Градуал

Я вновь стоял к ней лицом. Графин и стакан я поставил обратно на подставку, неровно.

– Я хотел бы лишь найти брата, – сказал я и услышал, как голос предательски пищит, поднявшись куда выше обычного. Губы и горло уже опять пересохли. – Джак еще жив, мадам? Он не ранен?

– Дело обстоит именно так.

– Так где же он?

Она ничего не сказала.

Прошло столько времени с тех пор, как я вообще контактировал с Джаком, – из-за того, что со мной произошло, невозможно было точно сосчитать годы. Столь многое изменилось с момента его призыва. Семья, в которой он рос, была разрушена. Я состарился, состарился и он. Я не мог представить, что все эти годы, проведенные в армии, сделали с его личностью. Все, что я чувствовал к этому времени, – пустота, оставшаяся на его месте. Я его помнил лишь как старшего брата, впечатлительного молодого человека, которому не было двадцати. Он был искусным музыкантом – может быть, не потрясающим, но хорошим скрипачом; иногда – эмоциональным исполнителем музыки, страстным поборником справедливости. Он любил кино и книги, никогда не был физически развит, не владел активными видами деятельности. Как и мое, его детство было омрачено воздушными налетами на наши города; на него они повлияли больше, чем на меня, потому что ему дольше пришлось их терпеть.

Я не забыл его беспокойства и дурных предчувствий, когда против всех наших ожиданий он принял повестку и явился для прохождения обучения. Родители молили его скрыться. Но Джак вместо этого рассуждал об извращенном чувстве долга, об обязанности послужить делу, о том, что, проникнув в среду военных, он многое узнает, и решимость его укрепится. Он говорил, что хочет оказаться внутри, в сердце системы.

По мне, это не имело смысла, но он пытался меня убедить. Показывал мне посулы, отпечатанные на призывной повестке. Срок службы будет недолгим, боевые обязанности распределены так, чтобы свести опасность для новобранцев к минимуму, бои будут вести по преимуществу регулярные войска, а в конце его ждет почетная демобилизация. Вопреки всему, что он говорил и отстаивал в месяцы перед мобилизацией, Джак верил этим обещаниям.

Сейчас тогдашние заверения выглядели бойким враньем. Насчет короткого срока службы все было уже ясно, так что же говорить о других обещаниях, еще менее правдоподобных?

Я не мог не поглядывать мимо собеседницы на хитроумно размещенные камеры. За каждым моим движением следили и, несомненно, каждое слово записывали. Я понимал, что произойдет, если я сделаю хоть один агрессивный жест в сторону генералиссимы.

Из соседних комнат не доносилось ни звука, но ледяной дождь продолжал хлестать в окна мощными шквалами. Я видел свинцово-серое небо, пелену темных облаков, несущихся со стороны моря.

Руки мадам уже не были сложены за спиной. Теперь она позволила им свисать вдоль тела. На меня она по-прежнему не смотрела прямо. Ее непроницаемые, холодные манеры не позволяли мне заговорить. Чувствовалось, что беседа подходит к концу. Я заметил, что на поверхности письменного стола зажегся вмонтированный в нее красный огонек.

Чем закончится эта встреча? Может, я остаюсь под арестом и меня отведут в камеру? Покарают? Забреют в армию? Расстреляют как предателя? Что угодно представлялось возможным, потому что режим, возглавляемый мадам, был способен на все. Меня вновь начало трясти от ужаса перед неизвестностью и одновременно опять захотелось набраться смелости и напасть на нее. Вот в чем все дело: духу не хватает. У меня. Она считает меня никчемным. Я никогда прежде не встречал ей подобных. Телесная скованность, отсутствие жестикуляции, взгляд мимо, мертвецкое спокойствие. Горский акцент, искаженный армейскими интонациями. Я ее по-прежнему ненавидел, ненавидел сильнее, чем до встречи. Я раньше понятия не имел, какова она. Не знал, что, если встречусь с ней, она приведет меня в ужас.

Неподвижность ее позы, ожидание ею чего-то, скрытые камеры – все внушало угрозу.

– Вы сказали, что я мог уйти, мадам, – нарушил я молчание. – А могу ли я сделать это сейчас?

– Вы все еще планируете посетить гавань?

