Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды

Занятия и пища

Одною из лучших добродетелей женщины ислам признает домоседничество и трудолюбие. Набожного и трудолюбивого мужчину сарт называет суфи (чистый, благочестивый), а домовитую хозяйку – мастура (домоседка), но этот эпитет в среде молодых женщин присущ лишь очень и очень немногим[413]. Наблюдая в течение нескольких лет и мужчин и женщин, мы пришли к тому заключению, что при относительной одинаковости возраста между теми и другими существует громадная разница. Женщина до 25–30 лет в большинстве случаев не имеет никакого вкуса ни к хозяйству, ни к какому-либо другому труду. Если ее не заставляют трудиться бедность или понукания мужа, она не ударит палец о палец, целыми днями будет носиться по гостям, бренчать на дутаре, колотить в бубен и сплетничать; самое большее, что сама сошьет себе обновку. Мужчина, наоборот; до 30–35 лет он в высшей степени работящ, деловит и подвижен; во многих семьях он принимает самое деятельное участие и в земледелии, и в промыслах, и в торговле, начиная с 10-12-летнего возраста, когда большинство девушек – чуть не невест – почти ничего еще не умеют делать. Но за этим рубежом зрелости роли среднего мужчины и средней женщины меняются. Он становится в большинстве случаев вял, малоподвижен, а нередко просто ленив; она, наоборот, не теряет энергии и подвижности до самого позднего возраста и, за редкими лишь исключениями, становится в высшей степени деятельной, домовитой и трудолюбивой. На каждом шагу мы встречаем седых старух, которые целый день на ногах, целый день не покладая рук то пекут хлеб, то шьют, то прядут, то варят пищу, – моки дак юрубты – снуют, как ткацкий челнок.

Мы не беремся давать объяснений этого, феминологического[414], в сущности, факта, но думаем, что кроме климатических, пищевых и других аргументов в данной функции, несомненно, громадное значение должен иметь и образ жизни как того, так и другой или, вернее, их способы расходования энергии в период до наступления вышеуказанного нами возраста.

Исключения в сторону трудолюбия есть, разумеется, в особенности между кишлачным, земледельческим населением, но немногочисленные в среде зажиточного люда, и там, в кишлаке, они обусловливаются главным образом неотступной необходимостью и неизбежностью труда, а никак не личными к нему симпатиями. В общем, кишлачная женщина несравненно более деятельна, чем городская, а лучшими, наиболее домовитыми хозяйками выходят те жены, которые берутся сартами у киргиз и других родов кочевого населения, на женщинах и девушках которого лежат все домашние работы, не исключая ухода за скотом, расстановки кибиток и проч.

Однако же, несмотря на явную практическую выгодность таких браков, они сравнительно редки, так как по издавна установившемуся у киргизов обычаю калым, платимый за их девушек гораздо больше, чем калым за сартянку; почему лишь немногие могут жениться на киргизках, это – во-первых, а во-вторых, у большинства сартов не принято брать невест издалека. И сарты, и сартянки искони привыкли жить и умирать там, где они родились. С понятием о мусафире (странник, чужеземец, человек, живущий не на родине) в умах обоих связывается крайне мрачное и вместе с тем чисто детское представление об отсутствии родственников, а потому и полной якобы беспомощности. Это пугает и невесту, и ее родителей, почему и согласие на отдаленные по расстоянию браки дается в большинстве случаев крайне неохотно.

В домашнем быту сартовская женщина является хозяйкой и работницей лишь постольку, поскольку это вяжется с основными, касающимися ее, положениями религии, признающими мужа главою семьи и предлагающими ей, женщине, избегать взгляда посторонних людей. Муж должен добыть деньги или продукты; жена обязана приготовить из них пищу и одежду[415].

В зависимости от этих положений на обязанности женщины лежат главным образом те лишь работы, которые могут быть производимы ею внутри ичкари. Таким образом, главнейшими обычными ее занятиями являются: приготовление пищи, доение скота, метение внутреннего двора, пряжа, шитье и кормление шелковичных червей листьями, доставляемыми ей мужчиной вместе с водой, дровами, а также и кормом тому дойному скоту, который содержится в хлеве внутреннего двора.

Такие дела, как торговля, купля и продажа и пр., всегда лежат на мужчине, ибо для женщины считается неприличным ходить на базар. Она, правда, ходит туда, но сравнительно редко и в тех лишь случаях, когда заменить ее некому. Личные торговые операции женщины ведутся ею всегда через каких-либо посредников, по большей части через мужа или других родственников.

Мы знали одну очень богатую женщину, которая, овдовев, вышла замуж за одного из своих работников, очень расторопного и сметливого малого, к которому она имела большое доверие, в его руки она передала ведение всех ее торговых и других дел.

Случаи, когда грамотная жена помогает мужу в ведении торговых счетов и других письменных работах, сравнительно очень редки, так как женщин, хорошо знающих грамоту и счет, очень и очень немного.

В тех семьях, где муж и жена живут согласно, на все вообще предприятия муж решается не иначе, как посоветовавшись с женой или, по крайней мере, сообщив ей свое решение[416]. Если жен несколько, то муж советуется по большей части с одной лишь старшей, первой женой.

К нам много раз обращались или с просьбою дать денег взаймы, или с предложением вступить в компанию по тому или другому торговому или земледельческому предприятию. Если со стороны мужа следовало соглашение, то его спрашивали, согласна ли и жена; если следовал отказ, то просили не торопиться с ним, а предварительно посоветоваться с женой, ибо она может найти это возможным или выгодным.

Следует, однако же, заметить, что такое правило соблюдается главным образом лишь в среде земледельческого населения, нравственный мир которого во всех вообще отношениях смело может быть назван наиболее симпатичным в сравнении с другими классами или слоями туземного общества.

Далее, говоря о занятиях и работах женщины, мы будем иметь в виду лишь кишлачное земледельческое население и класс небогатых горожан, так как в среде богатых купеческих семей и состоятельного бывшего ханского служивого люда женщина не занята ничем почти, кроме шитья и вышивания.

