Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды

Если слаба нравственная сторона тех родственных уз, которые существуют здесь между детьми и родителями, то в отношении других родственников такой связи и вовсе не существует, несмотря на то, что о родственных чувствах и отношениях толкуется очень много. Отношения между родственниками, даже и такими, как братья и сестры, если нет никаких побочных и главным образом материальных обстоятельств и причин, ровно ничем не отличаются от отношений между знакомыми людьми. Редки случаи, когда родные помогают друг другу из своих собственных средств. Этого рода проявления родственных чувств и соотношений наичаще встречаются в среде служилого класса, где, отнюдь не трогая собственной своей мошны, имеется некоторая возможность поиграть на струнах родственности при помощи представления того или другого доходного местечка.

Таким образом, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что здесь ни для взрослого мужчины, ни для взрослой женщины, в большинстве случаев и, за исключением лишь любви к малолетнему ребенку, и то лишь в возрасте его беспомощности, никаких других родственных чувств не существует. Для русского человека в этом отношении есть выход, ибо хотя он и знает сущность 5-й заповеди[435], но ему также, и совершенно достоверно, известно, как понаслышке, так равно и по житейскому опыту, что «каждый за себя, а Бог за всех». У сарта такой поговорки нет, а заповедь есть. Вот он и находится в несколько как бы безвыходном положении. Книжники и фарисеи отлично знают, что вот этому сарту, имеющему целую ораву детей, в истинном значении этого слова есть нечего, тем не менее его и стыдят, и убеждают в том, что должен он убогого своего родителя призреть. «Призреть надо, действительно надо, только трудно мне это, очень уж трудно. Грешники мы все перед Богом, вот что я думаю», – говорит он и при этом вздыхает. Но вслушайтесь в тон его голоса, всмотритесь в выражение его лица, и вы увидите, что он говорит далеко не то, что думает. А думает он приблизительно так: «Призреть надо; не дать же умереть человеку с голоду; надо призреть, да только не мне это сделать, не с моей оравой на плечах, не с моим рублевым заработком в неделю. Сила тут нужна, а не я». Но что это за сила такая, он, сарт, никогда вам не ответит, ибо и сам толком не знает, где и в чем эта сила. А не знает он этого по двум причинам. Во-первых, он, не знающий и до сих пор в практике своей общественной жизни ни приютов, ни богаделен, ни других учреждений этого рода, предназначаемых для призрения убогой и беспомощной части человечества, он, говорим мы, сарт, никогда не останавливался на этом вопросе подолгу и никогда не делал попыток к его разрешению. Во-вторых, он плохо знает историю своей религии. Если бы он знал хорошенько последнюю, он ответил бы книжникам так: «Пророк повелел каждому мусульманину кроме поземельной подати платить еще и зякет в размере сороковой части капитала, стад и другого имущества. Пророк повелел, чтобы зякет употреблялся одинаково как на ведение войны за веру, так и на содержание бедных и убогих. Зачем наши ханы и эмиры присвоили зякет себе? Зачем они стали употреблять его на свои только нужды? Зачем они нарушили завет пророка? Зачем они ограбили бедных и калек? Если бы они не сделали этого, было бы чем призреть и моего отца».

Переходя к правилам вежливости и приличий, предписанным туземной женщине, заметим, что правила эти известны в большей или меньшей степени во всех слоях туземного общества, но фактическое соблюдение многих из них мы встречаем главным образом в городах, и то лишь в среде более или менее состоятельного населения, к которому мы в данном случае и обратимся.

Мы уже сказали, что при входе в комнату мужа, отца или другого родственника старше ее летами, женщина, особенно в присутствии посторонних, встает; при этом она потупляет глаза и слегка надвигает платок на лоб, дабы скрыть волосы и иметь возможно скромный и целомудренный вид. Говоря на ты с теми лишь, кто моложе ее, туземная женщина каждого взрослого мужчину называет ака (старший брат), а женщину старше ее летами – ая (тетка) или биби (сокращ. бе, что значит госпожа)[436].

Гостья, стоящая по общественному положению или по состоянию ниже хозяйки, встает с места каждый раз, как то же делает и последняя. Приехавшая откуда-либо женщина должна первая побывать у своих знакомых. Желающая с кем-либо познакомиться, идет туда, неся какой-нибудь подарок: кусок материи (на рубашку или на халат), блюдо палау, блюдо с лепешками, фисташками и изюмом или что-либо в этом роде. Если с пришедшей желают быть знакомыми, то перед уходом последней ее отдаривают, так чтобы ценность возвратного подарка была бы отнюдь не меньше ценности подарка, принесенного гостьей. В противном случае, если последнее условие не соблюдено, гостья, едва успев выйти за дверь, начинает сначала ворчать, а потом и совсем-таки ругаться за ничтожность оказанного ей почета.

В присутствии гостей хозяйка оставляет работу.

Если ожидают гостей, равных с хозяйкою или стоящих выше ее по богатству и общественному положению (о таком посещении обыкновенно предуведомляют заранее), то хозяйка, не имеющая помощниц, зовет одну из своих небогатых соседок помочь ей в стряпне. В ожидании гостей метут и убирают комнату, развешивают в одном из углов наиболее нарядные рубахи и халаты, наскоро пекут лепешки, заранее приготовляют рис для палау и пр. Поприбравшись немного, хозяйка одевается. Являются гости, обыкновенно со чады и домочадцы. Хозяйка встречает их вне комнаты; кто-нибудь из домашних, а не то так и она сама, снимает с наиболее уважаемых паранджи и отбирает принесенные гостьями подносы с подарками; паранджи снимается всегда на дворе, надевать его в комнате считается неприличным так же, как у нас, напр., сидеть в комнате в пальто, калошах и пр. Сняв паранджи, гостьи здороваются с хозяйкой, обнимаются, спрашивают друг друга о здоровье и говорят разные пожелания. Целоваться при встречах, хотя бы и очень радостных, ни между мужчинами, ни между женщинами отнюдь не принято. Гостьи рассаживаются в переднем углу комнаты на подостланных им одеялах; появляется дастархан: лепешки, фисташки, изюм, плохие конфеты, привозимые сюда из России, леденец, халва, летом фрукты и всенепременно чай. Одною из присутствующих лепешки ломаются на кусочки и раскладываются на подносе или на дастархане. Первой берет наиболее важная из гостей, за ней другие и уж после всех хозяйка и то лишь по особому приглашению самих же гостей. Желая сделать удовольствие хозяйке, гостьи оделяют лакомствами ее детей, целуют их, спрашивают, учатся ли они и пр. Начинается болтовня; рассматривают друг у друга наряды; справляются об их стоимости; сплетничают; слегка пикируются; сообщают друг другу новости; грудные ребята, привыкшие к люльке, ревут благим матом; матери тщетно стараются уложить их спать и, наконец, наскучив их писком, выпроваживают куда-нибудь с детьми-подростками.

