некоторых были цветные ленты через плечо, указывающие на дипломатический или посольский ранг.

Я стоял неподвижно, потрясенный увиденным.

Потом возникла негромкая россыпь аплодисментов, тут же стихнувших, когда одна из женщин шагнула навстречу мне из толпы. Она не была особенно высокой, но великолепие военной формы отличало ее от всех остальных. Несколько рядов орденских планок на груди, церемониальный витой шнур, блистающие эполеты и множество значков и символов на рукавах. На ее шее у горла висела какая-то огромная золотая медаль.

Женщина взошла на трибуну в центре зала, прямо напротив того места, где я остановился.

Внутренне я весь сжался. Сердце бешено понеслось. Я узнал ее!

Она оказалась ниже, чем мне казалось по телевизионным новостям или настенным плакатам. Волосы ее были короче, непримечательного седоватого цвета. Фигура коренастей. Лицо бледней, чем я думал по фотографиям. Я испытывал перед ней глубоко въевшийся страх, глубокую инстинктивную неприязнь. В прессе ее всегда называли просто «мадам».

Она была для меня антагонистом, противостоящим всему, что мне дорого. За ней была власть, она была опасна, она управляла почти всеми аспектами повседневной жизни. Я ее ненавидел.

– Добро пожаловать, монсеньор Сасскен! – произнесла женщина, и ее голос, чем-то усиленный, заполнил огромное помещение. От потрясения, что вижу ее воочию, у меня случился временный отказ памяти. Как же ее зовут? Все обращаются к ней просто «мадам». Я старался никогда ее не упоминать. Она была проклятием моей жизни, моей музыки. Если во всем мире у меня был хоть один враг, то это она.

Генералиссима Флаууран.

Она все говорила, произносила приветственную речь, читая по бумажке, лежавшей невидимо для меня на крышке трибуны.

– Сегодня мы с глубочайшей радостью приветствуем монсеньора Алесандро Сасскена, величайшего ныне живущего композитора глондского народа. Все мы любим и ценим его музыку, включая следующие оркестровые сочинения…

Она начала перечислять и назвала большую часть моих работ, вместе с местом и датой их первого исполнения. Я слушал, мне ничего не оставалось, как слушать, в ошеломлении от происходящего, потрясенным внимающей толпой, огромным залом, флагами, вооруженной охраной. И более всего потрясенным тем, что эта женщина произносит названия вещей, которые я написал. Слышать их в этом месте было все равно что увидеть любимых людей в концентрационном лагере. Многие названия она произносила неправильно, но не колебалась и не запиналась. Я понял, что раньше ни разу в жизни не слышал, как звучит ее голос. Она почти никогда не выступала на публике, почему-то избегая этого и предоставляя говорить за нее другим членам правящей хунты. Я был поражен, услышав ее произношение: она говорила с грубым акцентом, укорачивая гласные, как делали горцы с дальнего севера нашей страны!

Она завершила перечисление моих произведений.

– Монсеньор Сасскен, – продолжала мадам. – Как вам, несомненно, известно, на следующий год мы будем отмечать десятую годовщину учреждения Демократического совета Вождей, принесшего нашей великой стране мир и процветание. На протяжении года состоится множество торжеств, как приватных, так и публичных, о которых будет объявлено своим чередом. Кульминацией, однако, должен стать гала-концерт современной музыки, и решено доверить вам честь написания центрального оркестрового произведения. Принимаете ли вы это почетное поручение?

Все в комнате уставились на меня. Все, не мог я не заметить, кроме этой женщины. Она еще ни разу не посмотрела на меня прямо. Что здесь происходит? Все это сплошное безумие. Меня приволокли прямо с улицы…

– Вы принимаете почетное поручение, монсеньор Сасскен?

Что я мог сказать? Какой у меня был выбор? Я никогда в жизни не писал праздничную музыку. Я представления не имел, как это делается. Сама мысль об этом приводила меня в ужас.

– Монсеньор Сасскен, вы принимаете почетное поручение?

– Да, – сказал я.

Шквал аплодисментов и одобрительные выкрики из толпы, которые генералиссима вскоре заставила смолкнуть поднятием руки. Она продолжила чтение по карточке.

