Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды

Зимой у сандаля проводят большую часть дня и ночь; здесь работают то, что можно работать при таком положении, едят, ставя пищу поверх сандаля, и даже спят.

Если сандал не успеет совсем погаснуть и сильно остыть к утру, то спать очень удобно и даже приятно, так как, приподымая одеяло, можно пропустить теплый, нагретый воздух, по желанию, до колен только, до пояса, до шеи. Утром голова, остававшаяся всю ночь на сравнительном холоде, всегда свежа, но зато простудиться очень и очень легко.

Нельзя не удивляться, как туземцы не простуживаются и не мрут сотнями, благодаря их дневному сидению у сандаля. Наложит сартянка под сандаль свежих углей и греет босые ноги; нажжет их до того, что чуть кожа не трескается, встает, надевает калоши на боcy ногу, идет на двор, стоит там полчаса, час, приходит назад, в комнату, опять садится у сандаля, опять греет ноги, опять выскакивает на двор, и так ежедневно, на каждом шагу и всегда почти безо всяких сколько-нибудь серьезных и немедленных же последствий. Случаи простуд и ревматизмов бывают, конечно, но, по-видимому, далеко не в таком числе, какого можно было бы ожидать при таком широком игнорировании основных правил гигиены.

В бедных семьях сандаль большая редкость, ибо угли сравнительно дороги, а потому здесь обогреваются у камина (учак)[397].

Постель стелется головой или к северу, или к западу, реже к югу и иногда к востоку. Укладываясь на новом месте, туземец прежде всего соображает, где кыбла – сторона священной мечети, ибо в Коране сказано: «вы, где бы ни были, обращайте лица ваши к ней…» (Гл. 2. ст. 145). Вниз стелется одеяло, сложенное пополам[398]; поверх его в изголовье кладется или плоская (курак), сшитая из лоскутов разных материй, или цилиндрическая подушка (балыш), из кумача, ситца или туземной полушелковой материи.

Простыня – чайшаб – употребляется очень редко; делается же она обыкновенно из светлого с мелким узором ситца.

Вторым одеялом покрываются, чаще, впрочем, особенно в холод, в него завертываются, подкладывая одну половину под себя.

* * *

Вся вообще пища, за исключением хлеба, готовится в котле. Топливом служат главным образом сорные травы, стебли хлопчатника, ежегодно обрезываемые тонкие ветви виноградника и пр.

К искусственно выращенному культурному дереву сарт относится очень осторожно и сравнительно редко пользуется его древесиной в виде дров. Угли выжигаются преимущественно в горных, дикорастущих лесах.

Тесто замешивается в большой глиняной чашке-тагара, около аршина в поперечнике. Разминается же оно и валяется на белой сыромятной козьей коже, назыв. – сурпа; завернутое в сурпу же и покрытое сверху еще чем-нибудь, оно киснет от 2 до 4 часов, смотря по температуре воздуха. (В обыкновенное время сурпу всегда вешают где-нибудь на колышке, иначе, гласит народная примета, не будут водиться деньги).

Хлеб всегда, в виде лепешек разной величины, печется в особой печи, называемой танур или тандур. Тануры приготовляются особыми мастерами-танурчи следующим образом. Из глины, смешанной с конской шерстью или с шерстью рогатого скота, приобретаемой от кожевников, приготовляется густое тесто, которое разминается в тонкие пласты около ½ дюйма[399] толщиной, 1½ арш. шириной и 2–2½ арш. длиною.

Раскатанный и тщательно выравненный пласт оставляется часа на 1½ на солнце для того, чтобы он слегка окреп. Затем его осторожно изгибают по длине, придавая форму цилиндра, одно из оснований которого несколько суживают; шов замазывается глиной, а на суженный конец надевается обруч, приготовляемый из того же материала, из которого сделан и сам танур.

Для печения хлеба танур приспосабливается таким образом. К одной из стен двора из комков-гуаля пристраивается возвышение, верхний край которого несколько выше пояса. Поверх такого стула танур кладется плашмя так, чтобы широкое его отверстие плотно прилегало бы к стене, а узкое, скрепленное обручем, смотрело бы наружу. Затем поверхность всего этого сооружения оштукатуривается глиной, а в верхней части танура, у самой стены, выламывается небольшое отверстие для выхода дыма, закрываемое после топки комком глины, камнем или чем-либо подобным.

Большая часть домашней посуды глиняная; меньшая – медная, чугунная и деревянная.

Большие чашки, около аршина в диаметре – тагара – для замешивания теста, заквашивания молока, если его в хозяйстве много, для промывки риса на палау и проч.; чашки средней величины – каса, в которых продается разная жидкая пища; хурмача – средней же величины чашки с ушками, в которых держат молоко, привешивая их за ушки или к потолку, или колышкам, вбитым в стену, дабы предохранить молоко от мышей; пиаля – чайные чашки; блюда-табак (или тавак), всегда круглые, – вся эта посуда глиняная, поливная (сапаль) или глазурованная (чин, чина).

Кувшины-куза – для воды (в них же держат виноградную патоку и др. жидкости, а также масло и сало) с широкими и узкими горлышками, самой разнообразной величины, а также большие и малые корчаги, обожженные только, но не облитые. С формою этих кувшинов и корчаг читатель, конечно, давно уже знаком из виденных им картин библейского содержания.

Этого же типа медные или чугунные кувшины – кумганы – для кипячения воды; умывальники-афтаба и чайники-чайдуш. Последние всегда почти из меди.

Ложки деревянные, очень грубой, аляповатой работы, с длинными, тонкими ручками и носком не спереди, а у левого края.

Деревянные чашки и блюда (ореховые или таловые) у оседлого населения мало употребительны.

Лапша, тесто для пирожков и пр. приготовляются на доске (ат-тахта) около 6 вершк. ширины и 1 арш. длины. Поверхность ат-тахты слегка выпукла, а сама она стоит на четырех маленьких ножках[400].