Уходя из комнаты наблюсти за приготовлением палау или другого кушанья, вроде пельменей, хозяйка просит гостей не скучать, заняться едой и разговорами. Если дело происходит летом, то, вдосталь наговорившись, гостьи выходят на двор, идут осматривать постройки, отправляются в сад, если он имеется при доме, устраивают качель, до которой большие охотницы не только молодые женщины, но даже и достаточно пожившие, а не то забираются на крышу одной из построек, заглядывают на соседние дворы и смотрят, что там делается; увидев женщин, вступают с ними в разговоры, а наткнувшись на мужчин, изображают на своих лицах страх и смятение, кидаются назад с писком и восклицаниями вроде «вай-уляй» («ой, умру») или «вай джаным чикып китты» («ой, душенька выскочила») и чуть не кубарем летят вниз с крыши. Особенно интересными в такие моменты бывают старушки.

Поевши палау и вторично напившись чаю, гостьи расходятся, убедительно прося хозяйку не забывать и их, а остатки лакомств тщательно собираются и прячутся под замок, в маленький кованый сундучок.

В гости, особенно женщины, ходят всегда днем; религия советует и мусульманину, и мусульманке или возвращаться домой не позже последнего вечернего намаза-хуптан, или же, если это почему-либо не удастся, то ночевать там, где застанет ночь. Правило это соблюдается если и не всегда, то, по крайней мере, по возможности. На улицах сартовского города после намаза-хуптан вы никогда почти никого не встречаете. Исключение составляет лишь месяц поста, когда у большинства день обращается в ночь и наоборот.

Преимущественными способами передвижения туземной женщины являются: на близких расстояниях – хождение пешком, а на далеких – езда на арбе. Гораздо реже она ездит верхом на лошади. (Ездить на ишаках у женщин не принято.) В этом последнем случае она никогда не отправляется одна. В седло садится муж, сын-подросток или кто-либо из других родственников, а она усаживается позади него, на крупе лошади, поверх сложенного одеяла или другой подстилки. В одиночку верхом на лошади (на мужском седле) ездят обыкновенно одни лишь киргизки и цыганки.

Раньше мы упоминали уже о тех условиях, при которых женщина появляется на базаре; вместе с тем сказано было также и о том, что как религия, так равно и приличие требуют, чтобы женщина, выходя на улицу, не только закрывала бы свое лицо, но еще заботилась бы и о том, чтобы из-под чимбета и паранджи не было б видно ее всегда почти ярких нарядов. Это последнее правило соблюдается далеко не всегда. Замечая, что поблизости нет мужчин, женщина отбрасывает на голову чимбет, открывает лицо и часто на поворотах улицы не всегда успевает вновь закрыть его, встретившись с мужчиной. При встрече на людных улицах знакомые женщины, узнавшие друг друга по одежде или по голосу, подходят друг к другу совсем близко, становятся лицом к лицу, слегка приподнимают чимбет и, поболтав немного, расходятся. Обниматься при встречах на улицах, так же как это делается при встречах на дому, не принято. (Давно не встречавшиеся мужчины обнимаются и на улицах; иногда для этого и не слезают даже с лошадей.)

Вступать в разговоры на улице с незнакомыми между женщинами неприличным не считается. Так, напр., очень часто случалось, что к одному из авторов, к жене, ходившей под таким же чимбетом и паранджи, как и у сартянок, на улице подходили совершенно незнакомые женщины, спрашивали, почем брался кумач на рубашку или адряс на бешмет, осматривали и то и другое и затем отправлялись своей дорогой.

Вместе с тем приличие требует, чтобы женщина не разговаривала на улице с мужчиной даже при условии закрытого лица. Если муж, например, встречает свою жену на улице и имеет надобность сказать ей что-либо лично, то он делает это так, чтобы разговор не был замечен прохожими; он говорит ей негромко и смотрит при этом в сторону.

Женщинами низших классов туземного общества, а в особенности в кишлаках, все вышеперечисленные приличия в большей или меньшей мере игнорируются, однако же только в отношении своих единоплеменников; завидев русского, сартянка по меньшей мере сторонится и тщательно закрывает лицо, причем нередко прислоняется к стене, уткнувшись в нее последним, или же опрометью бросается назад или в сторону и скрывается в первую встречную калитку; часто случается, что сопровождающие ее дети не успевают улепетнуть вслед за ней и поднимают тут же, на улице, рев и вой. Реже, когда сартянка замечает, что на улице нет никого, кто мог бы осудить ее поведение, она не только не бросается бежать от русского, но, наоборот, отбрасывает чимбет и разглядывает проезжающего с замечательно добродушным любопытством.

Сартянка тоже, как и сарт, очень большая охотница до всевозможных зрелищ и увеселений, которые она называет общим именем тамаша (развлечение), а еще больше любит она праздники и разного рода праздничные сборища.

