Градуал

Толком я и не знал, зачем, – может быть, неосознанно хотел таким образом показать, что подошел, наконец, к концу первой стадии восстановления, готов завершить этап и сделать шаг к следующему.

Достав жезл из папки с нотами, я положил его между нами на стол.

– Значит, вы его сохранили? – тут же заинтересовался Ганнер.

– А вы свой?

– Я не мог решить, что с ним делать.

– Но не выбросили.

– Мне нравится, как он выглядит. Как ложится в руку.

– А вам удалось выяснить, зачем он нужен? – спросил я.

– Нет.

Я взял жезл, держа его так, как на моих глазах делали все эти пограничники, чиновники служб Приема, как бы они там в точности ни назывались. Одной рукой я держал металлическую рукоять и вращал ее, а пальцами другой касался гладкой поверхности. Ощущение было примерно таким, как и следовало ожидать от стержня из выглаженной мягкой древесины, если слегка проворачивать его в пальцах; но в то же время чем-то и отличалось. Не совсем то ощущение, как от статического электричества, и не вибрация, вообще не реакция физического свойства, но некое чувство контакта, возникавшего узнавания. Я ощущал его каждый раз, как проделывал этот трюк. Поначалу я думал, что его вызывает трение гладкой поверхности о подушечки пальцев, но потом заметил, что чувствую то же самое, даже если пальцы и не касаются вращающейся поверхности, а находятся от нее в миллиметре-двух. Еще чуть дальше, и ощущение пропадало. Это заставило меня задуматься, уж не излучает ли или не источает что-либо этот предмет.

Я привычно повторил то же действие на глазах у Ганнера. Затем описал ему это чувство. Он покачал головой.

– Никогда такого не чувствовал.

Взяв у меня жезл и держа его так же, как я, он повертел стержень, касаясь его подушечками пальцев; потом положил обратно на стол.

– Ничего? – спросил я.

– Нет. Просто гладкая деревяшка, – ответил Ганнер. – Но, вероятно, этим-то он мне и нравится. Вы же знаете, как подолгу мастерам приходится полировать корпуса виолончелей и других струнных инструментов. Как они добиваются совершенной гладкости. Не с помощью лака, но достигая тончайшей текстуры внутренней поверхности инструмента. Изготовитель этих жезлов, неважно, кто он такой, – музыкальный мастер, и работал с ними точно так же.

– Так может быть, это музыкальный инструмент?

Раньше мне это в голову действительно не приходило.

– Не думаю, – возразил Ганнер.

– Тогда вот еще что.

Я снова взял жезл, держа его так, чтобы Ганнер видел рукоять. Ногтем большого пальца я подчеркнул слова, глубоко и отчетливо выгравированные в металле. Произнести их я не мог, но выглядели они так: «Istifade mehdudiyyet bir sexs – doxsan gün».

– Есть у вас хоть какие-то мысли насчет того, что это значит?

– А у вас?

– Я расшифровал слова, но по-прежнему теряюсь.

Находясь в Теммиле-Прибрежном, я наткнулся на магазин, где продавались путеводители и туристические карты, а среди них нашел учебник по основам письменной формы диалекта, используемого по всем Руллерским островам. За время путешествия мне удалось выяснить, что почти все диалекты, на которых говорят в разных частях Архипелага, исключительно устные; однако сеньории некоторых островов, особенно из тех групп, которые чаще всего навещают туристы, предпринимают попытки создать их письменные варианты или хотя бы зародыши таковых в виде простейшего лексикона. Руллеры как раз и были одной из таких групп.

В праздные часы обратного путешествия я попытался с помощью этой книги перевести надпись на жезле. Перевод получился грубым и, вероятно, не очень надежным, но насколько я мог судить, надпись гласила: «Для неограниченного использования одним человеком – девяносто дней».

Я сообщил об этом Ганнеру.

– И что же, по-вашему, это означает? – заинтересовался он.

– Думаю, именно то, что сказано. Жезл годится лишь для одного человека, без ограничений, но только на девяносто дней. Как бы с истекающим сроком действия, – Ганнер сидел со скучающим видом, так что я добавил: – Суть в том, что на жезле не стали бы размещать эту информацию, не будь у него определенной функции.

– Но какой именно, вы не знаете.

– Думаю, никто из нас этого не знает.