– Ваше патриотическое желание почтить нашу страну благосклонно принимается. Что именно писать, целиком предоставляется решить вам, в соответствии с собственными желаниями и способностями. Мы же, помимо прочего, ожидаем, что вы продемонстрируете всю мощь вашего воображения и творческих способностей, вполне добровольно и без какого-либо понуждения.

Она сделала секундную паузу, вероятно, чтобы все присутствующие успели отметить последние слова. Я едва понимал услышанное.

– Однако, – продолжала мадам, все с тем же необычным акцентом, – произведения, обладающие общенациональной важностью, обычно должны соответствовать определенным требованиям, и в данном случае предполагается, что ваша торжественная музыка будет содержать следующие элементы, которые вы вольны включить так, как пожелаете.

Она принялась перечислять, что должно содержаться в музыке. Ее слова текли мимо моего сознания, никчемные, бессмысленные, смехотворные. Неужели все это творится на самом деле? Я слышал, как она сообщает, что произведение должно исполняться полным симфоническим оркестром. Как минимум из четырех частей. Должно включать по крайней мере три больших сольных инструментальных партии. Смешанный хор минимум из трехсот голосов. Четырех оперных солистов. В начале или в конце (по моему выбору, разумеется) должен идти триумфальный марш. По залу будут маршировать солдаты с развернутыми боевыми знаменами. Музыка должна включать элементы крестьянских празднеств, для танцоров из Глондского народного танцевального ансамбля. В антракте будут читать стихи, текст предоставит нынешний поэт-лауреат. При словах «кульминация сопровождается звуковыми эффектами, имитирующими пушечный залп», я чуть не рассмеялся.

Может быть, я схожу с ума?

Наконец мадам произнесла:

– …и в знак признания величия искусства, с которым вы исполните это поручение, ваша страна предлагает вам уникальные авторские выплаты. Будьте любезны пройти вперед, монсеньор Сасскен.

Под звуки новых аплодисментов я прошел к ней и получил пухлый негибкий конверт. Рука госпожи не коснулась моей руки. Глаза ее не встретились с моими. Я взял конверт и вернулся на прежнее место.

– Дамы и господа, – изрекла генералиссима, оборачиваясь к собравшимся сановникам. – Теперь я намерена дать нашему почетному гостю личную аудиенцию. Благодарю всех, что собрались, дабы засвидетельствовать этот важный момент в культурной жизни страны.

Все начали расходиться. Я по-прежнему стоял. Не уверенный, что от меня ожидается, пребывающий в состоянии замешательства и духовного расстройства, я просто смотрел на происходящее. Я не мог поверить в произошедшее. Эта женщина, это место, эти слова!

Толпа растворялась с замечательным проворством, – по всей видимости, гостей заранее предупредили, что делать, когда их попросят удалиться. В задней стене имелись по обе стороны две большие двери, и все выходили в них. Какие-то люди прошли вперед и унесли трибуну. Вооруженные часовые стояли навытяжку по обе стороны от дверей, пока последний гость не перешел в соседнюю комнату, затем вышли следом.

Генералиссима прошла прочь от меня, вглубь комнаты, оказавшись там перед возвышением вроде платформы, на которой одиноко стоял большой письменный стол.

Пока она ненадолго повернулась ко мне спиной, я сунул палец за клапан конверта, чтобы посмотреть, что в нем. Внутри оказалась толстая пачка бумаг, скрепленных зажимом, и отдельная полоска бумаги. Я взглянул на полоску повнимательней.

То был банковский чек, выписанный на счет, в котором я по номеру узнал свой, и подписанный посредством какого-то печатного устройства. Сумма составляла тридцать тысяч гульденов.

Это была огромная сумма денег, мгновенно делавшая меня богатым. Гораздо больше, чем все, что я заработал до тех пор за всю жизнь.

32

Мадам стояла, сцепив руки за спиной и расправив плечи. Ноги ее были чуть расставлены. Чего еще она от меня хочет? За спиной у нее серой металлической равниной простирался стальной письменный стол. На нем не было ни книг, ни бумаг, ни какого-нибудь компьютерного оборудования. Точно в центре крышки стола лежал белый листок. Вокруг стояла другая мебель. Не уделяя ей особого внимания, я все же заметил несколько стульев, шкафы, письменные столы поменьше с обеих сторон, два огромных окна, за которыми наискось хлестал дождь, крыши, смутно видневшиеся снаружи за завесой дождя, серый ковер, светло-серые стены, – ничего особенного. Все по-глондски унылое, зато чистое и недавно расставленное. Что же со мной будет?