Накануне праздника, в день так называемой рапы, сочельника, во всех домах моют белье, пекут сдобные лепешки и заканчивают другие праздничные приготовления. Вечером того же дня женщины варят палау, блюда и чашки с которым разносятся родственникам, знакомым и соседям. Утром в первый день праздника встают обыкновенно очень рано, чтобы успеть вовремя вымести комнату и двор, вымыть голову, причесаться и принарядиться. Утренний намаз в этот день бывает не на рассвете, как в обыкновенные дни, а часов около 8 или 9. Мужчины, вырядившись в чистые чалмы и новые халаты, отправляются каждый в свою мечеть; за ними туда же устремляется и большинство женщин, посмотреть с улицы или с ближних к мечетям крыш на людный праздничный намаз, по окончании которого в городах вся эта толпа частью устремляется на базар, где в этот день большинство лавочек открыто, частью же рассыпается по городу. Если вы остановитесь у ворот какого-нибудь большого, зажиточного двора, вы увидите, как в продолжение всего дня сюда будут входить и выходить и мужчины, и женщины, до самого позднего вечера идет, что называется, сутолока. На другой день около полудня своеобразные звуки длинных сартовских труб, карнаев, извещают город о том, что на базаре или на другой площади города начинаются представления дарваза, ходящего по канату, или фокусника и клоуна, или публичные пляски батчи. Народ, что называется, валом валит на площадь и располагается здесь густыми толпами вокруг места представления; мужчины, женщины с грудными детьми, дети-подростки, девушки, все это перемешивается в пестрой и шумной толпе; масса женщин виднеется на ближайших крышах и на арбах; говор, шум; всюду снуют разносчики с изюмом, фисташками, халвой и леденцами; трубы неистово воют, сзывая сюда все большие и большие массы народа; мало-помалу около арены начинается давка, и случайно затесавшиеся сюда конные не могут уже сдвинуть с места своих лошадей. Среди толпы, – часть которой, ближайшая к арене, сидит на земле или стоит на коленях, образуя таким образом нечто вроде амфитеатра, – на большой серой кошме, под мирный гул громадного бубна и резкий визг туземного кларнета, то сладострастно поводя плечами и торсом, то вздрагивая всем туловищем, то быстро кружась на одном месте, пляшет хорошенький, разодетый в яркие наряды батча; притаив дыхание, тысячами глаз смотрит на него пестрая, как азиатский ковер, толпа; вот он завертелся еще быстрей, стал на колени и, слегка вздрагивая плечами, начал медленно покачивать вправо и влево своим гибким туловищем, одетым в яркий атлас. Как бешеная, как исступленная, взвыла толпа, привыкшая не аплодисментами, а диким криком выражать в этих случаях свое одобрение…

В городах праздник продолжается обыкновенно шесть или семь дней, а в кишлаках только три, причем там праздничное оживление за отсутствием акробатов, публичной пляски батчей и проч. гораздо меньше. Все тамошние праздничные развлечения ограничиваются одним лишь хождением по гостям. В некоторых кишлаках девушки, собравшись по нескольку человек, ходят из дома в дом, пляшут на внутренних дворах; разумеется, и получают за это угощение.

Весной в разных местностях Ферганы в разное время – в марте или апреле месяце – устраиваются так назыв. саили, загородные гулянья вроде нашего 1 мая. (Такие же саили бывают и в больших кишлаках.)

В Намангане, напр., они устраиваются три или четыре пятницы подряд в марте или начале апреля, смотря по весне. Где-нибудь за городом разбиваются палатки, в которых продают готовый чай, хлеб, изюм и фисташки; являются разносчики с разными лакомствами, и пельменщики[437] на скорую руку здесь же устраивают свои печи. В назначенный день с раннего утра сюда тянутся вереницы арб и толпы конного и пешего люда. Образуются сотни отдельных групп; женщины обыкновенно особо от мужчин. Пляшет батча; иногда появляется и акробат; реже на скорую руку устраивается скачка. Под вечер вся эта пестрая, разноцветная толпа длинной вереницей с песнями и бубнами возвращается в город.

Беременность и роды. Девочка

Есть много причин тому, чтобы сартянка радовалась беременности, в особенности же беременности первым ребенком. Во-первых, молодую женщину муж по давно установившемуся здесь обычаю почти совсем не отпускает со двора до тех пор, пока она не родит первого ребенка. Во-вторых, и религия, и народный ум видят в потомстве одну из ближайших наград за человеческие добродетели[438]. По той же причине женщина неплодная, не родящая детей, на каждом шагу слышит нарекания и сетования мужа на отсутствие потомства. Название неплодной чуть не равносильно названию поганой. Оттого нередки случаи, когда, не желая признаться в неплодии, женщина уверяет, что она была беременна, но плод прирос к ее внутренностям, отчего вторично забеременеть она уже не может. Такие рассказы о воображаемом прирастании плода здесь далеко не редкость. Не один раз к нам обращались за советом о том, как быть с этим приросшим плодом и что надо сделать для того, чтобы от него избавиться. Вместе с тем очень редко приходилось слышать сетования на многочисленность детей и трудность их содержания. Сарты говорят так: есть дети – в доме базар (оживление); нет детей – в доме мазар (уныние). Один только раз пришлось слышать о случае детоубийства, и то оно сопровождалось совершенно исключительными обстоятельствами. Калека мать, от рождения не имевшая ног, родила девочку. Не имея возможности ни сама двигаться, ни поручить кому-либо уход за новорожденной, она в отчаянии задушила своего ребенка. Случаи значительной плодовитости женщины очень нередки. Нам не раз приходилось встречать старух, родивших в продолжение своего замужества по 15–17 детей.

Замечательна также и продолжительность того периода, в течение которого туземные женщины, а еще более мужчины сохраняют способность к половой воспроизводительности. Мы знали семьи, где мужьям было около 55–60, а женам около 40–45 лет, и дети продолжали еще родиться. В среднем же менструации прекращаются около 45-летнего возраста.

Гигиеническая обстановка беременной, не исключая и ее пищи, ничем не отличается от обстановки небеременной женщины; исправляя все обычные для нее работы, она непрекращает и своих половых отправлений до самых последних дней беременности. По этому поводу существует даже и не совсем приличная поговорка, в которой беременная женщина сравнивается с жеребой кобылой[439].