В этой среде для исполнения черных домашних работ имеются или служанки ак-чач, или рабыни – джури. В служанки идут почти исключительно одни лишь бездомные вдовы, достигшие такого возраста, когда на выход замуж не остается более никаких надежд. Живут они по большей части за пищу и одежду, а деньги если иногда и получают, то в самых ничтожных количествах, обыкновенно не более 10 р. в год. (Ак-чач – значит «белые волосы»).

До прихода русских в Фергану во всех почти богатых семьях были и рабы (кул), и рабыни (джури). Как те, так и другие – исключительно дунгане[417] – привозились сюда в детском возрасте из Кульджи и Кашгара, где приобретались здешними торговцами, имевшими дела с названными городами, или увозом, или покупкою у родителей. В Фергане мальчик-раб продавался от 70 до 100 р., а девочка-рабыня – от 50 до 80 р. серебром.

С приходом русских рабство было объявлено более не существующим. Большинство рабов покинуло своих прежних хозяев, а рабыни все почти остались на местах, так как они или были замужем за работниками и служителями своих прежних хозяев, или слишком молоды для того, чтобы начать самостоятельную жизнь. Некоторые же просто не имели надобности ходить куда-либо, так как жилось сравнительно сносно. За такими дунганками и по сие время осталось название джури.

В тех зажиточных семьях, где жены взяты из бедного класса, очень нередки случаи, когда обязанности их прислужниц – ак-чач исполняют матери этих жен или другие их родственницы, положение которых ровно ничем не отличается от положения обыкновенных служанок.

Дочь помыкает и командует такой прислужницей-матерью, совершенно игнорируя существование каких-либо других соотношений, кроме соотношений госпожи и служанки. Нам не раз случалось слышать разговоры матери, выдающей свою дочь за богатого человека. Она просит невесту забыть, что иногда била и ругала ее и всегда высказывает опасение того, что разбогатевшая дочь не пустит ее даже и на порог своего дома. Мы знали такой случай, когда дочь, вышедшая замуж за состоятельного человека и взявшая свою мать в служанки, не только помыкала ею самым беспощадным образом, поминутно пиля за плохую службу, но иногда и била ее.

О пище и ее приготовлении мы будем говорить ниже самостоятельно и с возможной подробностью, а потому: теперь опишем другие женские работы, из которых главнейшее место занимают прядение ниток и очистка ваты от зерен и коробочек.

Коробочки туземного хлопчатника растрескиваются очень слабо, а потому при уборке урожая oни срываются с кустов целиком и в этом виде поступают в продажу на базар.

При очистке данного количества хлопчатника, ваты по весу получается только ¼; половина общего веса приходится на семена-чигит и четверть – на коробочки. Чигит идет в примесь к льняному семени при гонке из него масла, а коробочки при большом их количестве сжигаются в очаге под котлом. Очистка хлопка от коробочек производится руками, а от чигита, при посредстве особого деревянного аппарата чирык, или чагрык, главную суть которого составляют два вращающихся навстречу друг другу валика со спиральными нарезками. Вата проходит между валиками, а семена отрываются и падают вниз. Прежде чем очищать хлопок от семян, его тщательно просушивают на солнце. В течение недели или, вернее, шести дней женщина очищает в среднем не более ½ чайрика (2 пуда 25 футов[418]) коробочек. Из этого количества полается 2 чаксы (26 ф.) ваты и 4 чаксы чигита. В настоящее время, например, ½ чайрика неочищенных коробочек хлопчатника (гуза) продается около 2 р. 40 к.; две чаксы ваты стоят 3 р. 60 к., а 4 чаксы чигита около 40 к. Средний недельный заработок женщины, занимающейся исключительно очисткою хлопка, может быть принят около 1 р. 50 к., но этой цифры заработок достигает тогда только, когда у женщины есть помощники, дети, на которых лежит очистка хлопка от коробочек, и, кроме того, редкая женщина может работать подолгу без отдыха, так как рука и плечо сильно немеют при вращении рукоятки чагрыка. (Такой очищенный хлопок частью идет на местные потребности: одеяла, халаты и пр., а главным образом скупается торговцами по мелочам на базаре и увозится в Россию.)

На прядение ниток идет луипий по цвету, наиболее белый, хлопок. Предназначенная для переработки в пряжу вата предварительно тщательно перебивается тонкими тростинками, причем ей придают форму пластов около пальца толщиной, ¼ аршина шириной и нескольких аршин длиною. Затем каждый такой пласт по его длине свертывается в клубок. Самое прядение нитки производится на веретено, приводящееся в движение посредством маленькой деревянной ручной прялки-чарх. Нитка отсучивается от маленьких цилиндриков ваты, скатываемых руками.

Цилиндрики эти, около ¼ аршина длиной и в палец толщиной, скатываются из кусков, отрываемых от заранее приготовленных клубков перебитой ваты.

Нитки, необходимые для шитья белья и одежды, прядутся обыкновенно дома, а потому вся та пряжа, которая выделывается для продажи, идет главным образом на тканье белых и цветных материй местного производства. (Последним здесь заняты исключительно мужчины; в некоторых каракалпакских и других полукочевых семьях женщина ткет одни только грубые шерстяные материи.) Пряжею женщина зарабатывает в неделю от 40 до 80 к. сер., причем в большинстве случаев выделанные за неделю, или за 6 дней[419], нитки продаются непременно в следующий же базар, так как вырученные на них деньги, особенно в городах, где у бедного населения никогда почти никаких запасов не имеется, необходимы на покупку провизии и опять-таки в базарный же день, ибо в противном случае провизию эту придется покупать у мелочных торговцев по дорогой сравнительно цене.

