Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды

Риса(неободранного) – 662 400.

Джугары (сорго) и проса – 1 333 560.

Предположим, что все это съедается на месте. Полагая в Наманганском уезде около 100 000 душ, получим на каждую в год:

Пшеницы – 16,6 пуда.

Риса – 6,6.

Джугары и др. – 13,3.

Принимая же во внимание, что здесь, так же как и повсюду, распределение жизненных продуктов наравне с другим имуществом далеко не равномерное, мы необходимо должны прийти к заключению о существовании таких бедняков, скудное питание которых, несомненно, ниже только что приведенных нами норм. Мы их действительно и находим. Так, например, в кишлаке Яны-Курган (Наманганского уезда) мы знали сарта, который целую зиму, три месяца, прожил с женою и малолетним сыном на 56 пудах пшеницы, питаясь изо дня в день аталей.

Примеров этого рода можно было бы привести очень много, но это совершенно лишнее, ибо читатель сам, и с достаточной точностью, может составить себе представление о питании того люда, который зарабатывает в неделю от 40 к. до 1 р. 20 к. включительно.

В качестве иллюстрации ко всему сказанному о туземном питании могут служить несколько слов о питании дворовых собак, которые в этом отношении не имеют ничего общего с собаками не только России, но даже, может быть, и целого света. Остатки пищи, куски хлеба и пр. собаки получают здесь в очень редких, почти исключительных случаях, а потому принуждены сами снискивать себе дневное пропитание. Если сарт и бросает собаке кость, то он предварительно и очень тщательно не только обгладывает ее снаружи, но даже разбивает и высасывает содержащийся в ней жир. Только в таком тщательно очищенном виде косточка попадает к собаке. Надо ли говорить о том, что она бросается на нее с жадностью, но что она выжимает из этой косточки, нам положительно неизвестно; мы знаем только, что мелкие кости она дробит своими зубами и глотает.

Однажды сарт, видевший как мы кормили собаку молоком, был положительно возмущен нашим проступком. Во-первых, говорил он, такого дорогого продукта, как молоко, давать собаке не следует, грешно, а во-вторых, у собаки от молока глаза лопнут и вытекут. Сарт не дает собаке пищи частью по исконной привычке, а частью потому, что ему и давать-то ей нечего; но он таким объяснением не довольствуется; он хочет окончательно выгородить себя и говорит, что от молока у собаки глаза лопнут и вытекут. Откуда он это взял, кто его знает, но дело в том, что взял откуда-то и трактует; трактует в течение многих лет и в тоне столь поучительном, что сам наконец уверовал и других всех уверил. Так никто собаке молока и не дает.

Наподобие того, как обгладывается кость, блюдо или чашка от палау или другого кушанья тщательно вытираются левым краем скрюченного указательного пальца правой руки, а иногда даже и просто вылизываются языком.

Таким образом, сартовская собака всегда живет голодом, но голод, как известно, не тетка, научит пироги есть. Сартовскую собаку пироги есть он не научил, но зато в совершенстве приспособил ее к поеданию фруктов, початков кукурузы и даже человеческих экскрементов. Здесь не только не редкость поедание собаками опавшего с деревьев урюка, но даже наблюдались случаи, когда собака вскарабкивается на тутовое дерево и ест ягоды. Мы боимся, что нам не поверят, но мы можем указать даже и на кишлаки, где эти случаи повторяются наиболее часто; это горные или, вернее, предгорные кишлаки Чустского уезда, в которых тутовые деревья разводятся главным образом для сбора с них ягод, идущих на приготовление патоки-ширны (или шинны) и тут-талкана, нечто вроде тутового толокна.

На полях, удаленных от селений, кукурузу приходится окара-уливать от диких свиней, а в кишлаках не знают, что делать с собаками, многочисленными и истребляющими молодые початки кукурузы, разводимой на огородах.

В киргизских аулах, где никаких отхожих мест не имеется, поражает полное отсутствие человеческих экскрементов, пожираемых собаками.

Женщина, ее характер, привычки, знания и поведение в отношении окружающих

В общем характер туземной женщины следует назвать живым и в высшей степени веселым; горе, тоска постигают, конечно, время от времени и ее, но она никогда не поддается им подолгу. Даже при самых крутых материальных и нравственных обстоятельствах жизни она никогда не прочь поболтать, посмеяться, спеть песню, которую, особенно в молодые годы, она напевает и мурлычет чуть не постоянно. Правда, что иногда она напускает на себя слезливость, но слезливость эта, всегда напускная, деланая, проявляется ею в тех только случаях, когда может так или иначе служить орудием достижения той или другой цели.

Все движения ее быстры, иногда даже порывисты, но никогда почти они не бывают угловаты. С самого раннего возраста девочка следит уже за своими движениями, стараясь придать им оттенок условной, местной комильфотности[426]. Оттого большая часть не только движений, но даже и всего поведения женщины далеко не просты и не естественны. Она любит, например, ходить скоро, но приличие, зиждущееся на основах религии, запрещает ей сильно выдвигать при ходьбе ноги, размахивать руками и пр. (Коран. Глава 24. Ст. 31). Оттого и самая походка ее приняла совершенно особый, ей только свойственный характер. Она быстро перебирает ногами, делая маленькие шаги, причем не только руки, но даже голова и плечи остаются почти совсем относительно неподвижными. Отпечаток такой же сдержанности лег на многие проявления и ее нравственного я. Не только женщина, но даже и девочка лет 10–12, получив, например, подарок, приводящий ее в действительности в полный восторг, никогда и ничем это не выкажет; очень часто она даже и не поблагодарит за него. Последнее она сделает тогда только, когда подарок этот играет роль милостыни или материальной помощи. Если это платье, обувь или украшение, то самое большее, что она позволяет себе сделать, это надеть их сейчас же, чем дает понять, что подарок ей нравится. (То же принято и у мужчин). Если подаренную вещь надеть нельзя, то она ограничивается тем, что показывает ее окружающим, причем нередко сопровождает это таким жестом руки и такой улыбкой, уменью состроить которую позавидовала бы, может быть, не одна из наших наизавзятейших кокеток. По этому поводу заметим, что у многих сартовских женщин и девушек уменье выражать свои впечатления движениями губ и бровей доводится иногда до высокой степени совершенства. Желая, например, сделать вопрос, она молча чуть-чуть приподымает брови кверху и делает это так ловко, что действительно всякий другой вопрос с ее стороны становится вполне лишним, так как лицо ее само по cебе в совершенстве изображает знак вопросительный.