Искусственное устранение забеременения, а также производство выкидыша предпринимаются (конечно, далеко не всегда с успехом) обыкновенно тогда только, когда женщина обзаводится любовником во время продолжительного отсутствия своего мужа. В первом случае по большей части обращаются к клочку ваты, который накладывается на рыльце матки. Иногда в эту вату завертывается щепотка золы, полученной от сожжения старого решета, причем все надежды возлагаются именно на эту золу, как медикамент, имеющий по мнению туземцев свойства совершенно неотразимые.

И так, в общем сартянка радуется своей беременности. Забеременев, она горюет в том только случае, если зачатие произошло в течение тяжелого месяца Сафар[440], зачатый в течение этого месяца ребенок еще в утробе матери говорит: «Или я умру, или отец умрет, или мать умрет». Беременная со страхом ждет себе всяких несчастий. Но это, конечно, опять-таки исключительный случай. Предположим, что зачатие совершилось во благовремении. Прежде всего начинаются разного рода наблюдения, путем которых и сама беременная, и окружающие ее стараются узнать, кого она родит, мальчика или девочку. Если около правого соска женщины замечаются крупные полоски, то родится несомненно мальчик, ибо об этом сказано даже и в некоторых медицинских книгах. Чаще, впрочем, наблюдают за тем, какой пище отдает предпочтение беременная женщина – горячей или холодной. Если ей больше нравится горячая пища, то родится мальчик, если же холодная – девочка[441].

Здесь, так же как и у нас, предпочтение всегда отдается мальчику перед девочкой. Особенным благополучием считается рождение сына-первенца. По случаю его появления на свет в богатых семьях устраиваются целые торжества; режутся бараны, изводится несколько десятков пудов рису на палау и муки на лепешки, а наиболее почетным гостям раздариваются халаты[442].

Туземная женщина родит всегда или у себя дома, или у своей матери, к которой она переселяется в этом случае заблаговременно. При родах присутствует: мать, старшая замужняя сестра или другая, как ее, так и мужнины родственницы; муж, по желанию, может присутствовать при родах, но дети, в особенности подростки, всегда удаляются из дому на время родов. Повитухи, специально этим занимающиеся, имеются по большей части только в городах. Родят сартянки всегда или стоя на коленях, или сидя на корточках; такое положение роженицы предпочитается всем другим, так как, по мнению туземных женщин, оно способствует наиболее быстрому окончанию родов. (Есть примета, что у женщин дурного, тяжелого характера роды всегда бывают относительно трудные.)

Во все время потуг родильница держится за одну из присутствующих руками и в то же время спиной упирается в грудь другой из находящихся при ней женщин; последняя обнимает родильницу обеими руками выше живота и прижимает ее к себе каждый раз, как только заметит начало потуг. Если роды затягиваются, то обыкновенно переменяют несколько повитух, причем, кроме того, прибегают еще и к другим средствам более или менее кабалистического характера. Так, напр., в той же комнате, где происходят роды, сжигают кусочек конского копыта или дают роженице пить из чашки, на внутренних сторонах которой тушью пишется какая-нибудь молитва. (Нас уверяли, что нередки будто бы случаи, когда муж, присутствующий при трудных родах жены, плачет, не будучи в состоянии выносить вида страданий родильницы. Вместе с тем нельзя не удивляться тому стоицизму, с которым очень многие из сартов выносят нестерпимую физическую боль и очень тяжелые операции.) Появившегося на свет ребенка берет, моет и обертывает в мягкие и далеко не всегда чистые тряпки или повитуха, или одна из присутствующих родственниц родильницы. Пуповина перерезывается или ножницами или бритвой; перевязывается (ниткой) только тот ее конец, который остается при ребенке; последний конец не перевязывается, но зато всегда почти привязывается к ноге родильницы из опасения, чтобы он не ушел назад. В случае слишком долгого задержания последа в некоторых местностях есть обычай стрелять около той комнаты, в которой лежит родильница.

Вслед за рождением ребенка религия предписывает прочесть над ним некоторые молитвы, но правило это не везде или, вернее, не всеми соблюдается. По окончании родов, вслед за выходом последа, родильница обмывается, и всегда сама, так как религия воспрещает видеть чужие аврэт, и тогда только, обмывшись уже, ложится в постель; около нее же, с правой ее стороны кладут и новорожденного. Лежит роженица обыкновенно 6–7 дней; реже она ограничивается трехдневным сроком. В это же время пища родильницы состоит по преимуществу из разного рода болтушек без мяса, по возможности с катыком (холодная пища), а ухаживает за ней одна из ближайших родственниц. Не только в первые дни после родов, но и в течение целых шести недель родильницу стараются отнюдь не оставлять одну из боязни, чтобы ее вместе с ребенком не задушила та желтоволосая аджина, о которой мы упоминали уже выше.

Нередко случается, что, не желая огорчить отца известием о рождении дочери, ему сообщают сначала, что родился сын и потом уже, через два-три дня, постепенно подготовив, советуют помириться на дочери. Раз в Намангане был такой курьезный случай. У одного состоятельного человека родился ребенок. Присутствовавшие при родах женщины, не желая огорчить отца, объявили ему, что родился сын. Этот воображаемый сын должен бы быть первым, так как старшим ребенком была дочь. По всем знакомым полетели гонцы с радостным известием и с приглашением пожаловать на другой день на торжество. По частным слухам известно было, что кроме палау и других угощений, гостям будут раздаваться и халаты. Собравшиеся на другой день на наружном дворе гости-мужчины застали очень скромное угощение и очень огорченного хозяина-отца, объявившего им, что произошла ошибка, что вместо сына, как его уверили, у него родилась дочь, а потому никаких особенных торжеств не будет. Вместе с тем в тот же день было решено, что надо взять вторую жену, которая родила бы сына.

По благополучном окончании родов кто-либо из родственников или родственниц родильницы идет по родственникам же и наиболее близким знакомым с суинчи (радостной вестью) о благополучном разрешении от бремени, за что от каждого из поздравляемых получает вознаграждение в размере нескольких копеек. На другой же день после родов приходят родные и знакомые поздравить с новорожденным родильницу и ее мужа. Иногда посещения эти продолжаются в течение нескольких дней. Каждая приходящая женщина приносит палау, лепешки или пирожки и рубашку новорожденной. Все эти гостьи приходят по большей части целыми компаниями, и всегда почти с детьми, шумят и тараторят, причем никогда не имеется в виду того, что все это не только может утомить больную, но даже быть ей и прямо-таки вредным.