Я вспомнил столь часто повторявшийся ритуал в зданиях служб Приема, когда чиновники проводили по жезлу кончиками пальцев, потом вставляли его в загадочный сканер и протягивали обратно без комментариев. Они явно знали, для чего жезл служит. Он сообщал им что-то такое, знание чего входило в их обязанности, а в конце процесса этот предмет возвращали тому единственному человеку, который мог им неограниченно пользоваться в течение девяноста дней.

28

Спустя несколько дней после разговора с Ганнером я прослышал, что планируется второй оркестровый тур на Архипелаг. Организатор занимался им уже новый, о монсеньоре Аксконе не было ни слуху ни духу. Стоило мне узнать про новый тур, как я сразу дал понять, может быть преждевременно, что не хотел бы принимать в нем участие ни в каком качестве. Я совершенно точно не хотел, чтобы меня еще раз возили по островам.

Узнав впоследствии запланированный маршрут – поездка предстояла еще более длинная, через большее количество островов, среди которых снова был Теммил, – я безошибочно распознал в себе тягу туда вернуться. Оставаясь на заднем плане, я настороженно ловил каждую новость, но при этом чувствовал, что ничто на самом деле не заставило бы меня вновь отправиться в поездку. Впоследствии я узнал, что ни один из участников первого тура также не согласился ехать во второй и не вызвался добровольно.

Через несколько недель новая группа отправлялась в турне по Архипелагу Грез. Для каждого из двенадцати островов была запланирована большая концертная программа, плюс множество сольных концертов и выступлений на малых сценах. Предполагалось, что каждая остановка составит от семи до десяти дней. Репертуар был шире, чем в нашем туре, и разнообразнее, и я слышал также о сложных комбинациях, включающих приглашенных дирижеров и солистов с островов Архипелага, причем не только с тех островов, по которым пройдет маршрут. На протяжении какой-то части пути музыкантов будет сопровождать мой друг Денн Митри, который будет совместно с ними проводить семинары и представит собственный концерт на островные темы. Меня вновь кольнуло желание самому принять участие. С Денном мы давно уже не виделись.

Единственная моя прямая связь с новым туром заключалась в том, что я должен был прочитать уезжающим торжественную прощальную лекцию. За несколько дней я начал подолгу ломать голову над тем, что и сколько мне следует сказать путешественникам о том, что они, вероятно, обнаружат по возвращении. Я до сих пор не был толком уверен, что именно со мною произошло, и даже если бы знал, то все равно не имел понятия, как это объяснить.

В тот вечер, когда состоялась лекция, я остановился, как мне казалось, на самом безопасном варианте и говорил только о музыке, рассказывал анекдоты о дирижерах, с которыми оркестрантам предстояло встречаться и работать, упоминал технические детали и акустику некоторых концертных залов, в которых будут проходить выступления и которые я уже посетил, и так далее.

Когда речь подошла к концу, я вдруг почувствовал, что обязан по крайней мере намекнуть на эффект искажения времени. Отступив от заготовленного текста, я протянул руку вниз и достал жезл.

– Вам всем уже выдали эти предметы? – провозгласил я, взмахнув жезлом так же, как некогда на моих глазах размахивал им монсеньор Акскон. На лицах многих из тех, кто сидел ближе к сцене, отразилось узнавание. – Непременно воспользуйтесь ими так, как вас инструктировали! Не забывайте об этом. Это весьма важно. Всем удачи!

Ответом был взрыв аплодисментов, который продлился, когда слушатели осознали, что на этом моя речь завершилась. Я стоял рядом с кафедрой, благодарил за аплодисменты, расточая улыбки, скромно принимал комплименты от председательствующего, но про себя думал: что за совет я только что дал? На каком опыте он основан? То был совет, которому я не следовал и сам, потому что не знал, как это сделать. Совет, о котором я ничего не знал, так как не получил разъяснений.

Пока длились аплодисменты, я поднял жезл, слегка коснувшись древком пальцев другой руки, и вновь ощутил чувство контакта, понимания, выходящего за рамки текущего момента.