Так же почти, как к радости, она относится и к горю; последнее способно ошарашить и одурить ее, но очень ненадолго. Крайне редки случаи, как между женщинами, так ровно и между мужчинами, когда горе давит и изводит человека в течение большого промежутка времени. Весьма возможно, что после той или другой катастрофы женщина долго еще будет плакаться и причитать в среде своих подруг и знакомых, но это будет причитанье с вытьем без слез, причитанье деланое, а не то горе, которое не дает человеку думать ни о чем другом кроме него самого, этого горя, неотступно идущего за своим клиентом всюду и не дающего ему подчас даже и спать. Только в одном случае сартянка дает кажущуюся волю своим кажущимся чувствам – это при оплакивании покойника. Но и тут, даже, пожалуй, более чем в других случаях, – и рванье на себе волос, и царапанье лица, и самый неистовый, нечеловеческий вой – не более как обычная, бытовая комедия, не проделать которую нельзя так же, как нельзя не поголосить при выходе замуж. Даже и здесь, при оплакивании покойника, никогда почти вы не увидите убитого горем лица и тихих слез; это, впрочем, станет для читателя более понятным ниже, когда он увидит, что здесь родственные узы, в нравственном значении этого слова, если не отсутствуют совсем, то, по крайней мере, очень слабы.

Крайне редко приходилось и приходится видеть туземную женщину плачущей. Прихлопнет ее какая-нибудь беда, придет она советоваться или просить помощи, много-много, если несколько слезинок навернется, зато голосить и выть будет с утра до ночи. Не плачет она и в том случае, когда бьет ее муж; она или голосит без слез и причитает, или ругается; даже самое причитанье и то скорей отзывается озлоблением, досадой, чем слезами.

Одною из наиболее характерных, отличительных черт туземной женщины является болтливость и крайняя общительность, тесно связанная со способностью быстро осваиваться во всякой обстановке и с привычкою называть все своими именами.

Что касается последнего, то все без исключения как части тела, так равно и органические отправления называются большинством их обычно народными именами. Термины же смягченные и по большей части метафорические употребляются лишь в наиболее изысканном обществе, соприкасающемся так или иначе с литературой.

Для сартянки просидеть несколько часов одной, молча, хотя бы и за работой – муки Тантала[427]; это положительно вне ее сил, поэтому, если ее не окружают дети-подростки, с которыми можно переброситься словечком, она поджидает сначала, не придет ли кто ее навестить, и если никто не является, то сама уходит из дому хоть на четверть часа, хоть на пять минут, проведать ближайшую соседку, поболтать с ней и посплетничать. Таким образом, женщина очень редко бывает одна; или у нее сидит кто-либо из знакомых, или она сама уходит из дому. Если она отправляется надолго, то иногда забирает с собой свою работу, гораздо чаще, придя к одной из своих знакомых, она помогает там шить, прясть нитки, очищать и перебивать вату и др. Очень часто с этой последней целью знакомые созываются на посиделки или на помочь. Идут всегда очень охотно, так как, во-первых, такие приглашения делаются по большей части людьми сравнительно состоятельными, а потому всегда можно рассчитывать на угощенье в виде палау, лепешек и чая, а во-вторых, можно досыта наговориться, наслушаться всякой всячины, не исключая и сплетен новейшего приготовления, попеть песни, поколотить в бубен и пр. Раз только соберется несколько женщин, говор почти не умолкает; идут бесконечные рассказы о всех новейших происшествиях вроде свадеб, ссор с мужьями, разводов, похождений с любовниками и пр., разговор идет вперемежку с пословицами, поговорками, прибаутками, а нередко даже со сказками и анекдотами игривого содержания, до которых все без исключения большие охотницы. Умение найтись в разговоре, удачно ответить на вопрос или замечание, заговорить свою собеседницу считается достоинством; к такой женщине относятся с некоторой боязнью, тем более что она обыкновенно никогда не упускает случая осмеять и позлословить, особенно если та, на которую направлены эти насмешки, не найдется ответить тем же[428].

Не раз нам приходилось встречать женщин, поражавших нас уменьем не только складно говорить, но и в высшей степени искусно излагать свои мысли, в смысле уменья вести речь настолько же красиво, насколько и последовательно. В большинстве случаев это жены ханских служилых людей, много видавшие на своем веку и сталкивавшиеся с самыми различными сторонами и явлениями туземной жизни.

Благодаря крайней общительности и привычке не видеть в явлениях своей семейной жизни тайны, которую нужно скрывать, сора, которого не следует выносить из избы, незнакомые, в первый раз видящие друг друга женщины в самом непродолжительном времени, через полтора-два часа, чувствуют себя давно знакомыми. При проявлении взаимной симпатии, одной такой встречи достаточно для того, чтобы они называли друг друга ур-так, приятельница, товарка.

Помимо таких случаев и происшествий, как смерть, поминки, свадьбы, разводы и пр., наиболее излюбленными темами женских разговоров являются: ссоры с мужьями, сообщения о беременности и числе детей, о давности и характере последних менструаций и, наконец, даже о подробностях сожительства с мужьями.

В последнем случае обыкновенно спрашивают: «Давно ли вы совершали омовение?» Говорить на ты не принято даже и между самыми близкими знакомыми как в высших, так равно и в низших слоях общества.

Домашний сор, тщательное припрятывание которого от посторонних взглядов регламентируется русским домостроем, здесь, наоборот, выносится на улицу, и одинаково как женщиной, так и мужчиной. Оттого, несмотря на кажущуюся замкнутость женщины, на скрывание ее от посторонних глаз и хождение под чимбетом и паранджи, жизнь данной семьи не только никогда не является секретом для соседей и знакомых, но, наоборот, вполне известна им во всех не только материальных, но даже и в нравственных подробностях. Очень часто случается, что вслед за оскорблением или побоями, нанесенными мужем, жена кричит: «Вай-дод!» («караул»). Каждый, услыхавший этот крик, не только может, но даже обязан войти во двор и сделать возможное для примирения. Роль примирителя считается священной; примирение враждующих – одно из тех душеспасительных дел, за которые воздается в будущей жизни, а потому от роли этой никто никогда не отказывается[429].

Привычка или, вернее, практика такого оглашения своей семейной жизни является для туземной женщины щитом, хранящим ее от тирании мужа; несмотря на те права, которыми снабжают последнего и религия, и обычное право, тирания мужа здесь, в сущности, гораздо меньше, чем в Европе; здесь он может проявлять ее в том только случае, если материальные условия лишают женщину возможности воспользоваться при надобности ее правом на развод; ниже, ознакомясь с последним, читатель увидит, что в некоторых, по крайней мере, отношениях положение мусульманской женщины лучше, а круг ее личных прав неизмеримо шире, чем у женщины европейских народов. Подробнее мы будем говорить об этом ниже, а теперь вернемся к болтливости туземной женщины, свойственной ей столько же, сколько и любовь злословить, сплетничать и пикироваться, развитая в ней, женщине, несравненно более, чем в мужчине.

Гостья, считающая себя по общественному положению выше хозяйки, никогда не стесняется сделать ей то или другое замечание относительно чистоты в комнате и пр.; в большинстве случаев говорится это, конечно, намеками, но с очевидным желанием кольнуть, и кольнуть как можно больнее. Если в обществе окажется деревенская баба и злоязычная горожанка, то первая обыкновенно бывает в буквальном смысле слова заклевана. При ней начнутся рассказы о том, как грязно живут в кишлаках, как редко там едят палау, как неизящно выражаются и т. д.

Отсюда и вследствие врожденной у туземной женщины вспыльчивости ссоры происходят на каждом шагу, а изредка случается даже, что ссора, начавшаяся пикировкой и препирательством, кончается чуть не дракой. Что же касается до обещания поколотить ту или другую из недавних приятельниц или произвести некоторые изменения в ее прическе, то это случается слышать даже более чем часто.