В бедных семьях такое зерно, как рис, просо и джугара, обдирается дома в больших деревянных ступах-агыр или кили. Пест деревянный же, толщиной в руку и длиной от 1½ до 2 арш.; посередине он несколько уширяется и имеет здесь сквозную дыру, вследствие чего образуется две ручки. Работа эта лежит на женщинах. Обыкновенно же зерно обдирается на аб-джуазах, крупорушках, приводимых в движение водою.

Свечи (сальные) употребляются или состоятельными людьми, или теми, кто занят чтением, письмом и др. подобными работами. Все остальное жжет в ночниках – чираг – льняное, или кунжутное масло. Чираг, глиняный или чугунный, ставится на чугунную же или деревянную подставку – чираг-пая. Фитиль всегда скручивается из ваты. Масло держится или в горлянках, или в кыйма, очень прочных кувшинчиках, приготовляемых из кунджуры, маслобойных жмыхов.

В городах почти у каждого состоятельного человека есть сад, а у богатых даже и не один. Если семья живет не в самом центре города, то сад по большей части при доме, в противном случае он где-нибудь на окраине города.

Как в том, так и в другом случае площадь его редко бывает более одной десятины, а по внутреннему своему расположению он напоминает столько же сад, сколько и огород. Дорожек никогда почти нет. Вдоль глинобитного забора – в один или в два ряда тутовые, тополевые и реже такие фруктовые деревья, как вишня, яблоня или слива.

Значительная часть внутреннего пространства сада занята виноградником и редко рассаженными кустами гранат.

Лозы у здешнего винограда длинные. Кусты сажаются двумя параллельными рядами, расстояние между которыми около 4 5 аршин. Между двумя такими рядами кустов, из сырых таловых жердей, устраиваются дуги, концы которых врываются в землю; высота дуг обыкновенно несколько больше человеческого роста. Дуги соединяются между собою или тонкими жердями, или жгутами, свитыми из камыша; к последним привязывают лозы и, если виноградник уже взрослый, то получается сплошь закрытая беседка, или, вернее, коридор, стены и крыша которого образуются мелкими ветвями и листвой лоз. Если таких коридоров несколько, то они примыкают друг к другу своими продольными сторонами вплотную.

На остальной части сада ежегодно засеваются дыни, тыквы, арбузы, морковь и лук, а иногда несколько гряд кукурузы.

Фруктовые деревья разбросаны в большинстве случаев в совершенном беспорядке по сторонам виноградника, между грядами огорода или по обочинам проходящего через сад арыка.

Если сад не особенно мал, то где-нибудь неподалеку от входа в него – пруд, около 1½-2 саж. в квадрате, с большими, раскидистыми талами, или карагачами по сторонам. Здесь же, в тени деревьев, одна или две супы.

Иногда над частью пруда устраивается прочная веревочная сетка, на которой сидят днем и спят ночью в прохладе, даваемой испарениями пруда.

Если сад находится при доме, то в нем никаких построек нет. В противном случае, смотря по средствам, устраивается одна или две комнаты для семьи и небольшая конюшня для лошадей.

У людей состоятельных очень часто такое дачное помещение ничем не отличается от городского.

В кишлаках сады сравнительно редки, но зато при каждом почти доме имеется хаят, нечто вроде огорода, где сеют дыни, тыквы, кукурузу и люцерну. Вдоль заборов хаята, так же как и в садах, один или два ряда деревьев, по большей части тут, листьями которого кормят шелковичных червей.

В некоторых местностях Маргеланского, Кокандского и Наманганского уездов, где производятся большие посевы дынь, туземцы переселяются со своими семьями на бахчи и живут здесь в шалашах. На бахчи переселяются обыкновенно не ранее мая, т. е. того времени, когда дыни начинают завязываться.

Наружность женщины и ее одежда

Преобладающий рост туземных женщин средний и низкий. Рослые в кишлаках встречаются гораздо чаще, чем в городах. В силу тех пищевых условий, о которых мы будем говорить несколько ниже, туземная девушка развивается далеко не быстро, а замуж выходит рано, в среднем на 13-м или 14-м году; оттого, по выходе замуж, молодая женщина довольно долго, а иногда и очень сильно растет. Существует даже поверье или замечание, что новобрачная растет тем больше и быстрей, чем больше ей нравится ее муж.

Полные женщины встречаются довольно часто. Большинство предрасположено к полноте и в зрелом возрасте быстро толстеет, попав в хорошие жизненные условия. Полнота считается одним из непременных условий красоты; часто красавицей называют чуть не урода с пышными атурами и здоровым цветом лица. Полнеть женщины начинают обыкновенно не ранее 19–20 лет и по большей части уже после рождения первого ребенка.

Телосложение очень редко бывает правильным. У большинства замечаются несоразмерно длинные торсы, что, впрочем, в значительной степени скрадывается покроем верхнего платья; в случае же отсутствия больших, хорошо развитых грудей, торс одинаково, как спереди, так и сзади, крайне плоский. В силу этих недостатков телосложения редкая туземная женщина, одетая в европейское платье, имеет сколько-нибудь приглядный вид.

Тазы большинства, как полных, так равно и сухощавых субъектов, – широкие. Случаи смерти во время родов не редкость но, принимая во внимание полное отсутствие научных знаний в сфере акушерства, можно думать, что причинами большинства этих случаев является не природная узость таза, а скорее неправильное положение плода и другие патологические состояния беременных, являющиеся в результате неудовлетворительности гигиенических условий, как беременной, так и роженицы. Думаем это потому, что, во-первых, очень нередки случаи, когда смерть наступает не во время родов, а вслед за их окончанием, а во-вторых, о случаях этого рода приходится слышать главным образом зимою. К сожалению, статистических данных этого рода, так же как и данных о рождаемости и смертности, до сих пор не имеется, а потому, не позволяя себе говорить что-либо утвердительно, мы решились высказать одно лишь наше предположение.