На следующее утро я явился на причал в Квестиуре, посмотреть на отплытие, помахать на прощание и пожелать счастливого пути. Еще долго я стоял на бетонной пристани, после того как корабль отчалил и направился вглубь залива. Большинство родственников и друзей давно разошлись, а я все стоял. Смотрел на пароход, пересекавший гавань, пока всякий след его не исчез в студеной морской дымке, накрывающей глондский берег в утренние часы.

Мысли мои в основном были проникнуты чувством вины; я раскаивался, что мне не хватило силы предупредить уезжающих прошлым вечером, когда был шанс, но все же некая часть меня, и весьма существенная, им глубоко завидовала. Мне хотелось быть с ними на корабле.

Как же я жаждал вернуться в море! К островам, ко всем воплощенным в них грезам, чтобы исчезнуть, быть может, навсегда в смутных приливах искаженного времени, в приобретенных днях и неделях или в днях и неделях, навеки потерянных.

Группа гастролеров, отплывшая в тур по Архипелагу Грез, рассчитанный на четырнадцать недель, прибыла в Глонд-город ровно четырнадцать недель и один день спустя. Я их не ждал и не явился на причал, чтобы встретить швартующийся корабль.

29

Прошло пять лет, и я достиг возраста… какого? Считать ли мне два потерянных года? Прибавлять или вычитать их в своем календаре? Наверняка можно лишь сказать, что мне было около пятидесяти.

Я чувствовал себя в расцвете сил, если не физических, то уж во всяком случае, творческих. Обнаружив, что участники второго концертного турне по Архипелагу вернулись точно в ожидаемый срок без следов травмы утраченного времени, я был эмоционально опустошен этим известием.

И сбит с толку: был ли их субъективный опыт тем же, каким субъективно был мой? Или они каким-то образом избежали временного парадокса? Или, самый худший вариант, я вообще все придумал? Такие мысли путали и пугали меня долгое время.

Зато я смог наконец исследовать глубинный запас музыки, возникавшей в воображении, пока я путешествовал среди островов.

Я успокоился, отвернулся внутренне от своих проблем и стал размышлять о пережитом на островах. Полились воспоминания: туманные, точные и говорящие намеками. Я наконец засел за работу. Два года, последовавших за возвращением из второго турне, стали для меня одним из самых плодотворных периодов. Я написал две коротких симфонии, сюиту сонат для фортепиано, две дюжины песен, пять концертов, множество трио и камерных вещей – одна следовала за другой.

Со стороны критиков отклики были положительными, а вот широкая аудитория приносила мне смешанные чувства. Я полагал, что публика мои работы недооценивает. В худшие моменты мне казалось, что я не понят, а в лучшие – что моя музыка стала привычна и утратила новизну.

Как толковать отклик аудитории в конце концерта? Я побывал на многих вечерах, где исполнялись мои работы. Аплодисменты следовали неизменно, часто публика разражалась восторженными криками, иногда на помост летели цветы, но я всякий раз покидал концертный зал с необъяснимым ощущением душевного упадка.

При этом продажи записей неуклонно возрастали. Мои новые работы получили благоприятную прессу, хорошо продавались, а старые вещи нередко выпускали заново. Все это противоречило моим ощущениям и сбивало с толку.

Неожиданно в мою жизнь вернулся Анд Анте. Как-то утром я получил письмо по электронной почте от продавца музыкальных записей из Глонд-города, где говорилось, что, насколько он знает, я в прошлом выказывал интерес к работам «прогрессивного музыканта, работающего в направлении джаз-рок фьюжн, Анда Анте», – так вот известно ли мне, что недавно Анте выпустил новый альбом? Торговец сообщал, что закупил небольшую партию и был бы рад получить от меня заказ.

Диск прибыл с почтой через неделю. Я не открыл его сразу же, неожиданно устрашившись. Что на сей раз Анте сотворил с моей музыкой? Как мне реагировать? По размеру и форме упаковки я мог сказать, что внутри цифровая запись – в то время эта технология еще была новшеством, и я не ожидал, что она отыщется в таком дальнем уголке, как Теммил. Сам я, однако, уже купил цифровой проигрыватель, так что это не могло послужить предлогом, чтобы оттянуть прослушивание.