Насколько сартянка любит пикироваться, злословить и сплетничать, настолько же, если не больше, она боится насмешек и пересудов. Отнюдь не скрывая обстоятельств своей домашней жизни и своих отношений как к мужу, так равно и к другим членам своей семьи, она всегда избегает говорить о себе лично, боясь чем-либо себя скомпрометировать. Известная любительница веселой жизни и всяческих похождений, держащая себя с мужчинами более чем развязно, при женщинах корчит из себя такую святошу, заподозрить которую решится не всякий, даже и многоопытный человек. Передавая вам всевозможные интимные похождения ее знакомых и приятельниц, она ни за что не скажет о себе самой, ни за что не признается даже и подруге в том, что имеет любовника. И если вы захотите навести справки об ее собственном поведении, вы необходимо должны будете обратиться к одной из ее приятельниц.

Лгут, льстят и преувеличивают так часто и по столь разнообразным поводам, что мало-помалу получаешь привычку никому не верить на слово или, по крайней мере, относиться ко всем сообщениям с крайней осторожностью.

Совершенно такими же наклонностями отличается и сарт. Прошлое приучило его говорить правду тогда только, когда он вполне уверен, что правда эта ему будет выгодна; в противном случае, даже если бы это было сомнение только, при котором далеко еще неизвестно, может ли или не может это быть выгодным или хотя бы безразличным, он или уклоняется от ответа, или врет и, конечно, не всегда удачно. В 1879 году администрации понадобились зачем-то сведения о числе низших туземных школ и учащихся. Мы жили в то время в кишлаке, жили совсем по-сартовски, а потому пользовались большим сравнительно доверием своих односельчан. Получив приказ о доставлении сказанных сведений, волостной управитель приходит к нам и убедительно просит нас, как знакомых с русскими порядками, посоветовать, как ему быть: показать ли в своем рапорте число школ и учащихся в волости большим или меньшим действительного. Он не знает, зачем требуются эти сведения, и этого уже довольно для того, чтобы не допустить и мысли о доставлении куда следует истинных цифр.

Приведем еще пример. Разодрались два сарта; разодрались, конечно, не â la russe[430], т. е. без вышибания зубов, без сворачивания скул и другого членовредительства, а чинно, по-сартовски. Драка эта происходила приблизительно так: сначала оба из-за чего-то поругались, причем один упомянул о матери; другой не спустил и к матери присовокупил дочь; после этого досталось всем, и отцу, и деду, и могиле прадеда и опять матери, и, наконец, чалме и тюбетейке; тогда, придя в заправский азарт, они схватили друг друга за ворота, стали кричать еще громче, порвали рубахи и менее увертливый получил две плюхи, на память о которых остался синяк под глазом и царапина на левой щеке. Поплатившись целостью рубахи, получив синяк и царапину на щеке, сарт считает себя не только побежденным, но даже и изобиженным. Он кричит: «Вай-дод» («караул»). Около дерущихся собирается толпа; лишь очень немногие подзадоривают; большинство стремится к умиротворению.

Освободившись от противника, успевшего дать ему на прощанье еще и подзатыльник, побежденный начинает выть, иногда совершенно по-бабьи, и просить присутствующих быть свидетелями оказанной ему несправедливости. Учуяв кровь, он размазывает ее по лицу, иногда нарочно расковыривает царапину, дабы добыть оттуда несколько лишних капель, необходимых ему для надлежащего татуирования, искусственно приводит свое одеяние в возможно безобразный вид и тогда только, найдя, что он вполне достаточно замаскировался, отправляется к начальству искать правосудия. Через полчаса на базаре рассказывают, что в такой-то улице происходила страшная драка – «джуда уруш булды!» (Считаем нужным заметить, что драки, подобные вышеописанной, в общем далеко не частые, происходят только среди простонародья. Мало-мальски благовоспитанный сарт держит себя в высшей степени чинно и ни на улице, ни в обществе никогда не компрометирует себя даже такими поступками, как излишне скорая ходьба или езда, излишне громкий разговор, пение, свист и пр.).

Сидит несколько приятельниц. Одна, наиболее бойкая, начинает повествовать, как ее на днях бил муж. «„Играй, – говорит, – на дутаре”. А я говорю: „Не стану“. – „Играй!“ – „Не стану“. – „Играй, а то отлуплю“. – „Не стану“. Как начал он меня лупить нагайкой; уж он бил, бил, а я все молчу; потом к столбу привязал; опять бить начал, а я опять молчу. Вся спина в синяках – вот хоть посмотрите». Смотрят – никаких синяков там нет. «Так ведь он меня бил-то две недели тому назад, теперь уж синяки прошли; а тогда страсть что такое было; вся спина синяя; смотреть страшно!»

Хвастаются разнообразными способами: и воображаемым стоицизмом в отношении воображаемых же побоев, и воображаемой близостью с людьми, считающимися почему-либо влиятельными, и всевозможными искусствами, не исключая и кулинарного. Так, например, недавно, почти на днях, одна сартянка хвасталась при нас тем, что может сварить три разных кушанья, не снимая котла с очага и моя его после приготовления каждого кушанья тут же, на очаге, при помощи половника.

Хвастаются и нарядами, и благосостоянием, и положением, занимаемым мужьями, и проч. Словом, в этом отношении никто не может упрекнуть сартянку в том, что ей далеко до других женщин. Лета свои сартянка скрывает, так же как и последние, очень тщательно. Часто случается, что через пять-шесть лет после выхода ее замуж в четырнадцатилетнем возрасте, ей оказывается шестнадцать, много – семнадцать лет.

Попрошайничество и вороватость очень развиты в низших, бедных классах туземного населения, причем вторая распространена гораздо более первой, ибо название попрошайки, гадай, считается зазорным, а уличить в воровстве не всегда легко. Попрошайничают лишь у людей состоятельных, а воруют более или менее безразлично. Следует, впрочем, заметить, что такое женское воровство по большей части мелкое и производится лишь на домах. На базаре вы очень часто можете видеть открытую лавку с разложенными товарами и без хозяина, отлучившегося куда-либо по делу. Из сартов никто ничего не тронет. Это привычка, оставшаяся от ханских времен, когда ворам и воровкам отрубали руку. Мелкие же воровства на дому, где воровать гораздо удобнее, очень нередки. Часто воруют даже и у тех, кто охотно дал бы украденное, если бы его попросили. Случаи этого рода происходили и с нами не один раз.

Так, несколько лет тому назад одна женщина, пользовавшаяся в течение долгого времени нашей помощью, приехала из кишлака, вероятно, за помощью же, но прежде чем обратиться с просьбой, она воспользовалась нашим отсутствием из комнаты и направилась к письменному столу, из которого незадолго перед тем при ней же вынимали деньги. Случайно один из нас помешал ей, не подав, впрочем, виду, что заметил ее намерение. Она ничуть не сконфузилась, отправилась на кухню, выждала, когда в ней никого не осталось, набрала в мешок разной провизии, но и тут была застигнута прислугой.