Форма головы по большей части неправильна. Особенно часто встречаются широкие и плоские затылки. Причиною этого мы склонны считать то обстоятельство, что ребенок в продолжение не менее года лежит в бишике, на деревянное дно которого под головку дитяти подстилается или тонкий ватный тюфячок, или такая же тонкая ватная подушечка. Вата быстро сваливается и теряет упругость, а подушка делается настолько твердой, что не может не влиять на правильность развития затылочной кости. Высокие, большие лбы у взрослых почти не встречаются или, по крайней мере, очень редко, но недостаток этот в большинстве случаев чрезвычайно искусно, хотя и не всегда сознательно, замаскировывается женщинами дурачей, о которой подробнее мы упомянем ниже. Цвет кожи по преимуществу смуглый с самыми разнообразными оттенками до так называемого цвета нечищенного сапога включительно. Белая, нежная кожа встречается, правда, но сравнительно очень редко; о таких лицах туземцы говорят: «пахта-дак» – как вата – и отдают им безусловное перед другими предпочтение, если только цвет волос не слишком светел. Женщины со светло-русыми волосами встречаются не часто, а блондинки и рыжие очень редкие исключения и находятся у туземцев в совершенном пренебрежении. Одинаково с этим не одобряются и серые глаза, в общем довольно редкие. У большинства они карие и черные.

Бледный, болезненный, испитой цвет лица встречается довольно редко и то главным образом в среде того лишь люда, который постоянно живет в центральных частях больших городов, особенно Кокана и Маргелана, отличающихся крайне неудовлетворительными гигиеническими условиями. Румянец между молодыми туземными женщинами далеко не редкость.

Лица можно разделить на три типа: монгольский, персидский и средний.

Первые два, конечно, известны читателю, а потому и говорить о них мы не будем. Средний тип, происшедший от смешения монгольского с персидским, в среде оседлого населения сартов может быть назван преобладающим. Лица этого типа по большей части круглые, у женщин нередко очень плоские. Расстояния между глазами обыкновенно довольно велико. Черты лица всегда почти неправильны. Верхняя губа очень часто тоньше нижней; во время молчания она несколько западает, причем иногда собирается в вертикальные складки, что придает лицу несколько злое выражение. Карий цвет глаз преобладающий, а брови по большей части очерчены не так резко и правильно, как у других. Этому типу, более чем остальным двум, присущи полнота, нежный цвет кожи и светлые оттенки волос. Узкие, наискось прорезанные глаза, так называемые бит-куз, довольно редки. Уши у большинства большие и несколько оттопыренные[401].

Благодаря разнообразию типов было бы очень трудно дать какое-нибудь общее представление о господствующем выражении женских лиц. Однако же, всматриваясь в последние, нельзя не заметить, что выражение энергии повсеместно и во всех слоях женского туземного общества преобладает над апатией. Апатичное выражение, так часто встречающееся между мужчинами, у женщин сравнительно очень редко. Чаще других можно встретить выражение лица, а в особенности глаз, хитрое, плутоватое или проницательное и вдумчивое.

Ровные и крепкие передние зубы, подолгу сохраняющие белизну, были бы не редкостью, если бы многие из туземных женщин не имели обыкновения красить зубы черной краской тышхалы, которая, будучи раз положена на зубы, не сходит потом с них очень долго. Дупла в зубах встречаются очень часто, как между женщинами, так и между мужчинами. Страдают по преимуществу коренные зубы. Очень возможно, что главнейшей причиною этих болезней является принятие зимою горячей пищи на морозе[402]. Думаем это потому, что в общем и мужчины и женщины обращаются с зубами очень осторожно; так, напр., никогда не грызут орехов или фисташек; не обрывают зубами ниток и пр. Это, во-первых, а во-вторых, они очень редко едят такие продукты, как сахар, конфеты и т. п., так как большинство не имеет на это средств.

Родинка считается одним из лучших украшений лица. Выражение халь-дар – имеющая родинку – почти равносильно слову красивая. Веснупки встречаются довольно редко и главным образом у женщин со светлыми и рыжеватыми волосами.

Последние у большинства густы и длинны, но всегда почти очень жестки; мягкие волосы, не только между женщинами, но даже и между девочками, большая редкость. В городах молодые женщины до рождения первого, а иногда даже и второго ребенка, заплетают волосы у затылка в несколько, 48, мелких кос; оттого молодуха здесь называется беш-какуль (пять кос). Обыкновенная же прическа замужней женщины две косы.

Ряд всегда прямой. В Намангане тщательно приложенные спереди волосы спускаются по верхней части лба двумя большими фестонами. В Кокане многие франтихи оставляют за каждым ухом по локону. Концы кос всегда закрепляются снурком, скрученным из ваты; есть поверье, что, если оставить концы не закрепленными, то на горячем летнем ветре – гарм-силь – волосы вылезут. В большом употреблении фальшивые косы улау, которые делаются обыкновенно из своих же выпадающих волос.

Утром, проснувшись и встав с постели, сартянка только приглаживает волосы ладонью руки и сейчас же накидывает на голову платок, ходить без которого считается не только неприличным, но даже и грехом. Особенно большим грехом считается для женщины быть без платка в той комнате, где имеется Коран, а также во время его чтения многие спят в платке, обвязывая его очень туго вокруг головы. Чешется голова только в те дни, когда ее моют, a моют ее раз в неделю, обыкновенно по пятницам, реже по четвергам или субботам. Не принято мыть голову по вторникам (тяжелый день) и по базарным дням. Распустив и расчесав волосы, их намазывают катыком, квашенным кипяченым молоком, еще раз прочесывают маленьким довольно частым и всегда почти деревянным гребнем, а затем промывают зимой теплой, а летом холодной водой, выжимают, скручивают в пучок над серединою лба, дают слегка обсохнуть в продолжение около ½ часа и затем уже чешут и заплетают в косы. Операция эта в совершенной точности проделывается всеми женщинами не только Ферганы, но даже и всего Туркестанского края. Мыла при мытье головы никогда не употребляют. Зимой, за неимением катыка, последний заменяется или творогом, припасаемым специально для этой цели и разводимым в теплой воде, или сырыми яйцами. Одним из лучших средств, способствующих укреплению и росту волос, считается бычья или коровья желчь.