В холодные зимы такие женские работы, как очистка ваты, а главным образом прядение ниток, прекращаются, потому что, во-первых, негде сушить хлопок, во-вторых, большинство помещений настолько холодны, что работать в них подолгу становится совершенно невозможным и, в-третьих, на базарах нет спроса на нитки вследствие поголовной почти забастовки ткачей, мастерские которых холодны так же, как и большинство других помещений. Цены на нитки падают так сильно и быстро, что в начале такой холодной зимы далеко не редки случаи, когда женщина, вынесшая свои нитки на базар, продает их за ту же цену, за которую она, неделю тому назад, купила неочищенный хлопок. Есть женщины, живущие исключительно одним только этим трудом. Мы знали одну такую старуху. Она пряла нитки, а муж ее, 60-летний старик, продавал на улице халву, которую он брал на комиссию и зарабатывал этим около 10 к. в день. Судите о положении этих людей во время забастовки ткацких работ, в холодную зиму, когда нужны дрова и горячая пища и когда все безусловно продукты сильно дорожают. Знали и еще одну семью. Это была старуха лет за 50. У нее была дочь лет 12 и крошечный дворишко в одном из наиболее людных кварталов Намангана. Жили очисткой ваты и прядением ниток, разумеется, всегда впроголодь. Старуха стала дряхлеть. Видит, дело плохо. Отдала дочь за бездомного поденщика и взяла его к себе; зарабатывал он в среднем около 20 к. в день, и то не всегда; оказался больным грыжей и полуидиотом. Наступила холодная, всем памятная здесь, зима 1881/82 года, когда морозы доходили до -20 °C. Все без работы. Дочери было уже 14 лет. Голод и холод доняли. Невинность девушки была продана за четыре рубля серебром. Потом дела их поправились; идиот умер, а бывшая номинальная жена его сделалась тайной проституткой.

Мы знали еще и других, подобных этим же, но боимся, что так можно, пожалуй, и надоесть читателю – во-первых, а во-вторых, если начнешь пересчитывать всех известных, то рискуешь кончить очень не скоро, а обстоятельства заставляют нас торопиться со своей работой.

Излюбленным делом, не только женщин всех возрастов, но даже девушек, несмотря на то, что оно, в сущности, очень хлопотно, следует назвать разведение и кормление шелковичных червей. Привлекает же оно к себе потому, что в случае удачи дело это выгоднее всех других женских работ.

В конце мая или в начале июня месяца из нарочно отложенных для этого коконов, хранящихся где-нибудь в углу комнаты, на влажном земляном полу, выходят бабочки. Их спаривают, сажая по одному самцу и одной самке в небольшой матерчатый мешочек который подвешивается где-нибудь в комнате же на колышке. Здесь самка кладет яички, после чего бабочек выбрасывают. До весны яички сохраняются так, чтобы не могли промерзнуть. Некоторые зарывают их в середине зимы глубоко в снег и оставляют здесь на одни сутки, полагая, что такая операция может предохранить будущих червей от заболевания. В марте как только появятся первые почки на тутовых деревьях, женщины приступают к искусственному высиживанию яичек, для чего последние, завязанные в маленькие мешочки, подвешиваются под мышку, под груди, или к опояске штанов и выводятся здесь в течение 1520 дней теплотою тела.

В это же время на базаре пайса (около 6 золотников) яичек продается от 20 до 40 к. Как только изо всех яичек, заключающихся в мешочке, появятся черви, их выкладывают в небольшую, плоскую корзинку, внутренность которой выстилается какой-нибудь тряпицей; сверху корзинка закрывается или сложенным в несколько раз полотенцем, или тонким ватным одеялом. Прикрывать корзинку необходимо, дабы защитить молодых червей от света, колебаний температуры и таких врагов, как, например, муравьи и воробьи. Корзинки c червями держатся или в комнате, или под навесом. К этому же времени на тутовых деревьях появляются первые листки; их обрывают, мелко рубят и в таком виде насыпают два раза в день, утром и вечером, поверх червей. (Как только последние выведутся, на базарах появляются лукошки с продажными червями). Через 8-10 дней после появления на свет, черви засыпают и спят 2 дня. Таких засыпаний, приблизительно через 10 дней, четыре. По мере роста червей, их переводят из малых корзин в большие, а листья рубятся все крупней и крупней, пока, после 2-го сна, не станут давать их целиком. После третьего сна, когда длина червей достигает около 2½ дюйма, их переводят из корзин на нары; нары устраиваются из палок и хвороста в темной комнате. В это время в пищу червям даются целые ветви тута, разбрасываемые поверх нар. После четвертого сна вокруг нар, или вдоль стен комнаты, расставляются пучки крупных, сорных трав; черви сползают на них и начинают здесь завивать коконы. Последние появляются приблизительно через 50 дней после выхода червей из яичек. В первой половине мая базары буквально заваливаются коконами. Со всех сторон несутся и везутся большие корзины и узлы. Каждый спешит продать свои коконы возможно скорее, пока они еще не успели высохнут и потерять часть своего веса.

В это время чакса их (13 ф.) стоит на базаре от 1 р. 60 к. до 2 р. 80 к. Цвет коконов различен, от белого до ярко-оранжевого, но на базарах коконы сортируются не по цвету, а по их прочности. Хороший кокон, сжимаемый в руке, не должен легко поддаваться вдавливанию. Скупщики немедленно же раскладывают их (коконы) на солнце, дабы предотвратить этим выход бабочек, а следовательно, и разрыв коконов, ибо в размотку идут одни лишь цельные. Коконы, оставленные для своих домашних потребностей так же, как и поступившие в продажу, разматываются всегда особыми мастерами, составляющими в городах особый же цех.

Из одной пайса (6 золотников) яичек, стоящих на базаре от 20 до 40 к. сер., получается 30–50 фучтов коконов, цена которых колеблется от 3 р. до 11 р. 20 к., а чистый доход, при условии даровых листьев, от 2 р. 60 к. до 11 р. сер. В одной семье выводится от ½ до 20 пайса. Так как немногие лишь могут обходиться листьями своих собственных тутовых деревьев, то поэтому во все время кормления червей повсеместно устанавливается очень бойкая торговля тутовыми ветвями, цена на которые доходит иногда до громадных размеров, делающих занятие не только невыгодным, но даже и убыточным для тех, разумеется, кто должен кормить червей покупным листом. Очень часто составляются компании.