Когда мы жили в кишлаке, у нас очень часто пропадала мелкая посуда, сбруя, хлеб, лоскуты материй и пр.

Нигде, впрочем, воровство не развито между женщинами так, как у киргизов. Осенью, во время приготовления кошем (их валяют здесь женщины) в зажиточных киргизских семьях принято сзывать всех аульных баб и делать кошмы помочью. В этом случае два или три члена данной семьи находятся неотлучно при женщинах, наблюдая за целостью шерсти. Но и такое окарауливанье не всегда помогает; каждая проворная баба успевает запрятать в свои широкие сверху штаны несколько комков шерсти и унести ее в штанах же домой.

Такого же рода отношения наблюдаются у бедных классов к долгам и другим обязательствам. В то самое время, как большая часть туземной торговли совершается в кредит, причем никогда почти не приходится слышать о мошенничестве, грошовые сделки и долги, особенно городского населения, нередко бывают поводами не только к ссорам и дракам вроде вышеизложенной, но даже и продолжительным тяжбам, затягивающимся иногда очень подолгу, вследствие скрывательства должников. Скрывательства эти, являющие собою прямое последствие былых, ханских времен, когда каждое отдельное бекство было отдельным же вассальным государством, соваться в которое зря, без заступничества своего бека или надлежащего поклона беку тамошнему, было далеко небезопасно, скрывательства эти, говорим мы, иногда бывают в высшей степени комичными.

Заимодавец-простолюдин, неохотно обращающийся к посредству суда и администрации, считает своего должника совершенно неуловимым даже и в том случае, если он скрывается от него где-нибудь за 20–30 верст, съездить куда сам он не имеет времени. Он тогда только признает должника попавшимся в свои руки, когда встретится с ним лицом к лицу. «Никогда не могу его встретить», – жалуется он своим знакомым. Но вот наконец он случайно поймал его на базаре; он хватает своего должника непременно за полу халата; скрутив оную наподобие того, как выжимают мокрое белье, и крепко ухватив обеими руками, кредитор предлагает или немедленно же уплатить долг, или отправиться к начальству. Если должнику и удается удрать, сбросив с себя быстрым телодвижением верхний, неподпоясанный халат, то последний все-таки останется в руках кредитора; часть долга, как-никак, будет, следовательно, уплачена, а окончательная ликвидация дела, само собою, откладывается до будущей подобной же встречи.

Приходит к нам женщина из другого кишлака и просит дать ей четыре рубля; получает деньги и уходит, обещая возвратить взятое или деньгами же, или маслом через шесть месяцев; не является она целый год. Наконец в один прекрасный день приходит, и, конечно, с пустыми руами. «Ас-селям алейкюм!» – «Алейкюм ас-селям!» – «Как живете-можете? Здоровы ли? Детки здоровы ли? Выросли ли?» – «Слава Богу». Гостье подаются лепешки, чай. Долго идут разговоры об урожае, о погоде, о новостях, о предстоящей у соседей свадьбе и пр. Собирается гостья уходить: «А ведь деньги-то ваши я не принесла, не раздобыла. Вы дайте мне еще два рубля – на будущий год я вам уж все зараз отдам».

Выше, говоря о жилище, мы упоминали уже о том, что как двор, так и комнаты, в особенности наружные, содержатся у сартов опрятно. Однако же опрятность эта, как и везде, в богатых семьях больше, чем в бедных, и в городах больше, чем в кишлаках. То же почти следует сказать и о содержании посуды, утвари и одеял. Посуда вымыта (досуха ее почти никогда не вытирают, оставляя сохнуть самое по себе) и расставлена в нишах; котел накрыт крышкой; одеяла, хотя и вшивые, тщательно свернуты и сложены поверх сундука. Пол комнаты, так же как и двор, ежедневно метется, а последний летом, кроме того, еще и поливается водой. Пища, особенно в городах, приготовляется тоже довольно опрятно. Дотрагиваться до продуктов во время приготовления пищи, равно как и есть последнюю немытыми руками, считается грехом. Перед приготовлением кушанья вся нужная для этого посуда опять-таки моется. Также тщательно промывается рис и другое зерно.

В кишлаках, впрочем, приходилось иногда видеть, как раскатанные, но не испеченные еще лепешки за неимением лишнего дастархана раскладывались на носильном халате, вывороченном наизнанку, чего в городах встречать не приходилось. Таким образом, внешняя, так сказать, опрятность сартянки, по крайней мере городской, может еще считаться до некоторой степени удовлетворительной. Совсем иное приходится сказать о личной ее чистоплотности.

В баню, и то только в городах, ходят одни лишь мужчины. Ходить туда женщинам считается неприличным, а потому бани посещаются здесь из женщин или дамами легкого поведения, или же туземными еврейками, у которых принято бывать здесь, кажется, по пятницам вечером.

Однако же и из мужчин в бани ходят далеко не все, а наибольшее число посетителей бывает на рассвете в пятницу, т. е. после обычных здесь супружеских четвергов.

Религия запрещает мусульманину видеть не только чужие, но по возможности даже и свои аврэт, части тела между поясом и коленами.

Оттого в банях моются или в штанах, или в полотенцах, повязываемых на ягодицы и бедра. Это же постановление служит одною из главнейших причин того, что туземные мужчины и женщины, даже и летом, купаются очень редко.

Вместе с тем в то самое время, как аврэт тщательно скрываются и мужчиной и женщиной от всех вообще взоров, первый не стесняясь работает в одних только штанах, а вторые не считают неприличным кормить грудью ребенка при тех мужчинах, которым не запрещается вход в ичкари.

В массе туземного населения отношения к религии ничем, в сущности, не отличаются от тех, которые наблюдаются и у других народов. К религии прежде всего относятся, как к обычаю, неисполнение которого преследуется общественным мнением, а страх последнего очень развит в сарте, по крайней мере, гораздо больше, чем страх кары небесной.

Дела и поступки разделяются на дурные, грехи (гуннах), подлежащие расправе в геенне огненной, и добрые (саваб), за которые будет вознаграждение. Как те, так и другие, вписываются двумя ангелами в книгу живота. Замечательно, что, несмотря на полную уверенность в существовании и ангелов, и книги, – и сарт, и сартянка об геенне помышляют сравнительно очень редко. Гораздо чаще оба думают о том, нельзя ли инить какой-нибудь такой саваб, совершение которого было бы и нетрудно, а главным образом недорого. Рассыпать зерно на землю грех; а подобрать его – саваб и даже очень большой. Поэтому никто никогда не упустит случая совершить столь душеспасительное дело, да еще совершивши его, сотворит краткую молитву, дабы дело было верней. Таких савабов много, так много, что и не перечтешь: голову мыть по пятницам – саваб; подобрать с земли крошки хлеба – саваб; примирить ссорящихся – саваб; нищему подать – тоже саваб, и так без конца. Очень возможно, что одно обилие савабов и легкость их выполнения уже сами по себе служат до некоторой степени стимулом успокоения сердец по части страха геенны огненной. Иногда для совершения возможно большего саваба составляется компания на акциях.