У большинства, особенно городских, женщин нередко мускулистые и пухлые кисти рук малы и имеют очень изящную форму. Ногти всегда выпуклые и продолговатые. Ступни, наоборот, в большинстве случаев относительно велики, или, вернее, длинны, с низким подъемом и длинными, плоскими пальцами. Груди у большинства достаточно развиты. Есть примета, что женщины со слабо развитыми грудями мало способны к рождению детей.

Из наиболее распространенных уродливостей мы упомянем о зобах-букак, достигающих иногда громадных размеров и встречающихся преимущественно в Кокандском и Маргеланском уездах, о больших шрамах на лице и руах от так называемой сартовской болезни[403] и рябинах. Оспопрививание очень редко пpaктикуется в среде туземного населения; ежегодно зимой оспа (чечак) свирепствует и в городах, и в кишлаках, оставляет на лицах рябины и на глазах бельма и уносит солидное, по-видимому, число малолетних детей. Русская администрация сделала кое-какие попытки ввести оспопрививание между туземцами, учредив при каждой уездной больнице, а равно и в волостях, оспенников-сартов, подающих содержание и лимфу на счет земских сумм[404], но дело это подвигается крайне туго, несмотря на то, что оспопрививание для сартов в сущности далеко не новость, так как, хотя и редко, но все-таки встречаются туземцы с оспой, привитой обыкновенно на ладони, около большого пальца[405].

На покрой и наружный вид туземной женской одежды наибольшее влияние имели климат, особенности быта и религия. Длинное, жаркое лето, продолжающееся в среднем около полугода, вместе с привычкою сидеть на полу поджавши ноги и потребностью время от времени садиться на лошадь, заставили женщину придать всем почти частям ее костюма такой вид, при котором он возможно меньше стеснял бы ее движения, а религия обязала устроить его так, чтобы при ходьбе по улице посторонний глаз не видел ничего, кроме самого верхнего платья, которое не должно быть ярким, дабы не привлекать собою взглядов мужчин.

Штаны (иштан), очень широкие сверху до колена, книзу суживаются настолько, чтобы сквозь низы штанин, достигающих ступни или щиколотки, могли лишь без особенного труда пройти ступни ног. Низы обшиваются пестрой тесьмой-джияк, а сами штаны у пояса подвязываются на очкурке (иштан-баг). Девочкам штаны начинают надевать с 2– или 3-летнего возраста. Взрослым ходить без них считается и грехом и неприличием, отчего иногда эта часть костюма называется лязим, что по-арабски значит «совершенно необходимое». У состоятельных женщин штаны шьются из кумача, яркого ситца, полушелкового адряса или канауса; у бедных – из грубой, местной бумажной материи, по большей части белого цвета, причем низы четверти на 1, на 2 обшиваются кумачом, ситцем или адрясом. Поверх штанов надевается рубаха, заменяющая собою и нижнюю рубаху, и сарафан, или платье.

Рубаха-койнак шьется всегда очень широкая и длинная, до щиколоток, с широкими же и длинными рукавами, концы которых спускаются значительно ниже колен. При пляске длинные концы рукавов заменяют собою платок наших русских женщин, а в обиходе нередко служат и носовым платком; впрочем, в этом последнем случае в рукав не сморкаются, а лишь обтирают им нос. Ворот прорезывается двояким образом: или горизонтально над обоими плечами, или вертикально до пояса. Как в том, так и другом случае, он обшивается широкой узорной тесьмой-джияк. При вертикальном вороте на нижние концы джияка, имеющие вид бахромы, очень часто привязываются или ключ от сундука, или привески из бус и кораллов. Рубахи с горизонтальными воротами – муллача-кайнак – носит только молодая женщина; если последняя кормит, то над грудями прорезываются прорехи, чего у простых женских рубах с большими вертикальными воротами не делается.

(Название муллача-кайнак получилось потому, что ношение рубах этого покроя присвоено прежде всего грамотным мужчинам-муллам. В таких же рубахах ходят дети обоих полов и девушки. Неграмотные мужчины носят якта, рубахи на манер халата. За последнее время между сартовскими франтихами стали входить в моду татарские вороты с широкими отложными воротниками.)

Шьются женские рубахи из самых разнообразных материй. В кишлаках: будничные – из грубой белой или полосатой синей, туземной бумажной материи; праздничные – из кумача или ситца, реже из канауса или тонкого атласа-ипаркак. В городах рубахи из туземных бумажных материй встречаются сравнительно редко, только в среде самого бедного населения. У мало-мальски зажиточных городских женщин и девушек рубахи делаются из гладкого или узорного кумача, из ситца ярких цветов и по большей части крупного узора и из брильянтина[406]. Шелковые рубахи надеваются или по праздникам, или в гости. Пожилые женщины, за 30-5 лет, носят как ситцевые, так и шелковые рубахи темных цветов: темно-синие, фиолетовые, двуцветные с отливом (кабутар – цвет груди у голубя) и проч. Синий цвет соответствует нашему черному и считается траурным. Летние рубахи нередко делаются из белой или цветной местной кисеи, довольно грубой и очень плохого достоинства. (В некоторых местностях замужние женщины не подрубают подолов рубахи рубцом, а лишь обметывают его, так как есть поверье, что женщине, носящей рубаху с подрубленным подолом, грозит неплодие.)