Обладатель большого числа тутовых деревьев дает листья и половину всего количества яичек, другая сторона – другую половину яичек и уход за червями. Коконы делятся поровну.

Вот пример. Одна небогатая наманганская семья, состоявшая из мужа, жены и сына лет 11, отправилась в Чартак, селение, лежащее верстах в 12 от города, где и вступила в такую компанию, причем общее количество яичек равнялось 20 пайса; когда черви подросли, отец и сын с трудом успевали доставлять ветви. Коконов было получено 10 ½ пудов. Каждая сторона получила по 38 р. сер. Заработок был признан более чем удовлетворительным. (Работа трех человек продолжалась в течение 2 месяцев). Кормление червей в том случае, если оно производится не своими, а покупными листьями, так же как и праздничные обновки, служит одним из бесчисленных поводов к ссорам между мужьями и женами. Жена требует листьев и гонит мужа за ними или на базар, или на окраины города, в сады. Муж ругается за то, что его отрывают от дома и заставляют раскошеливаться на каких-то червей, от которых будет ли толк, нет ли, еще неизвестно. «Умри, ты, не приносящий листьев, – ругается жена, – умри! Что я буду делать без них; черви передохнут; труды мои пропадут; все из-за тебя. Иди, а – ты иди!» – «Ну тебя, с твоими червями; зря это все; только деньгам перевод; ничего из этого не выйдет». – «Не пойдешь, халат твой заложу; сама пойду за листьями». – «Ах ты! Прежде чем ты халат-то мой заложишь, я тебе всех твоих червей передавлю».

Дело доходит чуть не до драки, пока, вдоволь наругавшись, муж не набросит халат и не отправится за листьями или, точнее, за пучками тутовых ветвей. Сарты рассказывают, что лет 13–15 тому назад был год, когда тутовые ветви, вследствие каких-то причин, вздорожали до небывалой степени. Уверяют, что никогда, ни после, ни прежде, не было такого числа разводов, как в это памятное всем и злополучное лето.

Шьют туземные женщины очень плохо и крайне небрежно. Большинство шьет все вообще швы вперед-иголку; запошивка и строчка бахыя встречаются только на одних лишь шелковых рубахах. Низы женских рубах, особенно в кишлаках, не подрубаются, а только обметываются. За шитье халата или одеяла на заказ в среднем берется около 20 к.

Женщины, специально занимающиеся шитьем халатов и одеял, продаваемых на базарах, сшивают в день не более одного халата или одного же одеяла.

Вышивание шелками тюбетеек, головных платков и кушаков гораздо и прочней, и изящней всякого другого шитья. Часто встречаются тюбетейки, сплошь вышитые очень мелким и изящным узором. По большей части это цветки и листики самых разнообразных цветов и форм. Такая тюбетейка продается обыкновенно не дороже 1 р. 50 к., а за вышиванием ее женщина сидит не менее 45 дней. Приготовление тюбетеек никогда почти не является здесь специальностью; им занимаются между другим делом. Так, например, прясть нитки по пятницам считается грехом, а потому многие женщины по этим дням вышивают тюбетейки.

Что же касается до вышивания платков и кушаков, то есть женщины, занятые этим делом специально. В неделю они зарабатывают обыкновенно не более 80 к. сер. (Около 40 к. стоит кисея на платок и шелк, а вышитая дурия продается не дороже 1 р. 20 к.)

Участие женщины в земледельческих работах крайне незначительно. Вместе с детьми, подростками, она принимает участие лишь в сборе дынь и коробочек хлопчатника, а в бедных семьях еще и башака, колосьев, остающихся на поле после жнитва. В некоторых местностях женщины же собирают чечевицу-маш и ясмык (последний сорт – плоская красная чечевица). Никогда не приходилось видеть женщину с серпом или за плугом, и раз только был встречен случай, когда жена выносила вместе с мужем на носилках навоз со двора в хаят (огород), бывший при доме; случай этот был встречен в Нанае, где большинство женщин, наполовину киргизки, не прячутся от своих односельчан.

Работая в поле и завидя проходящего или проезжающего постороннего человека, сартянка или набрасывает на голову платок так, чтобы не было видно ее лица, или же, не довольствуясь этим, присаживается на землю и отворачивается лицом в сторону.

У сартов не принято заставлять женщину производить какие бы то ни было тяжелые, черные работы, а потому такие случаи, как помощь мужу при кладке глинобитных стен и пр., можно встретить очень и очень редко, среди наибеднейшего кишлачного люда, где женщина привычней к работе, чем в городах, и то не иначе как на внутреннем дворе. В некоторых кишлаках Наманганского уезда, ближайших к горам (Нанай, Кук-яр, Кызыл-язы, Ахтам), где, за отдаленностью базара, тануры для печения хлеба делаются на дому, в бедных семьях женщины иногда пособляют мужьям и в этой работе. Устанавливаются же тануры всегда почти самими мужчинами. В тех случаях, когда женщина принимает участие в одной из подобных работ, она делает это всегда по своей доброй воле. Никогда не приходилось не только видеть, но даже и слышать, чтобы муж приневоливал жену к такой работе, которая не входит в круг ее исконно-обычных занятий. Можно думать, что основной причиной этого служит дошедшая до максимальных размеров привычка согласовать свою жизнь с обычаем – расмом, в основе которого, как известно уже читателю, лежит тот же ислам.

Выше мы сказали уже, что не только все состоятельные женщины, но даже и большинство тех бедных, которые имеют мужей и достаточно взрослых сыновей (свыше 10–12 лет), избегают сами ходить на базар, посещение которого считается для них неприличным. Тем не менее в базарный день женщин здесь немало.