Так, например, однажды пожилой сарт, вероятно нуждавшийся в пополнении некоторых пробелов своей книги живота, обратился к нам с таким предложением: «Давайте, – говорит, – сообща мечеть выстроим. Вы деньги пожертвуйте, а я работами буду распоряжаться; савабга тинк шерик буламыз» (в савабе будем иметь равные паи). Совершенно как бы коммерческое предприятие какое!

За подобными отношениями к религии непосредственно следует, между прочим, конечно, и суеверие, ибо последнее всегда и везде было верным спутником религии при известных отношениях к ней человека.

Верят почти во все то же, во что верит и русский мужик. Кроме дьявола (шайтан), антихриста (даджаль[431]), добрых и злых духов (парии и див), верят в существование домового-албасты, которого представляют себе в виде растрепанной, косматой старухи, верят и в аджина – нечто среднее между домовым и ведьмой, которая рисуется воображению сарта в образе женщины громадного роста, с косматыми желтыми волосами, портящей людей и наводящей на них, между прочим, и падучую болезнь; уверяют, что аджина может изменить свой внешний вид. Так, например, один сарт говорил нам, что видел аджину в виде огонька, бежавшего по улице. Верят в существование ялмагыз-кампыр – нечто вроде нашей бабы-яги, по поводу которой имеется сказка того же приблизительно содержания, что и у нас (кампыр – старуха). Этим же именем (ялмагыз-кампыр) называют и ворчуний-старух, а название аджина, или албасты, преподносят женщинам, не пригладившим надлежащим образом своих волос. Верят в то, что если качать пустой бишик (колыбель), то ребенок, которому он принадлежит, умрет. Калоши должны стоять непременно около двери, а не то враги хозяина дома размножатся и одолеют его.

Верят в дурной глаз, а потому никому не показывают новорожденного ребенка. Верят в то, что неизбежно должен ослепнуть человек, употребляющий в известных случаях не комочек глины, как это рекомендует религия, а бумагу, тот священный предмет, которому никогда не дают даже валяться на земле, ибо на ней, бумаге, пишется Коран и другие священные книги. Верований этих так много, что есть возможность допустить постоянную фабрикацию их даже и до сего времени.

Попутно с верою в духов и предзнаменования верят также и в колдовство, знахарство и гаданье. Боится жена, чтобы не разлюбил ее муж; идет она к специалисту-мулле и за некоторое вознаграждение (иногда, однако же, до 4 р.) получает от него тумар, бумажку, исписанную приличествующей молитвой или стихом из Корана. Бумажка складывается треугольничком, обшивается в шелковую материю и прицепляется в виде такого амулета к плечу рубахи или халата. У одного знакомого нам сарта было две жены. Вражда между ними была страшная. Однажды младшая жена повествует нам такую историю: «Кундаши-то моя, подлая, чуть-чуть меня не извела!» – «Как-так?» – «Да так. Стала я болеть, стала чахнуть. Раскопала я в своей комнате землю под очагом, ан там чашка опрокинутая, а под ней лягушка, да сала перетопленного кусочек. Это она сделала. Как только сало растаяло бы, так бы и я кончилась, извелась бы. Так бы тоской и извелась».

Кажется женщине, что муж к ней охладел. Идет она к мулле и просит его сделать наговор на хлеб, на урюк, на воду или что-либо другое съедобное и дает это съесть, или выпить мужу так, чтобы он не знал. Такой наговор называется исытма (горящий, привораживающий); наговор обратного свойства – саутма (охлаждающий, отвораживающий).

Наговорами занимаются по большей части грамотные мужчины; но кроме своих же, сартовских, мулл не меньшей славой пользуется евреи и цыгане. (Между прочим, сумасшествие мужчины в большинстве случаев приписывается тому, что жена, по злобе, накормила его ослиным мозгом. Поверье это – одно из наиболее распространенных). Гадают же, наоборот, почти исключительно женщины. Ворожеи подразделяются на два разряда: 1) палвун, или пальбин, простых ворожей, и 2) пари-хан – предсказательниц, вступивших в общение с духами (пари). Титул пари-хан такая ворожея получает только, когда она сподобится воочию увидеть аджину.

Служил у нас сарт; скуп был страшно, а потому у него шли постоянные препирательства с женою из-за выдачи ее содержания. Однажды приходит он из дому в необыкновенно хорошем настроении. «Чему это радуешься?» – «Ах, таксыр (господин), такой со мной случай произошел, такой случай…» – «Что такое?» – «Жена-то ведь у меня пари-хан стала! Я, надо вам сказать, давно уже замечал, что с ней что-то не так; спрашивал ее, молчит. Наконец-то сегодня открылась. Пари-хан, говорит, я теперь стала: и аджину, говорит, видела, и другие, говорит, видения мне во сне представлялись. Я, говорит, теперь гадать буду. Что же, говорю, гадай; сама себе хлеб зарабатывать будешь, и ссор у нас с тобой не будет. Так я этому рад, так рад…»

Однако же вновь явленная пари-хан оказалась, должно быть, несостоятельной, ибо в самом непродолжительном времени возвратилась в лоно простых смертных, а вместе с тем начались и прежние перебранки насчет содержания.

Иногда ворожея занимается и лечением. Им, впрочем, занимаются буквально все, кому только есть досуг и кто склонен ко врачеванию недугов ближнего. А и врачуют же! Раз около Наная взрослую девушку, дочь одного богатого купца, так уврачевали, что она на другой же день Богу душу отдала.

Врачевать ее взялась какая-то женщина, не помним уже, от какого именно недуга. Дала она ей чего-то, должно быть, очень сердитого, ибо у несчастной немедленно же разъело всю полость рта, а по всей вероятности, и пищевод. Чего, чего только не принимают. Забеременеет женщина в отсутствие своего мужа. Хочется ей произвести искусственный аbortus. Посоветуют ей принимать раствор медного или железного купороса. Летит на базар, покупает купорос и пьет. Через несколько дней другая приятельница уверит ее, что квасцы действеннее, – начинает квасцы пить. Потом фуксин присоветуют, и фуксина попробует. Одной такой сказал кто-то, что нет лучше, как в день по бутылке русской водки выпивать. Чуть-чуть бедняга не опилась. Этакое легкомысленное доверие проявляют! И не думайте, что проявляют его одни лишь женщины. О, нет! Мужчины в этом отношении ровно ничем от них не отличаются. Безусловно верно то, что, при желании, смело можно отравить всех сартов по одному, стоит только взяться за это дело с умом.