Мы сказали уже, что при рождении сына, в особенности первенца, в богатых домах устраиваются целые торжества. Рождение дочери празднуется гораздо скромнее. Самое большее, режется баран и на палау приглашается несколько родственников, родственниц и знакомых. Иногда угощение это делается не на дому, а на ближайшем мазаре, причем в этом последнем случае нередко издержки по такому угощению берет на себя не отец, а один из его младших братьев, с которым он наиболее дружен.

По прошествии 6–7 дней, обыкновенно одновременно с тем как родильница встает с постели, мать ее кладет новорожденную в бишик, люльку, где ребенок, привязанный двумя широкими бинтами, лежит неподвижно, дабы моча и экскременты через отверстия, имеющееся в дне бишика, могли бы попадать в горшочек, прикрепляемый ко дну люльки с нижней ее стороны.

Бишик всегда ставится на пол, а не подвешивается; для того же, чтобы он мог качаться, основание его делается слегка овальным. Первое привязывание новорожденного в бишике, когда между прочим на него в первый же раз надевается и рубашка, тоже сопровождается некоторым семейным торжеством. В этот день родильница сзывает родственниц и знакомых, угощает их лепешками, чаем и пловом, а дед или отец дают ребенку имя. Тщательно избегают называть новорожденного именем одного из его старших родственников или родственниц; делается это потому, что впоследствии, когда ребенок подрастет и начнет шалить, ругая и браня его, косвенным образом можно оскорбить того из старших родственников или родственниц, чье имя он носит. Те, у кого дети не живут, при рождении нового ребенка желая, чтобы он остался в живых, не умер по примеру детей предшествовавших, дают одно из таких имен, как Турсун (пусть он остается), Тохта (подожди, постой), Махкам (крепкий) и др., причем к этим символическим именам обыкновенно прибавляется еще и одно из обычных мусульманских имен. Таким образом получаются имена: Турсун-Магомет, Тохта-джан, Махкам-бай и пр. Часто, впрочем, одним наречением такого имени не ограничиваются, а желая окончательно избавить новорожденного от участи умерших братьев и сестер, его отдают на несколько времени какой-либо посторонней женщине, имеющей молоко, которая кормит его своею грудью в течение 5–6 дней. По истечении этого срока родители ребенка идут к временной матери с выкупом. Выкупив таким образом ребенка, ему дают имя Сатуб-алды (купил), если он мальчик, или Саткын (проданная), если это девочка. После такой операции родители уже вполне успокаиваются, твердо веруя в то, что ребенок не умрет. При рождении двойней мальчиков их называют Хусейн и Хасан, а девочек Зугра и Фатьма[443]; если же двойни мальчик и девочка, то имена даются безразлично.

При ханах существовало правило или обычай, в случае рождения тройни одного из детей воспитывать на казенный счет и, кроме того, отцу и матери давать еще некоторое личное вознаграждение.

Вместе с наречением ребенку имени запоминается и название того года, в котором он родился.

В этом отношении время делится на циклы, из коих каждый состоит из двенадцати лет, причем каждый год такого цикла носит свое особое название, а именно: мышь, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, баран, обезьяна, курица, собака, свинья.

Так, напр., нынешний 1886 год носит название собаки. Оттого здесь очень часто вместо вопроса: «Который вам год?» – спрашивают: «Какой ваш год?» – т. е. как назывался тот год, в котором вы родились.

За домашние работы родильница принимается тотчас же, как только встанет с постели, но из дому или, вернее, со двора, почти совсем не выходит в течение целых шести недель. Мы сказали уже, что ребенка обмывают вслед за его появлением на свет; затем он остается немытым до двадцатого дня, когда его купают во второй раз и надевают на него вторую рубашку, а если время года холодное, то и ватный халатик, по возможности из шелковой материи.

Первая рубашка, надетая на новорожденного на 6-й или 7-й день, оставляется для последующего ребенка.

В некоторых местностях, как, например, в таджикских селениях Кокандского уезда, мальчика моют на 18-й день после рождения, т. е. двумя днями раньше обычного срока с тем, чтобы за его невесту взяли поменьше калына, а девочку – на 22-й, т. е. двумя днями позже, чтобы впоследствии за нее дали большой калын.

Далее ребенка купают еще реже, так как, по мнению туземцев, частое купанье мешает ему расти и полнеть; перед купаньем лицо и голова намазываются катыком (кислым молоком); последний плохо отмывается; на темени образуется нечто вроде коросты из перхоти и грязи, а благодаря общей недостаточности в чистом содержания у массы сартовских детей мы встречаем глазные болезни, разного рода сыпи, лишаи и др. накожные болячки.

При отсутствии молока у матери кормилица приглашается лишь в очень редких случаях; обыкновенно такого ребенка поят сначала коровьим молоком, а по достижении им возраста 4 5 месяцев начинают кормить мучной болтушкой с салом. (При сильной отрыжке и др. болезнях, считающихся холодными, всем вообще грудным детям дают кусочки бараньего сала, принадлежащего, как известно уже читателю, к горячей пище.)

Случаи подкидышей здесь очень редки, по крайней мере гораздо реже случаев отдачи детей-подростков на воспитание. Желая подкинуть ребенка, его несут на рассвете, незадолго перед утренним намазом, в мечеть; азанчи, придя сюда первым, для того чтобы прокричать азан, призыв на молитву, находит ребенка и сейчас же извещает об этом весь приход, один из членов которого, по желанию, берет подкидыша на воспитание. (Воспитательных домов нет.)

Подкидывание детей у бедного туземного населения заменяется обыкновенно отдачею их состоятельным людям на правах усыновления, причем у местного казы составляется документ (васика), в котором значится, что такой-то (или такая-то) отдал своего сына (или дочь) на правах усыновления такому-то (или такой-то) и навсегда отказывается от родительских прав на названного ребенка.