В переулочке, пустынном в обыкновенные дни и набитом в базарные и конным, и пешим людом, стоит несколько десятков женщин в серых и синих, затасканных и отрепанных паранджи с мотками пряжи в руках. На углу, прижавшись к стене и присев на корточки, в таком же отрепанном паранджи сидит маленькая, сгорбленная старушонка; на коленях у нее широкая, плоская корзина с лепешками, поверх которых наброшен красный, затасканный и засаленный дастархан; о том, что она старуха, вы узнаете по морщинистым сухим рукам со скрюченными пальцами. Мимо нее проходит молодой парень с такой же корзиной на голове и во всю глотку орет: «иссык» (горячие), привлекая этим возгласом покупателей. Старушонка сидит молча, ибо ей не только кричать, но даже и говорить громко на улице и грешно, и зазорно; она женщина, заифкши, заиф (что по-арабски значит – «слабый», «беспомощный»). Идете вы мимо нее и невольно думаете, не для нее ли, именно для этой седой, сгорбленной старушонки был пригототовлен сей многозначительный термин, поистине она заиф. Очень возможно, что она просидит молча здесь, в уличной грязи, и лишь к вечеру успеет продать свои 20 лепешек, выручив на них каких-нибудь 10–15, много 20, копеек чистого барыша.

Будь у нее подросток сын, она послала бы его на базар, а сама осталась бы дома, но послать ей положительно некого. Дочь была замужняя, умерла; сын был, ушел работать поденщиком в Ташкенте и пропал без вести; был муж, умер несколько лет тому назад, оставив ей крошечный дворишко, в котором живет она изо дня в день, наедаясь досыта лишь в редких, исключительных случаях, да и то не дома, а где-нибудь в гостях, на поминках, на праздниках, где ее угощают в качестве нищей. Как не умирает она с голоду, известно одному Аллаху. Поистине, Аллах велик, и чудны дела Его. Он акбар (великий); Он рахман (милостивый); Он хи (сущий)[420]; Он дал ей силу приучить свой организм питаться в течение суток одной лепешкой и несколькими чашками того, что она называет чаем, и что, в сущности, есть отвар ей лишь одной известных трав. Судите сами, что было бы с ней без Аллаха.

Но пойдемте, читатель, дальше по базару; не стоять же нам здесь, перед этой старушонкой.

Толкотня страшная. Вот ряд с тюбетейками. Лавки маленькие; передние фасы, как и у всех вообще здешних лавок, открытые; поверх кошей, постланных на полу, разложены ряды разноцветных, черных, красных, синих и лиловых тюбетеек, расшитых цветами. Продавцы чинные, опрятные; около каждой лавочки народ; мальчишки ковыряют в носу и смотрят на красные тюбетейки; дальше чай, сахар, подносы и фарфоровые чайники. А вот и красные ряды. На перекрестке, вдоль лавок, расселось несколько женщин с вышитыми платками и кушаками. Вот хорошо одетая сартянка дробной, плавной походкой плывет мимо лавок с ситцами и робко оглядывается по сторонам. Она совсем молоденькая. С год тому назад ее отдали замуж. Сегодня, отпросившись к матери, она улизнула на базар; больше всего ей хотелось взглянуть на ситцы и лавочки аттаров, продающих пуговицы, тесьмы, зеркальца, запонки и другие блестящие мелочи. Если бы вы знали, как стучит у нее сердце от страха встретиться с отцом или мужем, которые наверно узнают ее и по калошам, купленным еще так недавно, и по паранджи. Она хотела надеть чей-либо чужой, но взять его было не у кого, и потому пустилась наудалую. Повернем за ней направо, мимо ситцев, разноцветных платков, канаусов, атласов и других материй, к аттарам. Проказница перешла на другую сторону и рассматривает бусы, а мы остановимся вот у этой лавочки. У переднего ее фаса между бусами, нитками кораллов, пуговицами, пузырьками, ящичками с cерой, квасцами и кусочками каких-то корней сидит молодой красивый сарт. Он сосредоточенно смотрит куда-то в сторону, стараясь не глядеть на старуху, которая долго стояла перед ним, но, устав стоять, присела на корточки. «Так что ж, возьмете, что ли?» – слышится из-под порыжевшего от времени и сильно иссекшегося волосяного чим-бета. Сарт молчит и смотрит в сторону. «Ей-богу, я в прошлом году сама купила по 40 к. золотник. Дайте по 30 к.». – «По 20 к., больше не дам». – «Боже мой! Боже мой, что мне делать! Хоть по 25 к. дайте». – «Ну, ступай, сказал, больше не дам – чего торгуешься». – «Возьмите, возьмите, коли не хотите прибавить», – и рука с кораллами протягивается к сарту.

Рассказывать ли вам, читатель, что такое происходит здесь? Говорить ли о том, как сегодня утром эти кораллы были сняты с дочери; как плакала девочка, расставаясь со своим единственным украшением, которое год тому назад покойный отец подарил ей к празднику? Нужно ли говорить, зачем все это было сделано? Конечно, нет. Скучно все это. Уйдемте отсюда. Вон на углу чайхана. Несколько расфранченных бай-бачей (молодых купчиков) сидят на ковре. Перед ними – поднос с лепешками, фисташками и изюмом. Хорошенький батча наливает из медного чайдуша в чашку чай и подносит каждому по очереди. Батча кокетничает и строит глазки. От него берут чашку, заставив его пригубить. Один из присутствующих всматривается в толпу, прищуривает глаза и медленно, как будто оправляя на себе халат, прикладывает правую руку к левой груди. Он узнал в толпе одну из знакомых ему кокоток и делает ей хушамат; она быстро проходит в своем нарядном, блестящем на солнце, светло-сером паранджи и осторожно оглядывается в сторону чай-хань،. А вот в толпе идет худой, угрюмый сарт и вполголоса разговаривает сам с собой. Остановился, не обращая внимания на то, что его толкают со всех сторон, выложил из кожаного мешочка, болтающегося на кушаке у левого бедра, несколько медных и серебряных монет на ладонь левой руки, осмотрел их, сосчитал, потыкал каждую указательным пальцем правой руки, осмотрелся зачем-то по сторонам, сложил деньги опять в мешочек и пошел дальше. Он ткач; он только что продал вытканную им за неделю материю, получил 1 рубль чистого барыша и идет теперь в капан (хлебный базар). На этот рубль он должен купить кусочек мяса, кусочек сала, несколько фунтов рису, чечевицы и муки, моркови, луку и дров, а жена его должна будет позаботиться о том, чтобы всего этого хватило им с двумя детьми на целую неделю.