Мы могли бы доказать это целым рядом очень интересных фактов, но, к сожалению, большинство их, и, как на грех, наиболее яркие, очень уж неудобны для напечатания. Сообщим один. Приходит сарт к доктору и ломаным русским языком просит у него лекарства, именуемого, по его словам, «шампанскай-мох». Доктор долго не понимает, что такое от него требуют. Наконец объясняется дело тем, что сарт просит шпанской мушки! для приема ее внутрь, так как жена его еще очень молода, а он уже не пользуется особенным обилием сил. По расследовании оказалось,

! Шпанский – от нем. Spanisch – испанский. Шпанская мушка, или шпанка ясеневая (лат. Lytta vesicatoria), – вид массовых жесткокрылых из семейства жуков-нарывников. Распространен в южных и центральных районах европейской части России, Украины и в Казахстане. «Шпанской мушкой» называют и само насекомое, и различные препараты, изготовленные из него – порошки, настойки, мази. Жук выделяет секрет кантаридин – вещество, сильно раздражающее животные ткани и образующее волдыри. Препараты на его основе до XX в. широко использовались для повышения потенции, хотя даже в малых дозах оказывали отрицательное воздействие на почки, печень, желудочно-кишечный тракт и на центральную нервную систему. Порошок из «шпанской мушки» – один из самых древних и распространенных афродизиаков (веществ, стимулирующих половое влечение и половую активность). – Примеч. сост. что во время оно, в том же городе был русский фельдшер, промышлявший тогда продажею этого медикамента для тех же целей и с очень большим, по-видимому, успехом.

Выше мы сказали, что масса туземного населения относится к религии, как к обычаю, неисполнение которого преследуется общественным мнением, и что страх последнего развит в сарте в громадной степени. С еще большим страхом сарт относился прежде к палке кази-раиса, которая являлась тогда и хранительницей благочестия, и регулятором общественного мнения.

Раз только волшебная палка упразднилась – упразднилось и самое волшебство; в общественном мнении стало проявляться нечто вроде разногласия, разногласия немого, никем, в сущности, не высказываемого, но тем не менее вполне реально существующего, ибо настолько мало говорилось обо всем этом в среде народа, настолько же много стало делаться им самим такого, о чем прежде он и думать не смел. Благочестие поколебалось; в первое время этих колебаний амплитуды их возрастали в громадной степени, а затем мало-помалу установились сами собой и в настоящее время представляются уже движением более или менее равномерным.

В четверг упразднилась палка, на другой же день, в пятницу, из трех жен сарта две ушли в дом терпимости, предполагая, что там времяпрепровождение их будет много занимательнее. Он напился, но так, однако же, что этого никто не видел.

В следующую пятницу он был чем-то занят и не пошел в мечеть на соборный джума-намаз. На другой день его устыдили. Две пятницы он являлся в мечеть, чувствуя не то угрызения совести, не то боязнь преследований со стороны общественного мнения. На третью пятницу опять не пошел. Стали было его попрекать в нечестии, но он был почему-то в сердцах и, набравшись храбрости, взял да сам облаял всех приставших к нему с поминовением родителей, а вдобавок пообещал отлупить того, кто полезет к нему с наставлениями на предбудущее время. Приставать к нему, разумеется, больше не стали, а он и совсем перестал ходить в мечеть. Пример оказался заразительным, и некоторые из пристававших к нему еще так недавно тоже решили, что, при их роде занятий, не всегда удобно бросать работу, заслышав призыв азанчи. В первый же праздник Рамазан он напился открыто и кого-то побил. Его заперли в кутузку. Выйдя оттуда, он опять напился и начал было, что называется, заливать, но так как он все ж таки сарт, а потому наравне со всеми прочими из своих соотечественников и скуповат, и в высшей степени расчетлив, то вскоре остепенился. Ужаснувшись своих беззаконий, а главным образом числа пропитых им рублей (10 р. 34 к.), он, забрав с собой блюдо палау и 40 к. денег, отправился к ишану, выложил перед ним свое приношение, покаялся и сделался мюридом, по какой причине в течение 2–3 месяцев, пока ему это не надоело, в свободное от занятий время склонял голову на левый бок и вполголоса произносил: «Алла! Алла! Алла!» Иногда вместе с тяжелым вздохом у него вырывалось: «Я, Худа»! («О, Боже!»), или: «Я, Керим!» («О, Милостивый»). Тем временем одна из жен вернулась; вернувшись сказала: «тоуба кылдым» («каюсь»), немного повыла, долго причитала над теми притеснениями, которые видела в месте злачном и принялась затем чинно прясть нитки, тоже, как и муж, вздыхая и произнося: «Я, Худа! Я, паляк!» («О Боже! О небо!»).

Через несколько времени благочестие опять надоело. Прежде всего перестали вздыхать и произносить восклицания. Затем муж стал отлынивать от мечети, а возвратившаяся беглянка завела себе любовника, в чем ей помогла другая жена, ее кундаши, которая с мужем жила в ладу и которой обстоятельство это, по весьма понятным причинам, было на руку. И этих-то людей называют фанатиками! Уж если имеется необходимость в чем-либо непременно обвинить их, так обвиняли бы в том, что все те явления, о которых обвинители знают главным образом понаслышке, суть результаты не приверженности к слову и догматам религии, а тьмы незнания, привычки жить так, как жили деды, неуменья считать даже и по пальцам и истекающей отсюда же привычки бояться всего нового, могущего расстроить дурное ли, хорошее ли, но имеющееся и не дать взамен его ничего путного.

Однако же мы уклонились несколько в сторону. Уклонились мы с того самого места, где сказали, что со времени упразднения палочной расправы кази-раиса, наблюдавшего за точным исполнением обрядов религии, в массу населения все более и более стал проникать религиозный индифферентизм.

У мусульман женщина не посещает мечети; моленья она совершает у себя на дому и всегда имеет много таких причин, пользуясь которыми смело может уклоняться от исполнения этого обряда. Так, например, грехом считается молиться в платье, или белье, обмоченном ребенком, а также во время менструации. Оттого ее отношения к религии с давних пор были очень шаткими. Наблюдать за нею всегда было гораздо труднее, чем за мужчиною, а потому с давних же пор вошло в обычай смотреть сквозь пальцы на то, что за исключением грамотных, в общем немногочисленных, намаз совершается одними лишь старухами, да и то далеко не всеми. По той же причине и омовения, совершение которых предписано религией перед молитвою, тоже, как и самые моления, совершаются мужчиною чаще, чем женщиной, причем нередко приходится видеть, как, второпях или не желая почему-либо снимать обуви для уставного омовения ног до щиколоток, последнее заменяется символическим обрызгиванием ичигов, или сапогов. Одна бедная сартянка рассуждала при нас таким образом: «Если бы, – говорит, – я была богатой, я бы ничего не делала, молилась бы Богу, сидела бы да прославляла имя Божие. Теперь мне молиться некогда: работы у меня много; да и что молиться, когда Бог ничего мне не дал!»

Надумав совершить намаз, женщина предварительно моет лицо, руки до локтя и ноги до щиколоток. (Чаще других совершаются намазы: утренний и предпоследний – намаз-ахшам). Затем она надвигает платок на лоб так, чтобы не было видно волос, и концы платка распускает спереди. (Мужчина молится в чалме, конец которой, около ½ аршина, спускается на левое плечо. Чалмы здесь преимущественно белые). Приведя платье в порядок, дабы предстать пред лицо Аллаха в приличном виде, молящаяся расстилает на полу, поверх кошем (или ковров), или чистый маленький коврик, или специально для этой цели имеющийся джай-намаз[432], коврик же из толстой бумажной материи светло-желтого цвета, или большой платок, или, наконец, халат и обращается лицом к кыбле (св. мечети) и вполголоса произносит молитвы, сопровождая их наклонениями туловища, земными поклонами, поворотами головы и другими символическими движениями.