Выше мы сказали уже, что ходить с открытой головой считается грехом. Ангел-хранитель отлетает от женщины, если она ест пищу, не имея на голове платка. Последний, белый, или красный, кисейный, реже кумачовый, обыкновенно не менее 1½ аршин в квадрате, складывается пополам по диагонали, получается косынка, которая или накладывается на голову, или повязывается. В первом случае края косынки закладываются за уши, а концы выпускаются на грудь. Во втором – платок обертывается вокруг головы, закрывая верхнюю часть лба, а концы висят сзади.

При выходе из дому, в гости, поверх большего платка (румал) на лоб повязывается дурача – небольшой, всегда узорный, яркого цвета платок, сложенный несколько раз полоской и повязываемый на голову в виде кокошника.

Летом домашняя одежда женщины состоит из штанов, рубахи и платка; при выходе на двор на босу ногу надеваются калоши. В холодное время состоятельные надевают ичиги с калошами; бедные всегда, и лето и зиму, ходят или в калошах на босу ногу, или в ичигах без калош. Изредка можно встретить женщину в чулках из белой бумажной материи вместо кожаных ичигов и калошах. Прежде, лет 30 тому назад, большинство женщин ходили в таких чулках; теперь это всеми оставлено. Ходить по улицам в сапогах считается неприличным; в них ходит большинство теперешних проституток. Русские ботинки, заветная мечта большинства тех местных франтих, которые видели их где-нибудь случайно, только что начинают входить в моду и встречаются пока очень редко.

При выходе из дому, еще на внутреннем дворе, женщина набрасывает на голову чимбет[407], густую сетку из конского черного волоса, закрывающую лицо и грудь, а поверх чимбета на голову же накидывается паранджи, длинный халат из серой или темно-синей бумажной, иногда полушелковой материи. Подол паранджи достигает щиколоток или земли; концы длинных рукавов, висящих за спиной и схваченных ниткой внизу, нередко волочатся по полу. Приличие требует, чтобы при хождении по улице из-под паранджи по возможности не выставлялись бы цветные наряды женщины, но правило это, в особенности теперь, никогда почти не соблюдается[408]. По способу ношения паранджи туземцы сейчас же узнают уроженку того или другого города. Так, например, в Намангане верхний край паранджи всегда спускают к самому лбу, а нижний конец чимбета выпускают из-под паранджи; в Кокане, наоборот, верхний край паранджи лежит посередине темени, а полы, придерживаемые рукой, закрывают собою края и низ чимбета.

В кишлаках, удаленных от городов, паранджи встречаются редко, у наиболее состоятельных женщин.

Там их заменяют обыкновенные халаты, набрасываемые, так же как и паранджи, на голову. Во многих местностях у кишлачных женщин принято набрасывать не свой халат, а халатишко одного из детей, причем на голову всегда накладывается внутреннее отверстие которого-нибудь из рукавов.

В холодное время рубах, если oни только имеются, надевается две; верхняя обыкновенно и новей, и нарядней нижней.

Поверх их большинство женщин носит ватный халат такого же покроя, как и у мужчин. Подпоясывать его кушаком у женщин не принято. (Красные кумачовые кушаки в 6–8 аршин длиной в большом употреблении у туземных женщин легкого поведения).

В дороге или во время какой-либо работы, как, напр., мытья белья, женщина опоясывается платком, сложенным косынкой. Кушак из какой-либо синей материи она опоясывает во время оплакивания покойника на дому и пpи хождении на его могилу на 2, 3-й и 40-й день[409]. Женский халат делается из ситца, узорного кумача или полушелкового адряса; реже из канауса или атласистого ипаркака. У шелковых и полушелковых халатов подкладка по большей части ситцевая, а у ситцевых и кумачовых она делается обыкновенно из грубой бумажной материи белого цвета или же из туземной непроклеенной марли. У состоятельных городских женщин за последнее время халат стал вытесняться бешметом из полушелковых материй, но так как последний делается здесь или совсем без ваты, или лишь с очень тонкой ее наслойкой, то поверх его в холод обыкновенно надевается и халат.

В городах у старух, а в кишлаках у всех вообще замужних женщин до сих пор можно встретить старинный мунсак – халат с короткими, до локтя только, и очень широкими рукавами.

Шубы такого же покроя, как и обыкновенный туземный халат, на барашке, лисиных лапках или дикой кошке, отороченные бобром, куницей или выдрой, между женщинами встречаются лишь у наиболее состоятельных.

Носильные штаны и рубахи сменяются и моются обыкновенно очень редко. У людей состоятельных в среднем недели через две. Те, кто победнее, снимают их тогда лишь, когда достаточно убедятся в достижении ими степени заскорузлости, именуемой шикар-кир, что происходит, разумеется, в очень различные сроки, смотря по времени года, образу жизни и пр. Голь носит рубахи и штаны, никогда не моя их, до тех пор, пока они не истлеют, истреплются и начнут сваливаться клочьями с их обладателей. Для мытья белья вода кипятится в обыкновенном, по большей части единственном, котле с поташем или цуштаном, растением, из которого здесь приготовляется поташ. Само белье моется или в маленьком деревянном корытце, или в большой глиняной чашке тагара. Мыло, кускам которого здесь придается форма конуса с высотою около 2½ вершков, расходуется очень экономно, не более двух головок на белье всей семьи, отчего последнее никогда почти не отмывается дочиста. (Такая головка стоит от 3 до 5 копеек серебром.)

Выполоскав в холодной воде, баба выжимает белье везде и всегда одним и тем же способом: она держит рубаху правой рукой за плечо, а левой крутит ее непременно от себя. Белье супится на солнце и потом разминается руками. Катанье и глаженье его совсем не практикуются, а большинству даже неизвестны. В холодные зимы его или совсем не моют, или моют очень редко, выбирая сравнительно теплые и ясные солнечные дни.