Правдивый ответ состоял в том, что мне хотелось очутиться где угодно кроме этой голой и страшной комнаты с ее безликой одноцветностью, камерами, немигающим красным огоньком. Чем дольше я здесь находился, тем больше делалась для меня угроза, даже если она заключалась лишь во вреде для психики от осознания глубины моей же ненависти. Мадам была не одна, да и не могла быть одна. Помощники, подчиненные, вооруженная охрана наверняка размещены вокруг нее, невидимые глазу, за дверьми, в нескольких шагах от места, где мы стояли.

– Насчет гавани не знаю, – ответил я, безуспешно стараясь показать голосом, будто передумал. – Сегодня я приехал в город Глонд именно за этим, но раз вы говорите, что мне запрещено, то я не пойду.

– Вы можете идти, монсеньор Сасскен. Помните, что вы заключили творческий контракт.

Она повернулась и снова прошла к столу. Там коснулась чего-то под его крышкой, и красный огонек тут же погас, а три двери распахнулись. Две позади нее и та, через которую меня ввели. Быстрым шагом вошли четверо вооруженных солдат и замерли строем у нее за спиной.

Я оглянулся. Старший офицер, сопроводивший меня сюда, уже вошел и стоял позади. Он встал по стойке «смирно» и отдал честь генералиссиме.

Это было отвратительно, чуждо, ужасно. Мне хотелось оказаться подальше. Я попятился прочь от женщины, повернувшись и направившись к двери как мог быстро, но при этом чувствовал, что колени дрожали. Колени выдавали меня; я не хотел, чтобы моя слабость была заметна. Жажда убийства все еще не вполне схлынула; я еще не закончил свое позорное отступление – фактически, бегство – а какая-то часть меня продолжала думать, что, несмотря на количество противников, на их оружие, вот только бы…

Я добрался до двери, чувствуя одновременно стыд, испуг и облегчение. Офицер торопливо подтолкнул меня и закрыл за нами дверь. Он ничего при этом не говорил. Моя папка для нот так и лежала на полке, где положили. Офицер отдал ее мне. Дверь лифта в коротком коридорчике за приемной оставалась открытой настежь. Я вошел туда сам. Стоило мне, перешагнув порог, сделать пару шагов, как офицер резко протянул руку мимо меня и нажал кнопку. Дверь моментально закрылась, в то время как он отдернул руку.

Я остался один в янтарном сиянии, исходившем от светящегося полушария в потолке кабины. Пока лифт нес меня вниз, я повернулся посмотреть на себя в одном из зеркал – и едва узнал увиденного человека. Он выглядел сжавшимся, разбитым, сокрушенным. Я скорчил себе рожу, как мы, бывает, поступаем наедине с зеркалом, и ответная гримаса показалась мне чужой, состарившейся, жалкой.

Лифт остановился автоматически, створки раздвинулись, выпустив меня в широкий коридор, где я уже был. Рабочие по-прежнему стояли на стремянках, люди деловито расхаживали туда-сюда, группа туристов столпилась перед двумя картинами, изображающими военных, а экскурсовод указывал на одну из фигур, с гордостью описывая ее регалии.

Я поспешил на улицу, стремясь поскорее убраться отсюда. Несколько мгновений спустя я уже стоял в узком проезде, где меня высадил государственный автомобиль. Мокрый снег падал на голову, кусая кожу, вызывал кислый вкус, попадая в рот, сыпался и сыпался без конца.

33

На минуту я словно потерялся. Не мог сосредоточиться. Помнится, автомобиль пересекал Площадь Республики, но в какой она стороне отсюда? Я пошел в ту сторону, откуда, как мне казалось, привез меня автомобиль, но проезд вышел на узкую боковую дорогу. Двинулся обратно, теперь резкий ветер швырял дождь прямо мне в лицо. Я чувствовал его на коже, в глазах, в горле. Незащищенные уши жалил мороз. Стылый холод подавлял и обескураживал. Всегда ненавидел такую погоду – к ней невозможно привыкнуть, даже в Глонде.

Мне удалось найти бульвар. Он был почти свободен от машин, тщеславно широк, по обе стороны выстроились огромные здания госучреждений, у входов и въездов несли охрану множество солдат. Я повернул налево и пошел как можно быстрее, а ветер, казалось, с извращенной радостью менял направление, чтобы оставаться встречным. Он рисовал причудливые узоры из волн на залитой поверхности дороги. Я шел, пригнув голову и поддернув куртку, насколько мог, чтобы прикрыть шею и уши от кусачих крупинок смерзшегося снега.