В солидных и набожных семьях, в то время как в комнате кто-либо из присутствующих совершает намаз, обыкновенно или водворяется молчание, или же все говорят тихо, вполголоса. Но в большинстве случаев совершение намаза одною из присутствующих отнюдь не мешает прочим, не только громко разговаривать, но даже и хохотать. Говор этот умолкает лишь в последний момент намаза, когда молящаяся (или молящийся), отерев лицо руками, обращается к присутствующим с приветствием: «Селям-алейкюм».

О посте мы говорили уже выше. Из других обрядов религии с наибольшею охотой женщина исполняет поездки на богомолье, хождение на могилы родственников, оплакивание покойников, празднование Курбана и Рамазана и пр., словом все то, что настолько же может быть названо религиозным обрядом, насколько и развлечением, которые здесь далеко не разнообразны и до которых, как мы уже видели выше, сартянка, даже и пожилая, всегда очень большая охотница.

Местами богомолий являются главным образом мазары, могилы людей, считающихся почему-либо святыми. Иногда под именем мазара разумеется также место, освященное какими бо происшествием. В этом случае имеющиеся здесь деревья тоже считаются священными, не рубятся, а на сучья их каждым посетителем такого мазара, навешиваются лоскуты, тряпки, нитки и пр. В Араване, кишлаке Маргеланского уезда, есть мазар и иного свойства. На поверхности одной из граней небольшой скалы, находящейся поблизости от кишлака, имеется изображение, напоминающее собою фигуру всадника в миниатюре. Из-под скалы бьет ключ, а над ним на 3/4 или ½ аршина в той же скале виднеется небольшое, совершенно отшлифованное углубление, в которое можно вложить часть человеческой головы. Сарты веруют, что изображение всадника есть тень халифа Али, случайно упавшая на скалу, и что посещение этого мазара помогает от головных болей. Больные вкладывают свои головы в углубление, имеющееся в скале несколько выше того места, откуда бьет ключ.

Мазаров очень много; большинство наиболее чтимых находится в горах или предгорьях Ферганы, почему для посещения их избираются обыкновенно май, июнь или июль месяцы, когда в горах наступает лучшее время года, а подножный корм еще не совсем стравлен.

Все мазары обладают более или менее различными свойствами. Так, напр., посещение Араванского мазара помогает от головных болей, а посещение мазара, находящегося в Канибадаме и носящего название кук-юталь-мазар, считается наиболее верным средством от чахотки и коклюша (кук-юталь – коклюш и чахотка). В Наманганском уезде особенно чтимых мазаров – два: Падша-ата и Бава-ата; оба они находятся в горах и довольно высоко: наибольшее число богомольцев, пеших и конных, тянущихся сюда целыми караванами, приходит в июне месяце. Про оба эти мазара сарты говорят так: «Хочешь молиться о богатстве, иди на мазар Падша-ата; молиться о рождении ребенка – иди на мазар Бава-ата».

Из мазаров, известных не только в Фергане, но и далеко за ее пределами, следует упомянуть о мазаре Тахт-и-Сулейман (трон Соломона), находящемся на вершине горы того же имени, около города Оша[433].

Отправляясь на богомолье, мало-мальски состоятельные люди берут с собою туда же жертвенного барана или козла. Если дорога это позволяет, то женщины и дети едут на арбах. Набожные идут часть пути пешком, гоня перед собою барана или козла. Придя на мазар и совершив там моление, режут приведенное сюда жертвенное животное; шкура и часть мяса отдается шейхам данного мазара, из рода в род пользующимся правом получения всех вообще приношений, делаемых богомольцами, а другая часть съедается здесь же, на мазаре, самими последними. (Такое жертвоприношение называется худаи – божеское). Иногда, если предполагается посещение одного из ближайших мазаров, вместо заклания барана, или козла, ограничиваются одним лишь приготовлением на мазаре какой-либо пищи, принятие которой здесь же считается душеспасительным (саваб).

Нередки случаи, когда на такие ближайшие по расстоянию мазары женщины ездят без мужей. Пять-шесть баб составляют компанию, забирают припасы, нанимают сообща арбу и отправляются.

Говоря о мусульманской религии и ее житейском значении, мы сказали уже между прочим и о том уровне, на котором стоит развитие или, вернее, сумма знаний, обладаемых туземным обществом. Потому здесь, говоря о знаниях женщины, мы считаем возможным ограничиться тем лишь замечанием, что в общем круг ее знаний гораздо уже, чем у мужчины. Грамотных женщин, обыкновенно с трудом разбирающих небольшое число книг, написанных на тюркском языке, и с трудом же могущих написать какое-нибудь простенькое письмо, немного. Чрезвычайно редкими исключениями являются женщины, знакомые с богословием и правом, к которым в этом случае обращаются (обыкновенно женщины же) с вопросами и за советами так же, как обращаются с этим к улемам-мужчинам, и относятся к ним с громадным уважением. Ничто не возвышает здесь человека в глазах других людей и даже целого общества так, как знание, начитанность и богатство.

Благодаря безграмотности большинства женщин, нередки случаи, когда письма заменяются ими разными символическими предметами. Так, напр., женщина, соскучившаяся о муже, посылает ему белье, в которое завертывает немножко соломы и кусочек угля. Этим она говорит, что в отсутствие своего сожителя от тоски пожелтела, как солома, и почернела, как уголь. Желая дать знать о покойнике, посылают синюю нитку. (Синий – цвет траура).

Особенно малыми знаниями отличается женщина деревенская, кишлачная. Там нередки случаи, когда она умеет считать лишь до ста, и то не всегда правильно, говоря, напр., вместо сорока (кырк) – два раза двадцать (ики-игирма), и пр. Большая часть кишлачных женщин не знает счета денег, не знает, сколько тенге в тилле, чек в тенге, или копеек в рубле, и в большинстве случаев не имеет никакого понятия об единицах веса и числе месяцев в году. Одна женщина в Нанае при нас говорила, что ее ребенку нет еще года, что ему всего только 17 месяцев.

Все же как городские и кишлачные женщины, так равно и большинство мужчин имеют крайне запутанные представления об исчислении времени. У мусульман времяисчисление лунное, причем большинство под именем месяца разумеет не известное число дней, а факт, так сказать, появления луны. Поясним примером. Родится ребенок в конце луны. Нарождается и кончается вторая луна; затем нарождается третья; проходит со дня рождения ребенка счетом, положим, 45 дней. По истечении их мать и отец ребенка говорят, что ему три месяца, ибо со дня его рождения они видели три луны. Очень нередко приходится слышать, что такая-то ходит беременной вот уже одинадцать месяцев. Так же считают и лета, причем кроме вышеизложенной путаницы, по достижении ребенком, напр., пяти лет, не говорят, что ему пошел шестой год, а говорят: ему шесть лет.