Услышанное меня изумило. Анте не заимствовал ничего: ни одной из моих тем и мелодий, ни единой гармонической прогрессии, ни характерных изменений темпа, ничего. Мне нипочем не полюбить ту неопределенно напоминающую джаз музыку, которую сочинял теперь и играл Анте, но, по крайней мере, теперь он работал, похоже, с оригинальными идеями. Я проиграл запись трижды, внимательно вслушиваясь в каждую дорожку, но в конце концов остался удовлетворен и даже доволен, убедившись, что беспокоиться не о чем.

Лишь на следующий день я догадался повнимательней просмотреть то, что было напечатано на бумажной обложке. Как обычно, в пластмассовом футляре имелась карточка-вкладыш, но поначалу я пропустил эту информацию из-за мелкого шрифта. Нацепив новоприобретенные очки для чтения, я взялся просматривать текст. Хотя он был составлен почитателем Анте и потому совершенно некритичен, можно было, продравшись сквозь восхваления, вычленить некоторые традиции, в которых работал Анте, узнать, кто на него повлиял, чего он хотел добиться. Несколько раз цитировались его собственные высказывания. Отвечая на чей-то вопрос, он перечислил музыкантов и композиторов, сильнее всего повлиявших на его работу, а двух-трех выделил особо. Я, конечно, знал всех упомянутых им композиторов, но при том не мог не заметить, что моего имени среди них не было.

Немного спустя Анд Анте быстро выпустил один за другим два альбома. Изумившись его плодовитостью, я заказал себе экземпляры у того же продавца. Вновь, к своему удовольствию, я обнаружил, что плагиаторская карьера Анте, по-видимому, подошла к концу; может, и навсегда. Он двинулся другим путем – его интерес к синтезу джаза с роком, судя по всему, быстро прошел и теперь он экспериментировал с более амбициозной музыкой. Один из альбомов был саундтреком к фильму, сыгранным полным оркестром; Анте дирижировал. Другой оказался сюитой из нескольких дорожек, созданной под влиянием джаза и исполненной группой из пяти инструментов. С удивлением я заметил, что мой друг Денн Митри упомянут как пианист среди исполнителей каждого трека.

30

Однажды, слушая по радио новости, я был взбудоражен кратким сообщением. Министерство национальной обороны – департамент правительства, выпускавший от имени правящей военной хунты различные инструкции, предупреждения и пропаганду, – объявляло, что 286-й батальон завершил исполнение воинского долга и военнослужащие возвращаются в город Глонд, где их будут чествовать, как героев. Они уже на борту транспортного судна и направляются домой. Сообщение, занявшее несколько секунд, было прочитано диктором без выражения и сразу же сменилось рассказом о конфликте между двумя корпорациями, который им предстояло решить в арбитражных слушаниях.

Но я успел уловить сказанное. Отметил день, когда было объявлено о возвращении военной части, и как только смог, начал о ней расспрашивать.

На протяжении всей жизни, всех проходивших лет необъяснимое отсутствие брата Джака оставалось в ней как бы фоновым звуком, зудением, вселяющим подавленность, тревогу и грусть. Я не оставлял надежды на его возвращение, но и она стала более актом веры, нежели ожиданием реального события. Прошли десятилетия с тех пор, как я его видел. Батальон Джака был 289-м, то есть стал теперь третьим в очереди по порядку номеров. Каждый год призывали и отправляли на юг, на скованные льдом поля сражений, по два-три батальона. Последовательность выдерживалась четко, демобилизация проходила в том же порядке, что и призыв.

Воюющая страна всегда полна тайн. Война против наших врагов, Файандлендского Альянса, велась и управлялась исключительно в рамках целой структуры сохранения секретности. После того как военные действия были перенесены на Зюйдмайер, не имеющий населения южный континент, в стране ввели порядок, при котором сохранялась видимость нормальной жизни. Таков был замысел, и через несколько месяцев мы научились поддерживать эту видимость.

Иногда не обращать внимания на то, что мы ведем войну, было даже легко. От обычных людей столько всего скрывали; национальная безопасность работала во многих обличьях. Всю взрослую жизнь меня, как и всех остальных, побуждали верить, будто война для меня не представляет опасности и даже не причиняет неудобства.

Конечно, за это приходилось платить свою цену, что я и обнаружил, как только начал расспрашивать о возвращении батальонов, и в особенности когда пытался выяснить хоть что-то о 289-м.