Почему-то вышло, что я опять пошел не в ту сторону и Площадь Республики так и не нашел, зато испытал облегчение, оказавшись в знакомой части города, хотя так толком и не понял, каким образом туда попал. Я знал одно маленькое кафе на боковой улице, так что направился прямо туда и, дрожа, нырнул внутрь. Одежда промокла. Еще несколько посетителей уже сидели в успокоительно тесном и жарком зальчике. Я взял большую чашку чаю и отнес к окну, где стоял электронагреватель. Стекло сплошь запотело. Сев на свободное место, я постепенно начал приходить в себя.

О генералиссиме я старался не думать, но она упорно лезла в мои мысли. Теперь, покинув то здание, я понял, что навязчивая идея напасть на нее была бессмысленной, если не сказать хуже. Я был физически слаб, нетренирован и от рождения не склонен к насилию. Не имел даже представления, как стукнуть кого-то по руке. Нападение на мадам оказалось бы катастрофой во всех смыслах.

Может быть, она никогда и не узнает, как ее защищает страх перед ней. С другой стороны, скорей всего, она знает, и потому так себя и ведет, манипулируя окружающими.

Я раскрыл конверт, отсыревший от дождя. Извлек зажим с бумагами. В нем, как и говорила генералиссима, оказался контракт на выполнение задания – множество распечатанных страниц, содержащих условия, гарантии, кары за нарушения, средства возмещения издержек.

Ниже обнаружилось то, что для меня было еще хуже: описание музыки, которую от меня рассчитывали получить. Я просмотрел эти требования лишь частично, внутренне сжавшись. Такой документ мог составить лишь комитет, и притом комитет из немузыкантов. Своего рода фантастический перечень пожеланий, состоящий из всевозможных музыкальных клише, плохих и хороших, модных и архаичных, серьезных и легкомысленных. Не будь этот список столь демонстративно серьезным, столь целенаправленно помпезным, не будь подкреплен столь ощутимой, хоть и неявной угрозой, он был бы смехотворен.

Любая попытка исполнить этот наказ хотя бы частично уничтожит мою репутацию композитора навсегда.

Еще в конверте имелась моя старая фотография, где я был снят вместе с Алинной. Мы держались за руки и улыбались в камеру. Я хорошо помнил этот момент на свадьбе друга, в радостный день, полный неведения о будущем. Где раздобыли снимок эти люди?

Еще ниже лежала копия листочка, который мне зачитала генералиссима, ее моральные требования: избегать иронии, критики, тонкостей и так далее.

И банковский чек.

Я достал его, быстро убедился, что он означает именно то, что я и думал, и сунул обратно в конверт, подальше от чужих глаз. Эта вещь была не из тех, которые я хотел бы демонстрировать кому-нибудь в этом скромном кафе. Тридцать тысяч гульденов – целое состояние, достаточно денег, по всей вероятности, чтобы хватило мне на остаток жизни. Не то что я мог бы игнорировать. Равным образом я не мог его и принять из-за условий, которыми он был обставлен. Тошнотворная сумма – из-за того искушения, которое представляла, из-за всего, с чем была связана.

Все сводилось к одному: если я останусь в Эрресте, вообще в Глонде, мне конец. Я стану государственной принадлежностью, потеряю всякую самостоятельность как художник и человек. Я меченый. О моей жизни известно все. Они даже питали какие-то подозрения насчет Дианме! Я угодил в тиски людей, к которым питал омерзение и страх больший, чем перед кем-либо на свете.

Сидя там в постепенно сохнущей одежде, перед остывающим чаем, я понял, что у меня осталась единственная возможность свободы. Я должен бежать. Спрятаться. Найти безопасное место.

Допив чай, я завернулся поплотнее в куртку и вышел наружу. Дождь окончательно сменился густым снегом. Хотя стало холодней, зато по крайней мере не приходилось мокнуть.

Я пошел в банк, показал чек, и он был принят без комментариев. Я попросил, чтобы деньги перевели на мой уже существующий счет. Трансакция была заурядная, и даже сумма, похоже, не произвела никакого впечатления на проводившего ее клерка. Он сказал, что я получу доступ к деньгам спустя два рабочих дня. Я вернулся обратно в непогоду.