Сколь хорош и поучителен этот базар! В нем жизнь или, по крайней мере, драма жизни, та живая, правдивая драма, которой не увидишь ни на каких подмостках, ибо на них наука драматического искусства не пускает те типы, которые во всей жизненной наготе мы видим здесь. Здесь все, и куски ярко-блестящего атласа, и отрепья старого, истасканного паранджи, и купцы, ворочающие десятками и сотнями тысяч, и ткачи, зарабатывающие один рубль в неделю, и расфранченная проказница, убежавшая из дому посмотреть на базар, и старуха, продающая лепешки, чего, чего тут нет!

Еще за полверсты, за версту слышится базарный гул, базарный шум. Пойдите ближе. Вы начнете различать какие-то нестройные звуки; войдите на самый базар, смешайтесь с толпой, откройте ваши глаза и уши, и вы услышите целую оперу; вы услышите и мягкий, плавный смех разъевшегося купчины, и надтреснутый, слабый вопль старухи, придавленной нищетой, и поединок двух бедняков, азартно торгующихся друг с другом за три гроша, которые ни один из них не хочет уступить другому, ибо эти три гроша – полторы лепешки, на которых в крайности можно прожить целый, длинный для голодного человека, день.

Здешний базар – это огромный анатомический театр, в котором на глазах всех зрячих людей искусная рука жизни демонстрирует все язвы и недуги местного человечества.

Таким образом, непосредственное участие в добывании средств жизни женщина принимает только в наиболее бедных классах, а исключительно ее трудом семья живет в тех лишь случаях, когда в доме нет мужчины, причиною чего обыкновенно бывает или вдовство женщины, или временная отлучка мужа, которая продолжается, впрочем, иногда очень долго, в течение нескольких лет. Мы знали, например, женщину, от которой муж сбежал, оставив ее с тремя малолетними детьми. Женщина эта, жившая в кишлаке, принуждена была содержать и себя, и детей личным своим трудом.

В том случае, если муж уходит на работу или уезжает по торговым делам надолго, и если он мало-мальски порядочный человек, он оставляет семье запас зерна, муки и небольшое, обыкновенно, количество денег. Мы знали состоятельные купеческие семьи, обороты которых простирались от 20 000 до 40 000 р., в которых мужья, уезжая за баранами в Семиречье или в Западную Сибирь, оставляли семействам, сверх запасов сала, муки, риса и пр., не более 15-2 р. сер. Иногда даже и этих денег не оставлялось в наличности, а предлагалось получить их с одного из должников.

Бывают и такие случаи. Муж живет в работниках. Жена его, обретающаяся в том же кишлаке или городе, долго не получая от мужа никакого вспомоществования, идет к казию. Казы присуждает мужа к еженедельной уплате ей, жене, 40 к. сер., цифры, искони установленной народным обычаем, причем совершенно игнорируется то обстоятельство, что, когда обычай этот установился, пуд пшеницы стоил от 10 до 15 к., а теперь этот же пуд стоит от 50 до 30 к. сер.

Дабы дать возможно полное представление о питании туземцев, мы позволяем себе перечислить главнейшие и наиболее употребительные здесь кушанья.

Любимым, национальным купаньем туземца следует назвать палау, которое считается луипим и даже, до некоторой степени, аристократическим блюдом; блюдо палау очень часто является подарком, которым обмениваются родственники и знакомые, как, например, вечером накануне праздников Рамазана и Курбана. Вместе с тем кушанье это одно из наиболее дорогих, а потому бедный класс может пользоваться им не часто.

В среде малосостоятельного городского населения принято приготовлять его раз в неделю, обыкновенно по четвергам вечером.

Приготовляется палау различными способами; здесь мы скажем лишь об одном, наиболее распространенном. Прежде всего в котле варится суп из баранины. Сварившийся суп выливается из котла в чашку; в более или менее значительном количестве сала поджаривается морковь, лук и мясо, вынутое из супа. Затем все, не исключая и супа, смешанное с рисом, варится в котле до тех пор, пока получится крутая каша; тогда котел накрывается на несколько минут большой глиняной чашкой, опрокинутой вверх дном, и палау готов.

Его выкладывают на блюдо горкой, поверх которой помещают неразрезанные куски мяса. Мясо это крошится при помощи рук и ножа одним из сотрапезников во время еды.

Шавла – жидкое палау или, вернее, рисовая размазня на сале с морковью, луком и мелкими кусочками баранины.

Шурба – суп из баранины, или другого мяса с перцем, луком, морковью, репой, или тыквой, а иногда катыком.

Кулчатай – похлебка из мелкокрошенного мяса и теста.

Мастава – похлебка из мелкорубленного мяса, риса, лука и кислого молока.

Чичвара, или чичпара, – пельмени. Начинка состоит обыкновенно из лука и очень незначительного количества мяса.

Такие мясные кушанья, как каурма, кусочки баранины, поджаренные в сале, асып, колбасы из баранины, печенки и риса и казы, конские колбасы, приготовляются только в наиболее состоятельных домах.

Шир-гурундж – молочная рисовая каша. Куча, или куджа, – жидкая кашица из джугары (сорго), или пшена (реже из кукурузы или ячменя), с примесью катыка – являет собою, в особенности в кишлаках, исключительную почти пищу не только малосостоятельного и бедного населения, но даже семей зажиточных.