На стене за письменным столом – одна большая фотография и пять поменьше. На меньших фото видны были группы мужчин и женщин в военной форме, выстроившихся рядами, как футбольные команды. Большая фотография – снимок правящей военной хунты: пять человек в форме, четверо мужчин и эта женщина, генералиссима, в центре. На всех мужчинах темные очки. Над большой фотографией два скрещенных национальных флага: темно-серый с ярко-красным.

Что должна означать эта личная аудиенция?

Мы были наедине.

Только я и эта женщина. Чтобы дышать, приходилось делать усилие.

– Монсеньор Сасскен, для меня честь встретиться с вами лично. Ваша музыка выдающаяся и прекрасная. Вы – ценное достояние нашей страны.

Я не представлял, что ответить.

– Можете расслабиться, монсеньор Сасскен, – вымолвила генералиссима. – Могу ли я предложить вам выпить?

– Меня привели сюда против воли, – проговорил я.

– Вам следует обращаться ко мне «мадам».

– Да, мадам.

– Вы были вольны не приходить.

Я-то знал, что не был. Если эта церемония была тем, чем выглядела, почему мне не прислали официального приглашения? Что-то еще случится. Я ничего не говорил, чувствуя, как моя ладонь и предплечье начинают дрожать.

Мадам заговорила.

– Я должна обсудить еще несколько дополнительных вопросов относительно заключенного вами соглашения. В конверте находится полный текст контракта. Вам следует все прочитать и им руководствоваться. Ваша подпись не требуется. Основные качества, устанавливаемые договором, – это стиль и средства. Музыкальное произведение, которое вам поручено написать, должно быть проникнуто чистосердечным патриотизмом. Предполагается, что вы создадите его от всего сердца. Мы не хотим слышать, – неожиданно она выхватила из нагрудного кармана листок и прочитала по нему: – Нам не нужны ирония, подтексты, тонкости, тайные мотивы, отсылки, аллюзии, намеки, цитаты, скрытые смыслы. Вам ясно?

– Да, конечно, мадам, – пробормотал я.

Она убрала бумажку – свою шпаргалку по культуре.

– Другой вопрос касается вашей жены. Мы знаем, что в сложившейся ситуации вы живете порознь, но остаетесь с ней по-прежнему в браке. – (Образ Алинны возник вдруг перед моим мысленным взором: юной и нежной, какой она была, когда мы встретились, много лет назад, в потерянном и не обретенном времени.) – Ваша жена должна появляться с вами на всех церемониях. Это не обсуждается. Мы не знаем, как вы организуете свои дела, но при всех публичных появлениях ваша чета должна последовательно производить достоверное впечатление.

Генералиссима по-прежнему не смотрела на меня прямо. Она обращалась к какой-то точке на сером ковре, приблизительно в двух третях расстояния между нами.

Я ждал. Я не мог заставить себя заговорить с этой женщиной.

– Далее, монсеньор Сасскен. Мы знаем, что вы собирались сегодня делать. Вы намеревались находиться в гавани, когда прибудет транспорт с войсками. Мы решили, что нам следует повидаться с вами прежде, чем вы отправитесь в гавань.

Я вдруг понял, что моя первая мысль все же была верна.

– Так значит, это из-за моего брата?

– Да, это касается капитана Джакджера Сасскена. Это также касается ваших попыток выуживать информацию у должностных лиц. Касается использования вами без полномочий архивного оборудования библиотеки. Мы получили сведения, что вы проявляли особый интерес к неприсоединившейся территории под названием Дианме.

Капитанское звание? Джак стал капитаном? И мой безвредный, прекрасный остров Дианме?

Генералиссима ошарашивала меня намеками на то, что им обо мне известно. И на то, что они подозревают. И какие меры могут принять.

– Я не сделал ничего плохого, – сказал я.

– Монсеньор Сасскен, наша страна находится в чрезвычайном положении. Обращайтесь ко мне «мадам».

– Да, конечно, мадам, – согласился я, думая лишь о том, какое отвращение к ней питаю.