Станция метро находилась в двухстах метрах, и я поспешил туда. В кассовом зале я потопал ногами и потряс руками, сбрасывая с себя хлопья снега. От платформ внизу шел ободряющий поток теплого воздуха, несший запал электрических поездов, который невозможно с чем-либо спутать.

Все было здесь знакомым и реальным. Уж не вообразил ли я себе этот разговор с женщиной, правившей страной? Все случилось меньше часа назад, а уже казалось страшной выдумкой. Зал терминалов, где я стоял, был полон народа. Некоторые, как и я, прятались от непогоды, другие просто шли, направляясь на платформы внизу. С каждым порывом теплого воздуха из тоннелей на эскалаторе поднимались люди, приехавшие на поездах, и им приходилось проталкиваться сквозь густую толпу в билетном зале.

Оттуда, где я стоял, через головы соседей мне была видна улица – снегопад все усиливался, превращаясь в настоящую вьюгу. Такую погоду я хорошо знал, как, вероятно, и все остальные, кто был стиснут вместе со мной в кассовом зале: подобный снег, сухой и рассыпчатый, принесенный слишком холодным воздухом, чтобы растаять, мог продолжаться не один день.

Вновь я задумался, отказываться ли мне от запланированного похода в гавань – может быть, транспорт с войсками уже причалил? Я понимал, что ожидание на унылой и бесприютной пристани в такую погоду будет неприятным. Еще я знал, что снегопады вроде нынешнего нередко нарушают хождение наземных поездов, на которых мне предстоит добираться домой. Я стал склоняться к мысли, что стоит уехать и попытаться попасть домой, пока пурга совсем уж не разыгралась.

Я спустился к платформам. Если повернуть вправо от подножия эскалатора, любой поезд с этой стороны через две остановки доставит меня к вокзалу. Если поехать в другую сторону, можно добраться до станции метро в Квестиуре, расположенную недалеко от пристани, куда, вероятно, причалит транспорт.

Я еще немного поколебался, а потом слева подошел поезд и я, повинуясь мгновенному побуждению, повернул туда и сел на него.

34

Десять минут спустя я оказался на продутой ветром пристани, снег вокруг упорно валил и там, где из земли хоть что-то торчало, начал уже собираться в сугробы. Я знал, что меньше чем через час снег станет таким глубоким, что по нему трудно будет идти, а вскоре после этого наземные поезда начнут задерживать и отменять.

Не обнаружив ни следа корабля, ни пришвартованного, ни маневрирующего в бухте, я как можно быстрей двинулся на следующую пристань, пригибая лицо от снега. Стоило мне вынырнуть из-за опоры огромного рельсового крана, как я увидел большое темное судно, уже завершившее швартовку. Никакого названия или идентификационного номера не было видно. С борта на причал переброшено двое крытых сходней.

Десятки молодых людей текли по сходням вниз, клацая сапогами в гулком пространстве. Они появлялись наружу вереницей, сразу ныряя в снежный вихрь. Группы солдат в форме стояли у каждых сходней, быстро обхлопывая новоприбывших, стоило тем ступить на причал. Каждому приходилось поднять руки и повернуться на полный оборот. Затем его пропускали сквозь воротца металлодетектора. Пройдя эту процедуру, молодые люди опускали головы и, оскальзываясь, шли по обледеневшей пристани к расположенному напротив зданию без окон. Ни на одном не было формы – ни полевой, ни строевой. Большинство были одеты в простые куртки или шерстяные свитера, с обычными гражданскими штанами или брюками, и ни на одном не было шляпы.

Никто не остановил меня, пока я шел по причалу. Я направлялся к ближайшим из двух сходней, глядя на то, как люди продолжают с глухим топотом спускаться с корабля.

Оказавшись поблизости, я увидел, что все они куда моложе, чем мне показалось сначала, – юнцы, юноши, молодые люди. Не будь они со всей очевидностью военнослужащими, вернувшимися с боевых действий, я бы назвал большинство из них мальчишками.

Пригнув голову от ветра, я подошел к группе солдат, поджидавших у сходней.

– Это 286-й батальон? – прокричал я сквозь шумы корабля, пристани, сквозь вой ветра и топот ног молодых солдат. Снежинки залетели мне в рот, и я, выплюнув их, помотал головой.