Письма, бумажные и электронные, личные визиты в министерство, к депутату парламента, за которого я голосовал, и к прочим представителям власти пропадали впустую, либо не получая ответа, либо встречая глухое сопротивление. Тот факт, что я по умолчанию остался для Джака единственным живым родственником, ничего не менял.

Между тем день прибытия 286-го батальона приближался.

Я рассудил, что если о возвращении одного из батальонов объявили по радио, то подобную информацию можно отыскать и в газетных архивах. Однажды, отправившись в Центральную библиотеку, я спросил там старые подшивки «Глондских известий» и был препровожден любезной библиотекаршей к компьютерному терминалу. Там она показала, как пользоваться программой доступа и производить поиск в архиве, а также объяснила, как сузить поиск, чтобы сфокусировать его именно на том материале, который мне нужен.

Если в те дни, когда я читал газеты, там и печатали подобные объявления, я их пропустил бы. Наверняка они были, доступные для широкой публики, но лишь чисто технически, не выделенные ни шрифтом, ни размещением. Всякий раз, когда программа находила одно из таких объявлений, оно неизменно сводилось к единственному короткому абзацу, обычно без заголовка, почти всегда находящемуся на одной полосе с тематическими объявлениями, правительственными директивами, заявками, объявлениями о банкротстве, уведомлениями и так далее.

Вскоре, однако, я выявил и скачал все объявления о возвращении батальонов за последние два-три года.

Сведения были невнятными и нередко двусмысленными. По-видимому, батальоны действительно прибывали в город Глонд или, точнее, к пристаням Квестиура по одному примерно каждые три-четыре месяца. Последовательность прибытия в целом соответствовала порядку нумерации. Обо многом, однако, умалчивалось.

За тот период, что я просмотрел, домой добрались 276-й, 280-й, 279-й, 282-й и даже 288-й, однако прибыли они именно в этой последовательности, а не по порядку номеров. Два из них при этом достигли пристани более или менее одновременно. Один, 277-й, вроде бы бесследно исчез – я нашел туманное сообщение о его «передислокации», которое ничего не проясняло. Как я уже знал, следующим ждали 286-й батальон, но ни об одном из остальных я не смог найти никаких сведений. Батальон моего брата Джака, 289-й, нигде не упоминался.

Второй визит в библиотеку, при котором я несколько изменил условия поиска, позволил установить, что иногда батальоны на поле боя вливались в сражающиеся дивизии с присвоением им новой номерной последовательности, а в других случаях их разделяли на меньшие оперативные подразделения, опять-таки с заменой номеров.

Я наткнулся также на правительственное извещение о создании справочного адреса электронной почты, чтобы родственники могли найти призывников в случае изменения идентификатора батальона.

Так что я немедленно написал по этому адресу, запросив информацию о Джаке. Ответа не последовало. Я отправил еще одно письмо, бумажное, а также сделал несколько телефонных звонков. Как и раньше, все эти попытки остались бесплодными. Я панически боялся сообщения, что Джак числится погибшим или пропавшим без вести, но даже такого ответа не получил. Надежда сохранялась, но чувство ужаса оставалось сильнее.

Наконец наступил день, когда ожидали прибытия 286-го батальона. Я приехал в город Глонд, намереваясь присутствовать при его швартовке в Квестиуре.

31

Сходя с поезда, я уже беспокоился, что опоздаю. Состав долго простоял на маленькой станции в середине маршрута, где обычно поезда вовсе не останавливались, и я видел, как там поднялись в вагоны несколько вооруженных офицеров полиции. Они прошли по составу, рассматривая пассажиров, но ничего не говоря. Наконец поезд двинулся дальше. Мы потеряли полчаса.

На центральном вокзале Глонда трое мужчин-офицеров, армейские, стояли на платформе как раз перед той дверью, из которой я выходил. Мне они показались юными, хотя, судя по знакам различия и орденским колодкам, находились в довольно высоких званиях. Бросив на них взгляд, я отвернулся и быстро прошел мимо.

– Сударь, мы полагаем, что вы – монсеньор Алесандро Сасскен.

Изумленный, но и встревоженный, я неосторожно оглянулся, тем самым явно показав, что и есть именно тот, за кого меня принимают. Тот, что заговорил, оставался на месте, глядя на меня, но двое других резко шагнули вперед, оказавшись от меня по обе стороны. Они взяли меня за предплечья.