У каждой мало-мальски состоятельной женщины кроме носильного белья и платья есть еще одна или две, а у тех, кто побогаче, даже и несколько, пелковые рубахи и халаты, которые надеваются при выходе в гости. Рубахи эти, никогда почти не моясь, служат очень подолгу, нам не раз приходилось видеть такие, которые, прослужив 10–12 лет, имели еще настолько сносный вид, что могли в глазах сартянок считаться нарядными. Такие рубахи дома не носятся, по возвращении из гостей немедленно же снимаются и прячутся в сундук, а потому и сохраняются очень долго. Если в городах мы встречаем на улицах большое сравнительно число женщин в пелковых рубахах и халатах, то это отнюдь еще не может служить признаком благосостояния, так как большинство встречаемых нами франтих этого разбора очень часто изнашивают в продолжение всей своей жизни не более двух-трех шелковых рубашек; одна шьется (мужем или родителями) при выходе замуж, а другую, или две другие, она сколачивает впоследствии сама на те средства, о которых мы будем говорить ниже. Придя и сняв верхнюю шелковую рубаху, такая женщина остается в грязной, затасканной ситцевой, надевает такой же ситцевый халат, изо дня в день ест кучу – кашицу из джугары или маш-хурду – кашицу же из риса и чечевицы, а палау с микроскопическими пропорциями мяса варит раз в неделю, по четвергам вечером. В богатых семьях количество праздничной и выходной одежды женщин бывает иногда очень велико, но несмотря на это дома они ходят по большей части грязно и отличаются очень малой опрятностью в отношении своего носильного белья и платья. В новой рубахе или новом халате сартянка садится на землю, прислоняется к глиняному забору, вытирает рукавом посуду и пр. Понятно, что при таком отношении к белью и платью последнее может подолгу оставаться чистым, а благодаря редкому его мытью и другой чистке оно всегда почти имеет очень грязный и затасканный вид.

К каждому из двух праздников, к Рамазану и Курбану, шьются обновки; женщинам они доставляются по большей части их мужьями; реже oни делают их на свой счет или получают от богатых родственников. Количество и стоимость таких обновок, конечно, различны. У состоятельных это – полная обмундировка; у других – халат и рубаха; один халат или одна рубаха; платок или ичиги с калошами и пр. Праздничные обновки носятся все дни праздника, не снимаясь, и если это не шелковая рубаха, то поступают в разряд постоянно носимого белья и платья. Нередко, особенно среди бедного кишлачного населения, приходилось видеть случаи, когда за неимением средств праздничной обновкой женщины был аршин ситца, из которого она делала надставки на рукава поношенной уже рубахи и выпускала их из рукавов халата. Еще за два, за три дня до праздника на улицах начинают появляться новые рубахи, халаты, ичиги, калоши, сапоги и тюбетейки, так как полученные обновы надеваются обыкновенно немедленно же. Сколько проливается слез, сколько извергается ругани, сколько разводов затевается у бедного люда в течение двух-трех дней, предшествующих празднику, а главным образом в день так называемой рапы – кануна, или сочельника!

На базаре все почти лавки отворены. Всюду снует народ. Ближайшие к базару улицы начинают заметно оживляться. И пешие, и конные двигаются с разными покупками; у большинства лица праздничные, довольные. Седой степенный сарт на коротеньком волосяном аркане тащит за собой барана; мальчишка-сын подталкивает его сзади. Другой, в новом халате и тюбетейке, несет сверток ситца и кумача. Жена и дочь просидят весь вечер и весь завтрашний день, чтобы успеть к празднику со своими обновками. Байбача, сын богатого купца, едет верхом и держит на передней луке седла целый ворох ситца, кумача и тика.

Дивана-юродивый усиленно выпрашивает милостыню к предстоящему празднику. Кишлачные сарты на арбах верхом, со свертками ситца, с калошами и платками в руках, торопливо разъезжаются по домам. Женщины в сопровождении детей-подростков снуют в разные стороны, держа на головах подносы, завернутые в разноцветные дастарханы. На этих подносах – палау, лепешки, ситцы, платки и маленькие зеркала. Женщины разносят эти подарки перед праздником к своим худа, у которых они высватали дочерей или сестер своим сыновьям и братьям.

С одного двора несется протяженный и громкий вой. Девка лет двенадцати сидит на корточках, опершись лицом на ладони, а локтями в бедра ног и голосом воет на целый квартал. Отец ничего не купил к празднику, а она ожидала получить по меньшей мере платок.

Подальше, у маленькой входной калитки, в старой тюбетейке и поношенном полосатом ситцевом халате сарт сидит на корточках и не то задумчиво, не то с усмешкой посматривает на проходящий мимо него люд. В ичкари ругается его жена. Она, очевидно, была занята пряденьем ниток, но бросила работу, села в другой угол сакли, распустила головной платок и, не обращая внимания на рев лежащего в бишике ребенка, поносит мужа всеми известными ей поношениями. Она ожидала получить от него новую рубаху и калоши с ичигами, а он только что и принес ей с базара белый кисейный платок и плохонькие, дешевые калоши.

Она ругается и вслух произносит твердо принятое ею решение идти после праздника к кази за разводом. В это самое время, шурша новой ситцевой рубахой, в саклю входит молоденькая соседка.

Ругательница на минуту умолкает, потом вдруг, ни с того ни с сего начинает голосить. Гостья присаживается около плачущей. «А? Нима игляб отуруб сыз?» – «Чего вы плачете?» Воет. «Что такое с вами случилось?» Баба швыряет на середину сакли принесенные мужем калоши и, не трогаясь с места, с плачем и руганью начинает повествовать гостье о постигшем ее несчастье. «Умри! Проглоти тебя земля! Этакий подарок купил мне к празднику! А еще обещал: рубаху, говорит, куплю, калоши с ичигами. Только бы праздник прошел – пойду к казию, разведусь. Чего мне с ним жить; какая это жизнь, когда к празднику не может жене рубахи купить. Разведусь. Уйду от него».

Если до этого происшествия она жила с мужем сносно, то, по всей вероятности, вместе с праздником пройдет и мысль о разводе, в противном случае в течение всего хаита в сакле будут раздаваться ругань и перебранка, а после праздника она отправится с мужем к казию, и если обстоятельства развода будут благоприятны для нее, то она покинет своего сожителя, а к зиме выйдет замуж за другого.