Один из солдат меня услышал и полуобернулся. На его верхнюю губу и брови налип снег. Лицо его посерело и стало невыразительным от холода и работы, которую ему приходилось выполнять. Он ткнул пальцем в сторону стоявшего рядом с ним переносного флагштока: наверху развевался военный штандарт, частично заляпанный старой грязью и свежим снегом. На желтом, некогда ярко-желтом фоне я смог разобрать белые вышитые цифры «286».

– Это солдаты? – спросил я, чувствуя себя глупо, оттого что вынужден задать этот вопрос. Молодые люди тянулись мимо меня, не поднимая взглядов и пытаясь защитить глаза и головы от вихрящихся снежных хлопьев.

– Здесь с ними говорить нельзя, – сказал солдат. – Если вы отец, то можете встретиться с вашим сыном в приемном зале, там для этого все устроено. Женский состав демобилизованных из 286-го прибудет завтра.

Он показал на серое бетонное здание позади пристани. Потом нетерпеливо отвернулся от меня, выкрикнул приказ следующему в очереди молодому человеку и грубо обыскал его.

35

Мне следовало покинуть Глонд как можно скорее. Единственным открытым мне местом, да и единственным, куда я хотел бы попасть, может быть, навсегда, был Архипелаг Грез.

Хотя той ночью мне удалось вернуться домой без особых проблем, после этого я не мог покинуть квартиру из-за снегопада больше недели. После встречи с генералиссимой я по-прежнему находился в состоянии мании преследования, но успокаивал взбудораженный мозг музыкой. Я любил свой рояль, скрипка казалась мне продолжением собственной души, и я много лет проводил периоды зимней изоляции, упражняясь, разучивая новые пьесы, а когда получалось, то писал собственные. Как и большинство глондцев, я держал в квартире в зимние месяцы запас пищи, и дом всегда хорошо обогревался.

Я чувствовал, что нахожусь под угрозой. Я положил в банк много тысяч гульденов, выданных мне режимом, и не собирался возвращать деньги или отрабатывать их так, как предполагалось. Поначалу я все время боялся, что за мной ведут наблюдение или слежку, но запершая меня дома погода принесла заодно ощущение безопасности, может быть ложное, но в любом случае успокоительное. Ни один агент тайной полиции не явился ко мне домой посреди ночи. Ничего зловещего не находилось и в почте. Телефон и Интернет не беспокоили. Никто не въехал ни в одну из квартир нашего здания. Время шло. Чувство страха постепенно притуплялось. Я смог наконец спать каждую ночь, не просыпаясь. Казалось, жизнь снова становится размеренной и понятной, но ложное спокойствие меня не обманывало.

Моя решимость покинуть Глонд лишь укрепилась. Я стал планировать, как избавиться от части моего имущества и приготовиться к решительной перемене жизни.

Раз уж я решился бежать, то денег, полученных от генералиссимы, не мог себе позволить потерять. На это ушло много времени, но в конце концов мне удалось перевести большую их часть на мьюрисийский счет. Мой друг Денн Митри, ничего не знавший о том, как досталось мне состояние, помог это устроить.

Я реализовал и другие планы. Избавился от большей части имущества, но квартиру в конце концов решил оставить за собой. Я договорился с банком, что счета будут оплачиваться, что бы ни случилось. Урок пошел впрок, и остаток денег хунты я отложил именно для этой долгосрочной цели.

В зимней хмури я едва мог различить прибрежные острова. Часто я сидел у окна и смотрел в море, ожидая какого-нибудь знака.

С наступлением весны я был готов.

36

Теплая погода рано приходит на остров Мьюриси. Наконец я был здесь, отбросив старую жизнь, и передо мной лежала новая.

Побег состоялся, стремления исполнились, но я не был исполнен надежды. Я тревожился обо всем и обо всех, кого оставил позади. Я скучал по своей квартире и виду из ее окна, хотя обменял узкий вид с тремя островами на реальность, где их были сотни тысяч. Бросил рояль, на котором играл и сочинял столько лет, и то была тяжкая, истинная боль. Я все еще скучал по Алинне, хоть и знал, что потерял ее навсегда. К тому же, несмотря на мое негативное отношение к Глонду и пережитые там неприятности, он оставался местом, где я родился. Он находился в политической стагнации, которой я не видел конца. Военный переворот произошел примерно во время моего рождения, так что я не знал в Глонде другого правительства или общества. Хотя оно было репрессивным и отвратительным, хунта по крайней мере принесла некую стабильность; предшествовавшая ей либеральная республика общепризнанно была капиталистической, упадочной и коррумпированной. Так говорилось в исторических книгах, отражавших взгляд хунты на исторические события. Настоящую правду о прошлом выяснить было почти невозможно, но какой бы она ни была, на эмоциональном уровне это не составляло разницы. Глонд всегда останется моей родиной. А хунта не может держаться вечно.