По прошествии шести недель городская женщина отправляется вместе с ребенком к своей матери, которая по обычаю обязана сделать ей угощение и подарить дочери головной платок, а внуку или внучке тюбетейку, халат и рубашку. Этим празднества, совершаемые по случаю рождения ребенка, заканчиваются.

Обрезание мальчиков производится обыкновенно в возрасте между 4 и 12 годами. Обряд этот, особенно в богатых семьях, сопровождается большим празднеством, продолжающимся около 3 дней.

Приготовления, в виде прикапливания подарков и пр., продолжаются иногда очень подолгу, а самые туи оседлого населения делаются осенью или зимой. Если туй происходит в кишлаке, то приезжие гости-мужчины в числе иногда нескольких сот человек располагаются на внешних дворах всех родственников и знакомых хозяина.

Каждый вновь приехавший гость направляется в михман-хану хозяина передать ему свой подарок и поздравить с предстоящим торжеством, а затем уже отправляется на отведенный ему двор, где таких гостей помещается обыкновенно по нескольку. Гость и его лошадь содержатся здесь на счет хозяина. В первый день гости лишь съезжаются и, собравшись компаниями по квартирам, забавляются разговорами, песнями, пляской батчей и пр.

Кто-нибудь из важных гостей получает название туй-баши; он распоряжается церемониалом празднества и раздачею призов на скачках.

Со всех сторон, заслышав о предстоящем туе, знакомые и незнакомые хозяину шлют сюда своих скакунов в расчете на приз.

Наутро где-либо за кишлаком устраивается уляк, скачка с козлом, которого один всадник вырывает из рук другого. После уляка в разных домах – опять батчи и другие увеселения. На третий день скачка на большое расстояние (20-0 верст) с призами, смотря по состоянию хозяина.

Нередко в приз получается заморенная за зимнюю бескормицу корова, которую получившему ее не удается даже довести до дому, так как она околевает от изнурения еще в дороге, не будучи в состоянии пройти 10–15 верст.

После скачки гости получают палау и подарки (халаты и лошади) и разъезжаются, после чего односельчанам или по крайней мере домовладельцам одного прихода раздаются палау и по 9 лепешек на дом.

Самое обрезание совершается после разъезда гостей-мужчин, а одновременно с этим на внутреннем дворе устраивается угощение для женщин.

В первые годы жизни ребенка, пока ему не наденут штанов, что для девочек происходит обыкновенно на 3-м, 4-м, 5-м году, одежда его состоит из рубашки с горизонтальным воротом (муллача) и халатика. На голову или надевается тюбетейка, или повязывается платок, безразлично, как мальчикам, так и девочкам; наиболее же употребительна тюбетейка. Низ, как халата, так и рубашки, никогда не подрубается; есть примета, что в противном случае последующий ребенок не будет жить.

Первые четыре-пять месяцев ребенок почти постоянно лежит в бишике. Затем бишик ему мало-помалу надоедает; ребенок начинает пищать, и этого совершенно довольно для того, чтобы началось бесконечное, продолжающееся иногда до трех, до четырех лет, нянченье, нередко идущее прямо в ущерб здоровью, так как избалованный, постоянно сидящий на руках ребенок крайне медленно выучивается ходить.

Помимо того, что все вообще сарты и сартянки очень чадолюбивы, быть причиною плача ребенка считается большим грехом, а потому стоит только ему пискнуть, как его сейчас же или начинают качать в бишике, или же берут на руки и ублажают всяческими способами. Нянчат его безусловно все члены семьи, могущие его поднять и свободные в данный момент от работы. Особенно не любят его нянчить мальчики-подростки, за что им нередко попадает и в виде ругани, и в виде пинков. В тех семьях, где у матери работы много, а нянек-подростков нет, желая унять грудного ребенка, не дающего днем работать, а ночью отдыхать от этой работы, сартянка прибегает к разного рода, не безвредным конечно, усыпительным средствам.

Зубы у сартовских детей прорезываются в среднем около десятимесячного возраста, если прорезывание зубов сопровождается какими-либо болезненными проявлениями, то обычными способами лечения ребенка в этом случае являются отчитывание, посыпание мукой, или купанье его в теплой еще крови только что зарезанного, чистого (употребляемого в пищу) животного.

По достижении ребенком годичного возраста, ему в первый раз стригут волосы.

Стрижет дед, отец, или кто-либо из старших мужчин в семье; иногда стрижка эта производится на дому; иногда же ребенка относят для этого на один из ближайших мазаров, где обряд этот сопровождается приготовлением палау.

Стригут голову обыкновенно не сплошь, а оставляя два пучка волос на висках, над ухом; когда пучки эти подрастут, их заплетают в маленькие коски, к концам которых у девочек привязываются кораллы, бусы, или амулеты. Девочек стригут вышеописанным способом лет до 7–8, после чего волосы отпускаются.

Ходить туземный ребенок в среднем начинает около годичного возраста, но случаи запаздывания очень нередки; приходилось видеть здоровых, сравнительно, на вид детей 2– и 3-летнего возраста, которые с трудом могли делать несколько шагов; приписать это можно тому только, что, балуя ребенка и желая ублажить чем бы то ни было, его носят на руках в таком возрасте и при таких условиях, когда это смело можно было бы считать совершенно лишним. В том случае, если полутора– или двухлетний, ребенок особенно сильно раскапризничается, и нет возможности его чем бы то ни было ублажить, мать начинает стращать его разными пугалами, из коих наиболее действенными считаются: буджу (бука), буре (волк) и урус (русский).

Кормление грудью продолжается обыкновенно очень долго, лет до 2–3; раньше оно прекращается только в том случае, если у матери пропадает молоко или наступает вторичная беременность; в бишике ребенок спит обыкновенно до тех пор, пока не приучится проситься на двор, что происходит в периоде между полутора и трехлетним возрастом.