Мы знали семейство волостных управителей, в которых чуть не изо дня в день варилась куча, причем пища эта лишь изредка разнообразилась маставой, шавлой, пирожками с тыквой или с листиками люцерны и т. п.

Ун-аш (кушанье из муки) – лапша, сваренная на воде без мяса, с примесью катыка.

Гурда – жидкая кашица из риса на воде с катыком.

Маш-гурундж – жидкая кашица на воде из риса (гурундж) и чечевицы (маш) с репой, морковью, луком, перцем и катыком (или мясом).

Аталя – болтушка из муки, имеющая вид жидкого киселя. Мука поджаривается с салом и затем разводится водой.

Шир-каду (молоко и тыква) – похлебка на молоке с тыквой и рисом.

Перечислив все главнейшие, наиболее употребительные кушанья, нельзя обойти молчанием еще одно, так называемый су-маляк, нечто вроде жидкого киселя, приготовляемого из солода. Здесь приготовление сумаляка, так же как и русских блинов, имеет чисто обрядовый характер. Варят его всегда ранней весной из муки и солода, для приготовления которого искусственно проращивают пшеницу.

На сумаляк приглашаются обыкновенно одни лишь женщины и девушки; большинство приносит с собой понемногу солода и муки. Собираются они вечером. Старухи в продолжение всей почти ночи варят сумаляк, произнося над котлом разные молитвы, а молодежь, бабы и девушки, угощаются пловом, изюмом, орехами и пр. В случае прихода постороннего мужчины женщины и девушки, собравшиеся на сумаляк, не прячутся.

Наутро, поев сумаляка и забрав часть его в чашки, компания расходится. Очень часто на этих сборищах высматриваются невесты и сходятся любовники.

Происхождение этого обычая мы объясняем себе так. На зиму запасы зернового хлеба в большинстве случаев зарываются здесь в землю, в ямы, носящие название ура. Если весною не отроют зерно вовремя, то оно прорастает. Вероятно, прежде случаи такого прорастания были нередки до тех пор, пока хорошенько не применились к этому способу сохранения (это случается, впрочем, и теперь). Отрывают пшеницу – проросла. Попробовали сделать из нее муку, получилось что-то сладковатое. Сварили болтушку, понравилось. Тогда позвали на нее соседей; тем тоже понравилось, тем более что здесь весна, когда запасы хлеба уже истощаются, самое голодное время года. А затем такой сумаляк мало-помалу вошел и в обычай.

Из напитков наиболее употребителен чай, приготовляемый двумя способами: или кипячением на воде в чайниках, т. е. так же почти, как это делается и у нас, или же кипячением ее в котле с примесью молока, масла, соли и перца. В последнем случае он носит название шир-чая. Такие напитки, как водка, виноградное вино и буза – род пива или браги, приготовляемой здесь из проса, – преследуются религией, но, тем не менее, явное, открытое потребление их туземцами с каждым годом делается все больше и больше, что дало некоторым повод утверждать, будто бы пьянство, не известное прежде между сартами, было привито к ним русскими.

На самом деле это далеко не так. Во-первых, буза – напиток чисто местный и никто из туземцев не думает отрицать прежнего значительного потребления его в особенности кочевым населением. Во-вторых, не только туземцам, но даже и многим русским, известно, что еще до прихода сюда, в Фергану, последних, тайное приготовление фруктовой водки и виноградного вина было очень распространено между местными евреями, и что русской администрации во многих городах Ферганы стоило немалого труда, если не совсем, то хотя бы отчасти, остановить это производство. А если было производство, то, очевидно, был и спрос, были и потребители. В-третьих, известно также, что Алим-хан и Мадали-хан были горькими пьяницами, о чем повествуется в туземных сочиненениях по истории Кокандского ханства.

Наконец, в-четвертых, обращаясь к запискам Султана-Бабура, написанным около 400 лет тому назад, во второй половине их мы чуть не на каждой странице читаем описание того, как знаменитый Султан кутил со своими приближенными[421]. Очевидно, что пьянство тайное, скрывавшееся от палок и плетей кази-раиса, существовало здесь уже не одно столетие. Очевидно также, что если русские и виноваты в расширении круга открыто пьянствующих сартов, то виновность эта заключается в том только, что они не бьют палками тех, кто попадется на их глаза в пьяном виде.

Летом, не только у большинства горожан, но даже и в местных кишлаках основными элементами пищи являются хлеб фрукты и кислое молоко; содержание мяса в пище несколько увеличивается в тех только кишлаках, где запашки значительны и где со времени поспевания хлеба и до осени последний обменивается у мясников на мясо и сало.

Зимою во многих малосостоятельных семьях питание женщин и детей, помимо других причин, ухудшается еще и по следующему поводу. В среде малосостоятельного, как городского, так равно и кишлачного, населения на зиму мужчины образуют из себя артели, джуры, по 10–15 человек; каждый вносит по 37 рублей. Избирается артельщик, джурабаши; по большей части в его же доме происходят и ежедневные сборища.

На артельные деньги заготовляется мясо, рис, овощи и топливо. Если средства джуры достаточны, то нанимается на всю зиму плясун-батча, закупаются чай, изюм и фисташки. (Иногда в джуре участвуют и состоятельные молодые люди.) Повар избирается или на всю зиму, или же готовят поочередно.

Собираются вечером. Варится палау, в ожидании которого идет чак-чак, болтовня, прибаутки; поют песни; пляшет батча. Сидят иногда далеко за полночь. Женатые расходятся по домам, а холостые тут же и ночуют. В этих случаях муж и отец становится мало заинтересованным в качестве и количестве домашней трапезы, в которой он не участвует, а потому и питание семьи значительно ухудшается. Чтобы понять значение джуры, следует иметь в виду, что сарт – человек улицы и общественной жизни. Нельзя сказать, чтобы он совсем не любил семьи; нет, на той же улице мы встречаем мужчин, не занятых работой и нянчащихся с детьми. До известной степени он любит семью; он очень любит детей и при возможности всегда балует их, но это не мешает и тяготению к улице. Улица – клуб; на ней народ; на ней жизнь, разговоры, новости. Но зимой на ней или грязно, или холодно, а общество все-таки нужно; вот он и идет в джуру. Дома сидит или благочестивый – суфи, или человек богатый, часто, почти непрестанно, посещаемый гостями, дом которого, в сущности, тоже – джура.