Мы упоминали уже и о том, что нравственная сторона родственных связей между туземцами в общем очень слаба; при этом замечается, что в большинстве слоев туземного общества родители любят своих детей несравненно больше, чем дети родителей, а из разных детей большею любовью пользуются малолетние. Особенно душевное отношение к детям мы встречаем в бедных классах, где нередко приходилось видеть случаи такого баловства детей, в результате которого последние окончательно, как говорится, отбиваются от рук. Замечательно, что наиболее резкие примеры такого баловства и всевозможных поблажек детям всегда встречались в наиболее бедных кишлачных семьях. Нередко приходилось видеть, как мать долго упрашивает сына или дочь принести со двора дров, воды или чего-нибудь подобного; те не только не соглашаются, но даже делают вид, что не слышат ее слов. Тогда она бросается на них с кулаками, а они, ловко увернувшись от нее, выскакивают на улицу и все-таки не исполняют ее просьбы или требования. Жившая у нас девочка лет 13 была очень дружна со своей матерью, женщиной лет 35; затем, когда девочка стала подрастать, мать вполне подпала под ее влияние, никогда ей ни в чем не прекословила, обращалась с дочерью так, как бы считала ее выше себя и нередко получала даже от последней выговоры и наставления. Все сказанное служит между прочим причиною того, что в бедных семьях дети, в особенности девочки, сравнительно очень поздно начинают помогать родителям в их домашних, полевых и других работах. В Нанае мы знали очень бедную семью, где даже девочка, лет 12, ровно ничего не делала, а сын здоровый, краснощекий парень, донельзя избалованный матерью, начал помогать старику отцу только по достижении 17-18-летнего возраста, да и то на каждом шагу отговаривался всевозможными воображаемыми болестями. По поводу баловства детей бедным людом от самих же бедняков нам не раз приходилось слышать рассуждения такого рода. У богатых людей, говорили нам, есть земли, сады, лошади, бараны; они все это холят и любят не меньше своих семей, а бедняку остаются одни только дети, на которых он и сосредоточивает свои привязанности.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что в городах дети приучаются к труду раньше, чем в кишлаках, а у достаточного населения раньше, чем у бедного, причем везде дети с матерью живут гораздо дружнее, чем с отцом, а почтение к родителям, всегда лишь наружное и встречающееся лишь в более или менее зажиточных семьях и тех, где все домашние распорядки ведутся мужем, а не женой, ограничивается лишь тем временем, в продолжение которого дети находятся под родительским кровом. (С отцом дети всегда говорят на вы; с матерью иногда говорят и на ты, но сравнительно редко, и то больше – в кишлаках).

Выйдя замуж, женщина продолжает видеться только с матерью; отца она видит или очень редко, или даже и совсем прекращает с ним какие бы то ни было сношения.

Родителям замужней женщины некоторое наружное почтение отдается в том только случае, если они зажиточны. При обратном условии мать-вдова очень часто делается работницей своей замужней дочери, живет у нее на правах прислуги, исполняет все черные домашние работы и в вознаграждение за труды получает старое, поношенное платье и обувь своей дочери, вышедшей замуж за зажиточного человека. Раз мы видели такую сцену. Мать, жившая у замужней дочери, что называется, из милости, не угодила последней, неладно приготовив какое-то кушанье. Дочь позвала ее, при нас же выругала старуху и заставила ее готовить снова. Несмотря на подобную обстановку, очень нередки случаи, когда такая мать не оставляет своей дочери до самой смерти. Куда она пойдет, если у нее за смертью мужа нет своего угла? Где бы она ни пристроилась, везде к ней будут относиться одинаково. Будь она богата, тогда, конечно, другое дело. Она или жила бы сама по себе, взяв какую-нибудь бедную семью для исполнения полевых работ, или, если бы даже она и поселилась у дочери, то имела бы и отдельное помещение и всяческий почет.

В тех семьях, где соблюдается этикет и приличия, при входе в комнату старшего мужчины, хозяина дома, встают и не садятся до тех пор, пока он не сядет, не только жена, дети и другие родственницы, но даже и его мать.

При посторонних людях между мужем и женой отнюдь не принято выражать какие бы то ни было отношения интимности, в этих случаях муж всегда говорит в серьезном тоне, а жена выслушивает его с видом возможного смирения. При посторонних же муж и жена всегда говорят на вы и никогда не называют друг друга по имени, что считается в высшей степени зазорным. В глаза они называют друг друга именем их старшего ребенка, а если такого нет, то именем брата мужа, или брата жены, или же говорят друг с другом в третьем лице. За глаза муж, говоря про свою жену, говорит: «мое семейство», а жена, говоря про своего мужа, и тоже не называя его по имени, говорит: «мой муж, мой хозяин, отец моей дочери» и пр.[434]

Случаи особенно прочной нравственной связи между супругами, вследствие ничтожности числа браков, заключающихся по взаимному влечению, очень редки. Случается, впрочем, и не особенно редко, что муж и жена, сосватанные очень часто за глаза, оказываются вполне подходящими друг для друга, и тогда, с течением времени, между ними устанавливаются отношения привычки, прочности которых бывает вполне достаточно для того, чтобы союз этот не разрушался до самой смерти одного из его сочленов. Однако же и при подобных соотношениях между мужем и женой, благодаря тому, что вторая всегда находится в большей или меньшей материальной зависимости от первого, никогда почти не замечается между супругами отношений полной откровенности. Наоборот, гораздо чаще случается, что половина поступков жены навсегда остается тайной для мужа, а двери ее нравственного мира гораздо чаще открываются не только приятельнице, но даже и просто знакомой женщине, чем последнему.

Несмотря на то, что и религия, и обычное право, признают мужа главою семьи, очень нередко случается, что глава этот вполне подпадает влиянию жены. Мы знали и такие семьи, где жены не только держали мужей в руках, но даже и били их. Один из таких супругов был волостным управителем. Чрезвычайно расторопный и очень толковый в делах своей службы, крайне строгий и даже суровый с подчиненными, он совершенно терялся каждый раз, как только входил во внутренний двор. Раз, когда он задумал было взять себе вторую жену, супруга надавала ему таких звонких пощечин, что звук их был слышен, вместе с ее криком, даже и на улице.

В прежнем Наманганском вилаете был и такой курьез. Лет 25 тому назад здесь умерла женщина, некая Халь-биби, известная в народе под именем Халь-мираб-баши. Муж ее Ходжа-бек-мираб был в Наманганском вилаете начальником над мирабами, заведующими разделом арычной воды. Еще и при жизни мужа, хорошо знакомая не только с обычным правом, но даже и с подробностями местной ирригационной системы, энергичная, бойкая и никому не дававшая спуску, Халь-биби всегда принимала самое непосредственное участие в мужниных делах, а после смерти Ходжа-бека, когда ей было уже под сорок лет, она оделась в мужское платье, надела сапоги, чалму и кулак и, заставив наман-ганцев признать ее своим мираб-баши, заняла место своего мужа и отправляла эти обязанности до самой смерти. Сын ее Сарымсак-датха, которому она сама проложила дорогу в ханский дворец, был впоследствии хакимом (губернатором) Намангана.

Что же касается до посредственного, или косвенного, участия в административных, политических и других делах, то в них принимали участие жены не только ханов, но даже и сравнительно мелких чиновников.