В небогатых семьях, как в кишлаках, так равно и в городе, женщина ежегодно изнашивает в среднем 2 рубахи, столько же штанов, 2 халата, 2 пары калош, одни ичиги, которые она носит не постоянно, и 2 платка. Чимбет и паранджи носятся по нескольку лет. Таким образом, ежегодный расход на ее одежду для небогатой семьи в среднем может быть принят около 12–17 рублей серебром. (Первая цифра – средняя для кишлака, где ичиги носятся очень редко, а ситец в домашнем обиходе заменяется грубыми туземными материями; вторая, большая, – для города. Рубаха из туземной материи стоит от 80 к. до 1 р. 20 к.; из ситца – его идет около 10 аршин – от 1 р. 50 к. до 2 р., штаны ситцевые – около 80 к., ичиги – 1 р.; пара калош – от 1 р. до 1 р. 50 к.; халат – от 1 р. 50 к. до 3 р.; платок – 1 р.) Для состоятельных семей цифры эти значительно возрастают, так как там туземные бумажные материи не употребляются, заменяясь русскими ситцами, кумачом и тиком, а праздничная и выходная одежда женщины, в особенности в городах, делается всегда почти из полушелковых и шелковых материй. (Рубаха из тонкого атласа-ипаркак стоит около 7 р.; полушелковый халат или бешмет – около 6 р. сер., хороший полушелковый паранджи – около 11 р.).

Если женщина имеет свое личное, приносящее доход имущество, то она одевается всегда почти исключительно на эти средства. В Кокандском уезде мы знали небогатую крестьянскую семью. Хозяйка была за вторым мужем; от первого она имела нескольких детей и наследство: небольшой участок земли, на доходы с которого одевалась она сама и дети первого мужа.

Если личного имущества у женщины нет, то в состоятельных семьях ее одевает муж, а в бедных нужные для одежды средства добываются ею самой таким трудом, как пряжа ниток, разведение шелковичных червей, очистка ваты от семян и коробочек, а в городах – печением хлеба на продажу, шитьем одеял и халатов и пр. В достаточных семьях некоторых кишлаков Наманганского уезда, и в тех главным образом, где ведется переложное хозяйство, нередки случаи производства особого, совершенно самостоятельного посева одного из таких хлебов, который требует небольшого сравнительно ухода (не окучивается), как, напр., ячмень, пшеница и лен. Урожай с этого поля полностью передается женщине в зерне; она продает его и расходует на свою экипировку по своему личному усмотрению, не получая уже затем от мужа никаких других субсидий, а нередко даже и праздничных подарков. Так как этих средств бывает далеко не всегда достаточно, то очень нередки случаи, когда женщина крадет у мужа зерно, продает его втихомолку и расходует эти деньги лично на себя; зачастую все это делается в сообществе детей, которые вообще с матерью живут дружнее, чем с отцом, так как власть последнего одинаково тяготеет надо всеми ними. Замечательно, что все эти мелкие воровства жен, тщательно скрываемые ими от мужей, отнюдь не считаются секретом не только между приятельницами, но даже и между простыми знакомыми. Рассказывая о своих проделках одному из авторов, сартянки спрашивали, много ли она сама таскает у своего мужа, и всегда относились крайне недоверчиво к получаемым ими отрицательным ответам.

Представление о моде стало слагаться, по-видимому, лишь за последние годы. Частности женского костюма изменялись и раньше, но причинами тех прежних изменений было стремление не столько к изящному, сколько к более практическому и удобному. Так, бумажные матовые чулки сменились кожаными ичигами, а мунсак с короткими, широкими рукавами, и в большинстве случаев без воротника, – обыкновенным халатом со стоячим воротником и длинными рукавами.

Теперь отношения как женщины, так равно и мужчины к своему костюму значительно изменяются или, вернее, изменились, и в среде состоятельного городского населения мы видим стремление шить платье из наиболее модных материй с некоторыми, частными, впрочем, отступлениями от основных форм народного костюма. Во второй половине семидесятых годов между туземными франтами, купеческой молодежью, соприкасавшейся с русскими и с Ташкентом, одно время были очень распространены туземные сапоги на необыкновенно высоких и тонких каблуках и халаты с отложными воротниками: в это же время женщины стали обзаводиться бешметами вместо халатов. Позднее у мужчин вошли в моду калоши с широкими носками, халаты, простроченные на машине, белье из ситца вместо прежних туземных бумажных материй. На улицах встречалось все больше и больше женщин, одетых в рубахи модного цвета.

Из России приходят товары. Привозится партия такого ситца, узор которого здесь новинка. По городу разносится слух о том, что на базаре продается янги чиккан-чит – вновь появившийся ситец. В лавках с красным товаром он лежит на видном месте и вместо 18 или 20 копеек за аршин продается первое время по 30 коп. Натурально, это еще более раздразнивает, и рубахи из такого ситца делаются миражом, носящимся в воображении всех наиболее склонных к самоукрашению. Одно время в качестве такого янги-чиккан-чита фигурировал реденький ситец с широкими красными зигзагами по белому полю; через несколько времени его сменил брильянтин с мелкими цветочками и т. д. Точно так же мода существует у женщин и на головные платки. Прежде в большом употреблении были белые кисейные, вышитые по краям шелками, так называемый дурия; затем их место заняли кисейные же красные платки с крупными белыми или желтыми цветами; потом опять простые платки из белой кисеи, а теперь входят в моду белые или цветные шелковые, по большей части бухарского приготовления. Вместе с прониканием повсюду в городах отложного татарского ворота у женской рубахи, замечается непоборимое вожделение к ботинкам, но носить их на улицах побаиваются, ибо, во-первых, они имеют сходство с сапогами, а в последних ходят одни лишь проститутки, а во-вторых, надев их, рискуешь обвинением в отступничестве от религии.