Первые слова, которые выучивается говорить туземный ребенок, это названия матери, отца и материнской же груди. Отца и мать в разных местностях Ферганы дети зовут различно: или по-персидски, называя отца деда, а мать ача, или беве (сокращ. бе, от персидского бибй), или по-тюркски: отца – ата, или ака, а мать – ина или апа, (ата – отец; ака – старший брат; ина – мать; апа старшая сестра). При употреблении тюркских названий отца и матери, в очень многих местностях соблюдается следующее правило, оставшееся в наследие от прежней кочевой общинной жизни. Отец и мать называются словами ата и ина в том только случае, если в доме не живут дед, или бабка. В случае же их совместного жительства, дед носит имя ата (отец), бабка называется ина (мать), отец – ака (старший брат), а мать – апа (старшая сестра).

Разговаривая с малолетним ребенком и приучая, таким образом, самого его говорить, и мать и отец очень часто, вместо правильных слов употребляют такие, по большей части не созвучные им, которые, по простоте звуков, наиболее легко усваиваются и произносятся ребенком; так, напр., вместо иссык (горячий) ребенок приучается говорить па-па; вместо имчак (грудь) – мама, вместо чирайлик (красивый) – аяй и т. п. Так же, как и у нас, очень часто говорят с детьми, нарочно картавя (особенно женщины), но тем не менее картавые дети встречаются очень редко. Гораздо чаще искусственно картавят девочки лет 8-12, причем у них это является не более как своеобразным кокетством и модничаньем.

Красивые, миловидные дети, с полными, румяными и здоровыми лицами встречаются на каждом шагу, но в то же самое время полные, мускулистые руки и ноги, пропорциальные животы замечаются обыкновенно лишь до двух– или трехлетнего возраста. Позднее руки и ноги становятся худы и тонки, а животы до 5-6-летнего возраста несоразмерно велики. На шестом или седьмом году у большинства детей полнота если и остается, то только в лице, что, может быть, зависит главным образом от его скуластости. Все вышеизложенное уже само по себе свидетельствует о недостаточности питания среднего туземного ребенка, а вместе с убожеством гигиенической его обстановки, конечно, не может не влиять на число смертных случаев и заболеваний. Зимой в городе свирепствует оспа, а масса детей бегает по уличной грязи или по снегу в коротеньких, неподпоясанных халатишках, или босиком, или в калошах на босу ногу и очень часто без штанов; как не мрут они тысячами, уму не постижимо.

Как только ребенок станет на ноги, мать в значительной мере прекращает заботы о нем и более уже никогда почти его не купает. Купается он сам, по своей инициативе, и то лишь летом, в каком-нибудь мутном арыке, где по целым дням барахтается в сообществе своих сверстников, мальчиков и девочек.

Кроме чрезвычайно распространенных накожных болезней, являющихся прямым последствием грязи, в которой живет ребенок, другими наичаще встречающимися детскими болезнями следует назвать расстройство желудка, оспу, корь, скарлатину, коклюш, грипп и водянку. О лечении мы уже говорили.

Умершего ребенка, так же как и взрослых, хоронят, по возможности, немедленно же, т. е. или в день смерти, или утром на другой день. Первое время после похорон мать умершего избегает выходить со двора, соблюдая траур, а сам умерший ребенок считается ангелом, замаливающим на небе грехи родителей.

В случае смерти родителей дети-сироты воспитываются своими родственниками, а заведование оставшимся имуществом поручается опекуну. Опекуны бывают трех родов: 1) естественные, как, напр., дед, дядя и другие родственники-мужчины, или мать, если она знакома с наследственным правом; 2) назначаемые в завещании и 3) назначаемые правительством в том случае, если нет первых двух.

Религия указывает на опекунство и на воспитание сирот, как на способы проявления благочестия, но в большинстве случаев житейской практики положение сирот, в особенности малосостоятельных, очень и очень незавидное. Дети, у которых осталось какое-нибудь наследство от отца, по выходе матери за другого мужа, часто не получают от отчима никакого другого содержания, кроме пищи и одеваются на свои собственные средства.

Заметим здесь же, что в средних, по состоянию, классах семейное положение всех вообще детей, и главным образом мальчиков, ничем, в сущности, не отличается от положения работников и другой прислуги. Одеты они всегда хуже отца и лишь несколько лучше работников, наравне с которыми встают при входе хозяина дома, держат лошадь под уздцы, когда последний садится на нее или с нее слезает, метут двор, ходят за плугом и пр. Оттого очень нередки случаи, когда сыновья живут несравненно дружнее с работниками, чем с отцом. (Все это гораздо реже замечается в наиболее богатых семьях, где положение детей несколько иное.)

Достигнув трех-четырехлетнего возраста, ребенок, что называется, отходит от рук; на место его в большинстве случаев является другой; мать, сосредоточивая все заботы на новорожденном, предоставляет подросшего ребенка или заботам старших детей, всегда от забот этих отлынивающих, или же самому себе.

В это же время не только в бедных, но даже и в средних по состоянию семьях ребенок впервые получает обувь, в большинстве случаев в виде сапогов или калош на босу ногу, и то зимою только; летом он долго еще ходит босиком.

Вместе с тем в богатых и зажиточных семьях девочку начинают уже мало-помалу приучать к нарядам, надевая на нее при гостях или идя в гости, шелковые рубашки и халатики, кораллы и пр.

Если детей в семье несколько, то один из них, по большей части один из числа младших, делается любимцем, ирка, которого особенно балуют, наряжают и в большинстве случаев портят самым безрассудным образом.

Как только ребенок начнет понимать речь, он делается если не активным, то, по крайней мере, пассивным участником разговоров, ведущихся старшими. При нем говорят обо всем и обо всех, все и вся называя обычными их именами. Высылают ребенка в том только случае, если опасаются, что он может разболтать слышанное и тем причинить говорящим какой-либо вред. Таким образом в 6-7-летнем возрасте сартовские дети вполне постигают уже то, большинство чего остается сокровенной тайной для многих из 15-17-летних наших барышень и, несмотря на все это, отнюдь не замечается таких явлений, которые указывали бы на особенный вред, происходящий от подобного рода отношения родителей к детям.