Но теперь я находился в четверти мира оттуда, в постоянном тепле. Меня ласкал целительный морской ветерок, я тонул в ароматах роскошных цветов, нежился в тени загадочных огромных деревьев и узнавал современные способы, изобретенные благожелательным правительством, для смягчения древних феодальных островных законов.

В этих расслабляющих обстоятельствах сам я расслабиться никак не мог. Политические отношения между островами и Глондом были как минимум двойственными. В Глонде их не раскрывали общественности и никак не обсуждали, а на Мьюриси я был новичком и не умел еще читать между строк в материалах местных газет. Официально с точки зрения глондской хунты острова по-прежнему не существовали, хотя я и знал по опыту, что определенные культурные и спортивные связи уже поддерживаются. Корабли глондских вооруженных сил постоянно пересекали воды Срединного моря, и их присутствие было хорошо ощутимо, а на Мьюриси перемещавшиеся туда-сюда военные ходили в увольнительные и развлекались.

По всем этим причинам я поначалу не чувствовал себя в безопасности. Я превратился в беженца и долгое время после прибытия почти ожидал, что меня вот-вот схватят офицеры с севера, работающие здесь под прикрытием. Добравшись до Мьюриси, я подыскал небольшой и довольно ветхий пансион на окраине города и старался жить там как можно неприметнее. Хуже всего были первые несколько дней. Я почти не выходил из комнаты, но постепенно начал проникаться беззаботной атмосферой этого места. Хотя полностью я так и не отбросил настороженность, но неделю спустя уже начал надеяться, что, может быть, все-таки нахожусь в безопасности от того, что у генералиссимы считалось правосудием.

По мере того как дни складывались в недели, я начал расслабляться. Островом я был очарован. Да и кто не был бы, после того как столько лет сносил угрюмость моей родной страны?

Столица Мьюриси была крупнейшим городом Архипелага, здесь жило более двух миллионов человек, и городской центр в определенные часы становился оживленным, людным и шумным местом. Остров Мьюриси был так велик, что превосходил вместе взятые территории Глонда и Файандленда, то есть двух величайших стран северного континента, и при этом, будучи ориентирован на развитие промышленности и технологий, в то же время соблюдал обширные и продуманные экологические правила.

Значительная часть острова оставалась необитаемой из-за огромного горного хребта в центре, а бо`льшая часть окружавшей хребет холмистой территории была объявлена уникальной природной зоной. Склоны холмов почти сплошь покрывали леса, характерные для умеренных и субтропических зон. С восточной стороны к берегу примыкали обширные болота и заливные луга. Никакие дороги или иные пути не пересекали центр острова; никакая застройка не допускалась ни в самом центре, ни в окрестностях; добыча ископаемых, фермерство, рубка леса и все виды промышленной деятельности также были запрещены. Даже самолетам не позволялось пролетать над этими землями. Попасть туда можно было лишь пешком, и даже тогда приходилось держаться специально выделенных зон. Мьюриси был царством дикой природы, его считали последним в мире приютом неразрушенной экологии.

Небольшие городки и прочие поселения располагались большей частью вдоль побережья, тяготея к южному и западному берегам. Все крупные порты соединял паромный транспорт и сеть железных дорог. Мьюриси был общепризнанным узлом межостровной системы паромов, ходивших по всему Архипелагу, – количество островов и островных групп, до которых здесь можно было заказать билеты, ошеломляло.

Я пока не готов был покидать Мьюриси, поэтому попытался найти себе занятие на период акклиматизации. Трудно было сосредоточиться на той музыке, которую я теперь все более начинал рассматривать как скупую и отвлеченно-теоретическую, особенно повсеместно сталкиваясь с веселыми, романтичными народными островными мелодиями. Жители островов тоже знали классику и великих мастеров со всего света, но музыка, которую они сами играли, пели и слушали, была прямо противоположна всему, что я писал почти всю жизнь.