Несколько улучшается или, вернее, разнообразится пища только по праздникам Курбан и Рамазан и во время поста – рузы, так как религия ограничивает лишь время еды, но отнюдь не разнообразие тех продуктов, которые потребляются в пищу[422].

Ежедневное вечернее розговенье, ифтар, происходит вскоре после солнечного заката, вслед за намазом ахшам. У туземцев принято прежде всего съесть маленькую щепотку соли, напиться айрану (катык, смешанный с водой), а затем уже есть хлеб и фрукты, после которых подается одно из перечисленных выше блюд.

За первые же дни недели поста, продолжающегося целый месяц, организмы людей, строго исполняющих постановление религии, до того ослабевают, что к концу рузы желудок делается совершенно неспособным принимать сколько-нибудь значительное количество пищи. Однако же такими ревнителями являются далеко не все. Жена ест потихоньку от мужа и детей, муж потихоньку от жены и детей; сосед потихоньку от соседа и так далее. Постятся и делают постные лица pour faire les apparences[423]. Религия освобождает от поста, между прочим, больных и путешествующих, и мы знали случаи, когда сарт отправляется куда-либо нарочито во время поста. Женщина может не поститься во время кормления грудью. Она не должна поститься в течение шести недель, следующих за родами, и во время менструации[424].

В городах утром пьют чай с хлебом, причем в среде бедного населения чай очень часто заменяется травами, упоминать о которых нам не приходится за невозможностью для нас их определения (определения их научных названий); в кишлаках по утрам приготовляется какая-нибудь жидкая кашица; иногда это разогретые остатки вчерашней пищи.

Днем, около полудня, хлеб или остатки утренней пищи; в городах в это время дня, особенно зимою, нередко варится гурда, маш-гурундж или другая кашица.

Вечером к солнечному закату, a зимой несколько позже, при возможности готовится шавла или другая кашица с мясом или, наконец, палау.

У бедного же населения и вечером – неизменная куча, аталя или что-нибудь в этом роде.

Днем палау варится только для гостей. Палау семья ест всегда почти вместе или, вернее, одновременно, так как детям дают есть обыкновенно в отдельной посуде. Другую же пищу члены семьи едят каждый в отдельной чашке и нередко разновременно. Если вся семья в сборе, то хозяйка наливает себе после всех, а первая чашка подносится ею или мужу, или старшему в семье.

Говоря обо всем вообще оседлом населении Ферганы, вряд ли возможно было бы сказать что-либо верное о среднем аппетите среднего же туземного человека, а потому, вероятно, лучше всего будет перечислить те факты этого рода, которые нам удалось подметить. В общем у мужчин аппетит проявляется гораздо энергичнее, чем у женщин. (Киргизки, наоборот, гораздо прожорливее мужчин и всегда готовы есть все, что угодно, лишь бы это не было харам – поганое). Между мужчинами наибольшее количество пищи способны принимать: 1) те возчики, арбакеши, которые ходят целыми обозами и, составляя на это время артели, привыкли питаться сравнительно очень хорошо, пo крайней мере гораздо лучше того, как они питаются дома; 2) состоятельные купцы, ведущие такую торговлю, которая вызывает частые поездки, и 3) весь вообще чернорабочий люд. Наименьший аппетит замечается у тех мужчин, которые долго пробыли в медресе (высшей школе) и обладали в это время скудными средствами существования.

У женщин кишлачных аппетит лучше, чем у городских; у состоятельных лучше, чем у очень бедных, желудки которых привыкли к крайне ограниченному употреблению пищи.

Вместе с тем у всех вообще мало-мальски bоn’-тонных[425] молодых женщин и девушек принятие пищи в очень ограниченных количествах служит одним из орудий кокетства. Про такуо говорят, что она ест чимчиляп – щипочками, по-воробьиному.

Здесь же заметим, что сарты никогда почти не относятся к запору, как к патологическому состоянию организма, что твердая консистенция экскрементов считается нормальной и что к разжижению последних туземец относится всегда с большею боязнью.

Не менее интересны, конечно, и количества пищи, ежедневно потребляемой туземцами, но и тут нам придется обратиться опять-таки к частным фактам, оговорившись предварительно в том смысле, что мы будем иметь в виду одно лишь малосостоятельное население, так как состоятельный и богатый люд, потребляющий палау не один, а несколько раз в неделю, имеющий в своем распоряжении значительные количества мяса, сала, риса, муки, чая и даже сушеных фруктов, представляет для нас наименьший интерес в силу хотя бы своей наименьшей же численности.

В средней по достатку кишлачной семье, состоящей из 57 душ, ежедневно расходуется хлеба не более двух, много трех лепешек (около 1–1½ фунта) на душу; большее число лепешек съедает лишь мужчина, находящийся в поле или на другой тяжелой работе. Утром на приготовление ун-аш или кучи идет или 34 фунта муки 7–6 ا стаканов катыка, или 6–7 фунтов джугары ا 6–7 стаканов катыка. Вечером, или опять куча из того же количества припасов, или маш-гурундж, на который идет риса около 3–4 фунтов, чечевицы около 1–2 фунтов и несколько стаканов катыка (или 1–2 фунта мелко искрошенного мяса). В такой же семье на приготовление палау расходуется: около 7–8 фунтов риса, от 1½ до 3 фунтов сала и столько же мяса.

По официальным сведениям Наманганского уезда, здесь ежегодно собирается:

Пшеницы около 1 666 400 пудов.