Франтить и наряжаться сартянка, в особенности молодая, любит, конечно, совершенно так же, как и женщина всякой другой расы, но здесь самоукрашение это кроме личных, субъективных стимулов и побуждений зиждется еще и на религиозных основаниях. Шариат (см. Торнау) советует женщине заботиться о том, чтобы она нравилась мужу и рекомендует ей для этой цели такие средства, как румяна, белила, усму (для окрашивания бровей), мушки (халь), локоны и проч.[410] Таким образом, для туземной женщины заботы о внешнем ее благообразии и привлекательности являются до некоторой степени нравственною обязанностью, от которой она избавляется или неимением средств, или же достижением того возраста, в котором у всех вообще известных нам народов излишняя заботливость о своей наружности считается и смешной, и зазорной.

Белила, приготовляемые здесь из риса или из яичной скорлупы, румяна (фуксин[411]), а равно мушки и локоны в Фергане употребляются очень редко. В гораздо большем ходу окрашивание бровей усмою и ресниц сурьмой. Наиболее красивыми считаются брови резко очерченные, широкие и сросшиеся над переносицей. Оттого при окрашивании их усма кладется широкой полосой, идущей от наружного конца одной брови до наружного же конца другой. Выходит это, конечно, очень грубо и аляповато, а сколько-нибудь изящное подкрашивание бровей встречается очень редко.

Усма – растение из крестоцветных, разводимое здесь туземцами. При свежем растении из листьев его пальцами выжимают темно-зеленый, с легким синеватым оттенком сок; в последний обмакивают конец тоненькой деревянной палочки или спички, обвернутый ватою и проводят им несколько раз по бровям. Через

несколько времени окрашенное место принимает почти черный цвет, а окраска не сходит довольно долго, тем более что мыло при мытье лица употребляется лишь очень немногими, наиболее богатыми франтихами.

Для получения краски из сухой усмы, листья, завернутые в кусочек ваты, жуют в течение нескольких минут, пока красящие начала не растворятся в слюне.

Сок усмы считается средством, способствующим росту бровей.

Окрашивание ногтей на руках и ногах, а нередко также и ладоней, по-видимому, начинает выходить из моды; окрашенные руки теперь встречаются только по праздникам и то не везде, по большей части в одних лишь городах. Духи, туземного приготовления и далеко не приятного запаха, в очень небольшом употреблении.

Главнейшими украшениями сартовской женщины после накрашенных бровей и ресниц служат кольца, серьги, браслеты, бусы, кораллы, серебряные амулеты и другие привески местного изделия. За последнее время у женщин, носящих рубахи с татарскими воротами, начинают входить в моду большие европейские запонки. Все эти украшения, за исключением колец и простых недорогих серег, дома никогда почти не носятся.

Мелкий жемчуг, идущий на глазки к кольцам, и привески к серьгам, мелкие же, плохого достоинства кораллы, драгоценные камни – привозные из Бухары и частью из России.

Бирюза в большинстве случаев поддельная, а камни заменяются простыми цветными стеклами. В наибольшем употреблении серебряные кольца с поддельной бирюзой, кораллами, цветными стеклами, мелким жемчугом и иногда янтарем, который здесь очень большая редкость. Стоимость таких колец колеблется от 30 к. до 5 р.с. Золотые кольца, браслеты и серьги довольно редки и встречаются лишь у наиболее богатых женщин. Серьги обыкновенно имеют вид больших, тонких колец, сделанных из серебряной проволоки и слегка разгибающихся без шарнира. К ним приделываются привески из мелкого жемчуга, кораллов, бус или мелких вызолоченных серебряных же побрякушек. Длина таких побрякушек доходит иногда до ¼ аршина, а о весе их свидетельствует масса прорванных женских ушей.

В случае особенно тяжелых серег женщина прицепляет их не к мочке уха, а к волосам позади последнего или к переднему краю платка на высоте уха. Стоимость обыкновенных серебряных серег колеблется от 40 к. до 4 р. сер. Серебряные же браслеты, ценою от 2 р. до 8 р. сер., делаются с чернью, позолотой или мелкой бирюзою, по большей части – поддельной. Из ожерелий наиболее употребительны коралловые. Золотник последних (обыкновенно мелкие и очень плохого качества) продается от 30 к. до 1 р. 40 к.

Коралловому ожерелью очень часто придается вид сетки, низ которой спускается до пояса; иногда между кораллов помещают крупные шлифованные бусы из серебра. Большие и малые, под чернью или позолоченные амулеты-тумар, имеющие обыкновенно форму треугольника, привешивают или к плечу, или сзади над лопаткой. К косам на длинных шнурках нередко привешивают так называемые чач-папук – кисти из крученого черного шелка, головки которых обделывают в серебро, а иногда, кроме того, украшают еще бусами и другими побрякушками. В кишлаках такие чач-папук нередко заменяются или крупными стеклянными бусами, или же просто просверленным по середине небольшим камешком. Такой камешек служит, конечно, не как украшение; он привязывается к косе для того, чтобы она меньше болталась.

Ношение небольшой серьги в носу, распространенное между женщинами и девушками некоторых других частей Средней Азии, в Фергане совсем не принято[412]. Здесь ношение таких серег встречается иногда лишь между местными очень немногочисленными еврейками.

Наиболее дешевым и вместе с тем любимым украшением сартянки, как женщины так и девочки, являются цветы, в особенности розы, но, к сожалению, они украшаются ими крайне неизящно. Цветок затыкается обыкновенно за левое ухо; реже два цветка с длинными черенками укрепляются концами последних в волосах у висков и болтаются по обе стороны лица.

Весною чуть не у каждого сарта можно видеть цветок, заткнутый черешком под тюбетейку, около уха или виска. Девочки весною же вплетают в косы тонкие полоски коры с молодыми листиками и сережками, осторожно сдираемые с тонких же ветвей тала.