– Пройдите с нами, сударь.

Меня повели прочь.

– Вы меня арестовываете? – спросил я как можно громче в нелепой надежде, что кто-нибудь из окружающих услышит это и сможет мне помочь.

– Вовсе нет, сударь. Вы свободны и при желании можете отправляться по своим делам.

Меня протащили за барьерчик, где проверяли билеты, который для этого станционный рабочий отпер и подержал открытым. Удерживали меня так, что упасть я не мог, но при этом едва держался на ногах. Стоило мне споткнуться, конвоиры тут же замедляли шаг, давая мне выправиться. Некоторые из прохожих пялились на происходившее, но вскоре отводили взгляды. Меня быстро протащили по вокзалу, искусно петляя в толпе, затем вверх по ступеням на улицу, вид которой был мне столь хорошо знаком по многочисленным визитам в столицу. Шел дождь.

Решительно, но не грубо меня втолкнули на заднее сиденье большого черного автомобиля, который нас поджидал с открытой дверкой и работающим двигателем. Два офицера сели по бокам от меня, а третий занял место впереди, рядом с водителем. Он сразу же повернулся на сиденье так, чтобы находиться лицом ко мне. Никто из них не отвечал на мои вопросы, однако меня вежливо попросили сохранять спокойствие, пока мы не прибудем туда, куда меня везут.

– И куда же это? – выкрикнул я.

Ответа не последовало.

Автомобиль был тяжелой, мощной машиной с окнами из толстого тонированного стекла. Вел его водитель быстро. По тяжелому буханью закрывающихся дверок я догадался, что они бронированные, пуленепробиваемые. В центре столицы автомобилей всегда было немного, водители же тех, которые все-таки находились, по-видимому, заметив наше приближение, предпочитали поскорей сдвинуться к обочине.

Ехать пришлось не так далеко: небольшое расстояние по Вокзальной улице, молниеносный рывок через открытый сквер под названием Площадь Республики, на котором проводились торжественные церемонии, а затем машина нырнула на широкий бульвар, спускавшийся к реке. Все эти места были мне знакомы. Я нередко хаживал этим же маршрутом, направляясь к студии звукозаписи, когда приезжал на поезде, чтобы там поработать.

На Площади Республики хлестал дождь, размываясь на ветровом стекле, пока мы неслись по бульвару. Затем автомобиль резко свернул с дороги в узкий проезд между двумя огромными зданиями и затормозил у боковой двери. Дождь внезапно усилился, громко забарабанив по металлической крыше и корпусу автомобиля. Я увидел, что на капоте и в узком пространстве свободной мостовой танцуют градины.

Дверку машины открыл человек, вынырнувший из здания. Он держал огромный черный зонт. Вначале из автомобиля выкарабкался один офицер, затем второй подтолкнул меня. На несколько секунд я оказался под ледяным ветром; градины, словно дротики, гремели по натянутой ткани зонта. Режущий ветер гнал завихрявшуюся воду вдоль тротуара. Три шага сквозь бурю, затем меня аккуратно препроводили внутрь.

Мы оказались в просторном коридоре, высоком и широком. С одной стороны шли окна, выходившие в проезд, а с другой – ряд закрытых дверей. Мне едва хватило времени осмотреться. Я успел заметить идущий ремонт – несколько рабочих со стремянками, защитные чехлы на мебели, запах краски или штукатурки и визг электродрелей или полировальных машин, а может быть, и того и другого. Пока я стоял несколько секунд, приходя в себя, а трое офицеров входили с улицы, отряхивая кители в тех местах, которые успели угодить под ливень, в конце коридора появилась группа по меньшей мере из пятнадцати-двадцати штатских. Их вели две женщины в военной форме. В полной тишине они вывели их в одну из боковых дверей.

Меня же провели, на сей раз менее грубо, к лифту, стоявшему с распахнутыми дверями. За нами двери закрылись, и лифт поехал вверх.

– Монсеньор Сасскен, не хотите ли привести себя в порядок?

– Для чего? – строптиво буркнул я.

Если я и пребывал в некотором беспорядке, то лишь из-за того, как меня волокли. Волосы растрепались после пробежки от автомобиля, но я обычно ношу неформальную прическу, так что это меня не беспокоило.

– Для участия во встрече, сударь, – пояснил офицер.