Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды

В общем питание очень плохое и скудное. Чай, хлеб, сушеные и сырые фрукты и очень редко палау или другое питательное кушанье. Последнее зачастую готовится тут же, в худжре, в крошечном, чуть не игрушечном котелке – раз в неделю.

По утонченной вежливости, переходящей в раболепие, по привычке опускать глаза долу, говорить тихо и есть мало, по особой, если можно так выразиться, нищенской опрятности, по привычке вставлять в речь массу арабских и персидских слов, по несколько испитому цвету лица и неестественной для данной расы белизне рук всегда легко узнать человека, долго просидевшего в медресе и не имевшего в течение этого времени своих личных средств жизни, достаточных для сносного существования.

Заговорив о туземном мусульманском духовенстве и сказав все то, что позволяют общие размеры этого труда, о причте мечетей, судьях, учителях низшей туземной школы, нельзя пройти полным молчанием ишанов, кары и дуа-ханов.

В древности или, вернее, в старину под именем ишанов или пиров разумелись люди, отличавшиеся строгим, аскетическим образом жизни и строгими правилами нравственности. Не ограничиваясь обязательными для каждого мусульманина пятью ежедневными намазами и месяцами поста, такого рода подвижники возлагали на себя добровольные посты, обязательство чтения в течение дня части Корана, многократное произнесение какой-либо молитвы или произнесение эпитетов имени Божия и др. подобного же рода эпитимии.

С приобретением в народе известности ишаны приобретали и последователей-мюридов.

Образовалось нечто вроде монашеских орденов, члены которых однако же не оставляли по большей части ни своих обычных частных занятий, ни семейств и пр., и собирались только для совершения общественных молений и бесед со своими наставниками.

В настоящее время из числа таких прежних ишанов, почитаемых за святых, туземцы с наибольшим уважением относятся к памяти старинных бухарских ишанов: Хазрэт-и-Шир-Кулял, Хазрэт-и-Баба-и-Ага-лык, Хазрэт-и-Шах-и-Джаан, Хазрэт-и-Пат-Абад и Хазрэт-и-Дивана-и-Багаведдин[381]. (Хазрэт – святой.) Поступление в мюриды того или другого ишана сопровождалось, так же как и теперь, следующим обрядом. Ишан берет нового мюрида за правую руку и спрашивает его: раскаивается ли он в совершенных им грехах? Будет ли воздерживаться от них на будущее время? Будет ли руководствоваться в дальнейшей своей жизни правилами, установленными религией? И пр.

Следуют, конечно, утвердительные ответы. Ишан читает молитву и сейчас же налагает на нового мюрида какую-нибудь эпитимию, как, напр., несколько сот кратное ежедневное прочтение какой-либо краткой молитвы или повторение имени Божия – алла.

Наиболее ревностные мюриды, прошедшие более или менее продолжительные искус и послушание, получали от своего ишана иршад (собственно – напутствие), документ или патент, в котором значилось, что такой-то, пройдя искус у такого-то, достаточно укрепился в правилах веры, может сам быть наставником (халифа) и обязуется пожизненно нести такую-то эпитимию или исполнять такой-то обряд.

Путем таких посвящений ишаны размножились и рассеялись по лицу мусульманской земли. В настоящее время в каждом квартале Намангана ишанов имеется по три, по четыре; однако же сколько-нибудь серьезным уважением и большим числом мюридов располагают очень немногие, а чем дальше, тем все больше падает значение этих наставников. Прежде, и сравнительно еще не очень давно, были ишаны (как, напр., Ката-Ходжа-Ишан в Намангане), которые составляли себе целые состояния из добровольных приношений, делавшихся их мюридами.

Теперь подобного рода примеров мы совсем не встречаем. Причинами такого упадка значения ишанов можно считать, во-первых, постепенно развивающийся индифферентизм в деле религии; во-вторых, чрезмерное размножение ишанов, при котором в число последних попадают лица, нередко компрометирующие своим поведением звание ишана; в-третьих, то обстоятельство, что современные нам ишаны отнюдь не могут уже быть названы наставниками в вере, так как роль их ограничивается в большинстве случаев одним лишь предстательством на общих молениях, причем образ жизни многих из них стал слишком далеким от аскетизма, и, наконец, в-четвертых, в некоторых случаях положение ишанов в среде собственных своих мюридов сделалось крайне двусмысленным благодаря обязательности разного рода приношений.