Всего неделю назад мадам одобрила решение о казни двух десятков человек, которых хунта именовала «подрывными элементами». Именно она, мадам генералиссима Флаууран, подписала приказ. Хоть и слишком молодая, чтобы участвовать в изначальном военном перевороте, в последние годы именно она выдвинулась в лидеры хунты. Властная и не знающая меры, она вошла в легенду безжалостным диктатом над остальными генералами и манерой избавляться от них, стоило им не оправдать ее ожиданий или перестать приносить пользу. Все законы и директивы исходили из этого здания или из подобного где-нибудь в другой части города. Гражданской полиции не существовало, только вооруженная милиция, обучаемая и управляемая департаментом Национальных дел, подчинявшимся только правящей хунте, то есть – этой женщине. Многие из ее врагов гнили в бараках, в крепостях, в тайных лагерях с пожизненными сроками. Мне нечего было сказать этой женщине, я не хотел иметь с ней ничего общего.

Я вдруг понял, что на этой вынужденной беседе с Флаууран моя жизнь в Глонде подходит к концу. Я теперь был известен, помечен, идентифицирован, проштемпелеван. Я находился в опасной зоне. Анонимность, непримечательность больше не для меня.

Убей ее! – мелькнула мысль; внезапное, потрясшее меня побуждение. Убей немедленно! Неважно как, ты с ней наедине, никто не смотрит, сбей ее с ног, топчи, убей. Пинай в живот, в лицо, запинай до смерти. Быстрее, пока тебя не остановили. Потом, конечно… но это потом, вот и побеспокоишься об этом потом. А сейчас убей ее! Лови шанс!

Я внутренне сжался, в ужасе от того, что только что пришло мне в голову. С усилием выдохнул – оказывается, я задержал дыхание. Ни разу доселе, вообще никогда я не испытывал побуждения кого-то убить. Я чтил жизнь, ценил ее. Ни один мой враг не был столь отвратителен, чтобы мне захотелось его убить.

– Ваш брат, мы полагаем, вступил в 289-й батальон.

Но как бы я это сделал? Как на самом деле кого-то убить? Что для этого нужно? Я никогда в жизни никого даже не ударил. Как бы я стал убивать эту женщину, как на самом деле бы сделал это? В моих фантазиях то было физическое нападение: внезапный бросок, повалить на пол, схватить за горло, бить ногами.

Но чтобы я? Я не мог этого сделать. Не просто не стал бы, а не мог. Представления не имел, как это делается. Я бы запутался, все испортил, не смог бы даже ее ранить, а нанес ущерб лишь самому себе.

Я попытался отогнать фантазии о физическом насилии. Отвращение было сильнее. Но фантазия не уходила, затягиваясь, словно приступ тошноты.

– Монсеньор Сасскен. Так ваш брат?..

– В 289-м, – выдавил я. – Да, мадам.

– Вы неважно выглядите, – то была констатация без малейшей заинтересованности.

Я понятия не имел, как выгляжу, а внутренне испытывал что-то вроде паники. Мне было жарко, я дрожал и готов был потерять сознание.

– Можно мне воды? – попросил я.

При этих словах и будто бы в тот же миг в конце комнаты за спиной у генералиссимы отворилась дверь. Вошел человек в штатском, несущий поднос. На подносе стоял графин с водой и стеклянный стакан. Штатский положил на стол пробковую подставку, потом поставил на нее стакан и воду. Он на секунду задержался, чтобы выровнять их, расположив на подставке симметрично, друг против друга.

Чтобы налить себе воды, мне пришлось пройти мимо генералиссимы. Человек с подносом уже уходил, отвесив ей короткий, но почтительный поклон. Откуда они знали, что я попрошу воды? Беря в руки графин, я шарил взглядом по стенам и потолку. Раньше я их не замечал, но над фотографиями в стену были вмонтированы крохотные камеры. Еще одна находилась между скрещенных флагов. Еще две – в верхней части стен, у потолка.

Вода оказалась холодной и освежающей. Я выпил немного, почувствовав себя лучше, стоило сделать первый глоток.

– Благодарю вас, – сказал я женщине, которую в своих фантазиях пинал в голову, сжимал руками за горло, умертвлял.

– Есть ли у вас вопросы, монсеньор Сасскен?