Я осознал, что благодаря этому начинаю понимать, что делал с моей музыкой Анд Анте, превращавший ее в поп-музыку, в рок, в некую разновидность джаза. Понимать и постепенно приспосабливаться, изменяя и приспосабливая свои взгляды. Мне нравилось это ощущение, хотя эмоционально я разрывался пополам; напряжение между моим прошлым и вероятным будущим все росло.

А тем временем я купался в теплом воздухе, наслаждался ежедневным ощущением солнечного света на коже, восхищался небрежной добросердечной любезностью мьюрисийцев и чтил их счастливую родину. Здешний беспечный образ жизни скоро меня окончательно покорил. Я охотно бы здесь и окончил свое путешествие. Денег мне хватало, чтобы жить, где пожелаю; я мог бы найти подходящую квартиру на привлекательном участке побережья, поселиться и проработать там весь остаток жизни.

Не Мьюриси, однако, был тем местом, где мне хотелось бы оказаться. Я знал, что мне придется двигаться дальше, но даже во время относительно короткого путешествия сюда из Глонда во время моего бегства я успел получить напоминание о загадочных правилах путешествия по островам.

37

Наихудшим при побеге из Глонда был постоянный страх попасться, потому что с практической стороны все устроилось довольно просто. Денн Митри рассказывал, что сам он прибыл в Глонд через остров Ристор, расположенный близ глондского побережья, но у самой его западной оконечности. Той части Глонда я совершенно не знал – малонаселенные земледельческие равнины. Это была также часть страны, наиболее удаленная от границы с Файандлендом, так что режим безопасности там выдерживался не столь напоказ, как в иных местах. Хотя сам Денн приехал с официального разрешения, он говорил, что знает о существовании неупорядоченной торговли между населением Ристора и материком. Частные суденышки нередко перемещались туда-сюда, совершенно нелегально, но не имея никаких неприятностей со стороны глондских властей. Множество предметов роскоши по пути к безымянным покупателям в Глонд-городе проходили через Ристор.

Когда время настало, я упаковал сумки, отправился на вокзал, в столице пересел на другой поезд и через пять часов оказался на противоположном конце страны, в крошечном порту, называвшемся Плегг. Деньги для меня не были теперь проблемой, и на следующую ночь я оплатил тайную переправу на Ристор. Пришлось вытерпеть трехчасовой путь в открытой лодке, зато меня доставили в маленькую гавань на южном берегу Ристора. На другой день там же делал краткую остановку один из больших межостровных паромов. Я сел на него, и когда тот причалил в главном городе острова Ристоре-Параллельном, сошел на берег вместе с другими пассажирами.

Я покинул борт одним из последних, так что пришлось ждать перед зданием ристорской службы Приема под моросящим дождем. Процесс уже казался знакомым. Как я заметил, здесь, рядом с материком, тоже околачивалась у входа группа молодых людей наподобие тех, что мне встречались во время путешествия. Их было пятеро. В отличие от других, попадавшихся в более теплых зонах, эти были одеты в теплые дутые куртки или неуклюжие дождевики. На всех были шапки или капюшоны. Двое имели при себе ножи вроде тех, какие я уже видел. Они почти не смотрели на нас, пока мы, переставляя багаж, потихоньку приближались к зданию Приема.

Потом одна из молодых женщин отделилась от группы и направилась прямо ко мне. На ней был пуховик, потемневший от дождя. Затянувшая причал водяная пыль оседала бусинками влаги на грязной шапочке, плотно обтянувшей ее макушку. К запястью был подвешен нож на серебряной цепочке.

– Вы собираетесь остаться на Ристоре? – осведомилась она без вступлений.

– Нет, я проездом.

Денн предложил примерный маршрут до Мьюриси, но у меня еще не было случая купить билеты.

– На Каллок? На Ганнтен?

– Для чего вы спрашиваете?

– Я могу вам помочь, – ответила она. – Значит, на Каллок? А потом на Мьюриси?

– Да, Каллок будет следующим пунктом.

– А потом другие острова и Мьюриси? Не хотите ли купить один вот из этих? Сотня талеров.

Быстрым движением она извлекла что-то из внутреннего кармана; при этом нож, висевший на запястье, подпрыгнул. Предмет, который она достала, был деревянным жезлом.

– Мне такой не нужен, – сказал я. – У меня уже есть.

– Дайте посмотреть.