Единственно, что мы можем засвидетельствовать по этому поводу, это громадную толковость и солидность, с которыми говорит большая часть сартовских детей; при этом следует прибавить, что в общем дети бедных и средних классов рассудительнее, нежели богатых, так же как городские бойчее кишлачных, и что дети бедных городских классов, пожалуй, даже пересолили в деле своей опытности и рассудительности, ибо, достигнув 9-11-летнего возраста, они прекрасно знают не только где, что и как следует купить или продать так, чтобы это было выгодно, но даже и где, что и как можно стянуть.

Одновременно с тем, как ребенок начнет более или менее свободно говорить, родители понемногу, постепенно преподают ему главнейшие догматы религии и некоторые из наиболее употребительных молитв, а также и правила вежливости постольку, поскольку все это известно им самим. В мало-мальски порядочных и состоятельных семьях ребенок лет 6–7 начинает уже приветствовать гостя селямом, говорит с ним на вы и не дотрагивается до того угощенья, которое поставлено перед последним, и пр. В это же самое время в бедных семьях дети выучиваются от матерей выпрашивать, клянчить и попрошайничать. Однако же такое попрошайничество практикуется ими в отношении одних только посторонних лиц. Дома, не только в бедных семьях, где не всегда имеется в запасе лишний кусок лепешки или чашка какой-нибудь кашицы, но даже и в состоятельных, особенно среди городского населения, дети до того вымуштрованы, что лишь очень редко сами просят есть.

Взятая нами на воспитание девочка-сартянка в первое время жизни у нас, пока она не осмотрелась, не привыкла к новым для нее порядкам и отношениям, никогда ничего не просила, а только усиленно смотрела в глаза, давая этим понять, что если ей дадут, то она не прочь чего-нибудь поесть. Дома это вкоренили в нее настолько сильно, что потом нам стоило очень большого труда отучить ее от этой привычки. Не решаясь просить, она в то же время не раз была замечена в вороватости. Впоследствии, когда она стала не только просить, но даже и удовлетворять свой аппетит вполне по личному ее усмотрению, воровские наклонности совсем исчезли.

Как ни понятлив сартовский ребенок, как ни доступно ему понимание разговоров, ведущихся при нем старшими, все это однако же интересует и занимает его очень мало; поэтому, если только он достаточно сыт и если на дворе не особенно холодно, он непрестанно помышляет о том, как бы ему улизнуть на улицу. Жар его положительно не держит. Весь бронзовый, зачастую не только с открытой головой, но даже и совсем-таки голый, он, будь то мальчик или девочка лет до 45, сидит посередине улицы и воздвигает здесь вместе с товарищами курган, крепость, сооружаемую из толстого слоя уличной пыли.

Лет с 5–6 ребенок здесь же, на улице, начинает принимать участие в многочисленных общественных детских играх, действующими лицами которых являются одинаково как мальчики, так и девочки лет до 8–9.

Играют в мяч, в бабки, в камешки и в прятки. Из других, более шумных, игр назовем ак-терек. Дети разделяются на две равные партии. Каждая партия берется за руки и образует собою шеренгу; обе шеренги стоят лицом друг к другу. Из одной шеренги нараспев спрашивают:

Ак терек ма? Кук-терек?Быз-дан сызга ким керек?(Белый или серый тополь?Кого из нас вам нужно?)

Отвечают, такого-то или такую-то. Вызванный бросается на противостоящую шеренгу и старается ее прорвать; если это ему удается, то он уводит одного из разорванной им шеренги в свою; в противном случае сам остается здесь, и игра продолжается.

Ранней весной, до наступления жаров, большинство мальчиков, оставляя все другие игры, занято почти исключительно пусканием змея, которому здесь придают самые разнообразные формы, начиная от четырехугольника и кончая формою птицы или дракона. В это же время девочки, которых до этой забавы обыкновенно не допускают, усиленно носятся с мячами.

Все вообще детские игры сопровождаются различнейшими припевами, песенками и прибаутками.

На улице играют в мяч несколько девочек и мальчиков от 5-до 9-летнего возраста. Проходит мимо караван верблюдов. Ребятишки бросают игру, собираются в кучу и, припрыгивая на одном месте, начинают нараспев выкрикивать:

Лек, лек, тюяляр!Ачик, ачик тюяляр!(Верблюды, верблюды!Горькие верблюды!)

Едут киргизы, и толпа ребят с такими же припрыгиваниями провожает их песней:

Кыргыз, кыргыз, кырыльды;Бир бурчакка тыкылды;Уляй, уляй, диганда,Кетмен алып югурды!(Киргизы, киргизы, передохли;Все сбились в один угол,А когда пришла голодная смерть,Взяли заступы и разбежались.)

(Это насмешка над киргизами, у которых теперь остались одни лишь горные земли и которые принимаются за хлебопашество только при самых крутых обстоятельствах.)

Кучка ребят играет посередине улицы и видит приближающегося сарта, наружность которого кажется озорникам почему-либо смешною. Слышатся остроты и сдержанный смех. Сарт подъезжает. Ребятишки, давая ему дорогу, отходят в сторону, а один из наиболее бойких с очень важным видом раскланивается, прижимая ладони рук к животу, и говорит: «Ас-селям-алейкюм» – сарт не менее важно ответствует: «Алейкюм-ас-селям» – и проезжает. Ребятишки перемигиваются и вдогонку проехавшему летит: «Бака!» («лягушка»). Сарт медленно оборачивает голову, отпуская приличествующее поздравление, а пакостники и пакостницы с гиком и громким смехом, как горох, рассыпаются по соседним воротам и калиткам, спасаясь от воображаемого преследования.

Такие же шалости проделывались и проделываются, конечно, и с русскими. Когда заняли Кокан[444], где дети, как и вообще в больших городах, особенно бойки и шаловливы, нашлись такие высокоумные россияне, которые не замедлили усмотреть во всех этих детских шалостях политическую подкладку и настоятельно взывали к начальству о необходимости драть за подобное третирование их национальной гордости не только озорных сартят, но, буде окажется возможным, так и их родителей, внушая им тем самым уважение к имени русскому.