Часто можно слышать сообщение о том, что такой-то ишан уехал на охоту за новыми мюридами.

Мюридами ишана-мужчины бывают обыкновенно одни только мужчины же. У женщин существует свои ишаны – женщины, очень, впрочем, немногочисленные. Последнее зависит, как кажется, главным образом от того, что улемы относятся к женщинам ишанам далеко не одобрительно.

Чтение, а еще более знание Корана наизусть считается мусульманами делом душеспасительным. Магомет рекомендует каждому мусульманину читать эту книгу возможно чаще, а тем, кто не умеет читать, советует заставлять читать ее кого-либо из знающих.

Обстоятельства эти послужили причиною образования целого разряда так называемых кары, знающих весь Коран наизусть (между ними очень часто встречаются слепые), а также и кары-хана, – помещений для этих кары.

Кары-хана строится обыкновенно на очень небольшое число человек и при тех же почти условиях, как мечеть, приходская школа и медресе, причем в большинстве случаев на помещающихся в ней кары ложится обязательство ежедневного прочтения некоторой части Корана за упокой или во спасение души учредителя.

Эти же кары занимаются иногда и отчитыванием больных, но главным образом этой последней профессией занимаются так называемые дуа-ханы. Дуа-ханы отчитывают больных не по Корану, а по своим, специально на этот предмет имеющимся книгам, составленным из отрывков самых разнообразных книг, самого же разнообразного, нередко исключительно каббалистического содержания.

Нельзя сказать, чтобы дуа-ханы были в особенно большом почете, но тем не менее случаи, когда к ним обращаются, мы встречаем на каждом шагу и во всех без исключения слоях туземного общества.

В городах наибольшая часть пациентов – женщины. В Намангане одно время подвизался один дуа-хан, отчитывавший специально от бесплодия и других женских недугов, причем непременным условием было поставлено, чтобы пациентки являлись не иначе, как по одной.

Таковы в общем функции туземного мусульманского духовенства. Нам остается добавить еще разве то только, что каждый мало-мальски богобоязненный и вместе с тем мало сведующий туземец во всех сомнительных для него случаях жизни обращается к книжнику с просьбою указать ему, как следует поступить в данном случае, как смотрит на данный вопрос религия; поступает же так туземец в силу глубокой его уверенности в том, что в обширном шариате не найтись искомого им ответа не может. И ответ этот действительно находится.

Попала в котел мышь. Котел стал, несомненно, поганым, ибо кому же не известно, что мышь – нечисть, погань, харам. Как быть? Есть из этого котла – осквернишься; бросить его – жалко, тоже ведь он денег стоит, а взять их неоткуда.

Идут к книжнику: «Как быть?» Книжник шарит в книгах и ответствует так: «Если котел, в который попала мышь, собака или другая нечисть, сделавшийся вследствие того поганым, трижды накалить, трижды вымыть и трижды высушить – он сделается чистым, халял».

На глазах туземца шариат разрешает такую массу мелочных вопросов, что ему, сарту, действительно одно только и остается – уверовать в несуществование таких вопросов, которых не мог бы разрешить этот шариат. Он и верует в это и к этой вере присовокупляет другую: книга, если только она древнего происхождения, если она произведение одного из известных в мусульманском мире лиц – не может врать; все изложенное в ней истина. Оттого все новые книги, а равно и те, содержание которых не имеет общности с богословием и правом, находятся в сравнительном пренебрежении[382].

Отсюда читатель сам уже может составить некоторое представление о том, как ничтожны научные знания в среде не только народа, но даже и грамотных людей.

Знания по математике не идут далее первых правил арифметики, известных сравнительно очень небольшому числу лиц. Между людьми, слывущими за наиболее образованных, нам не пришлось встретить ни одного, имевшего хоть какое-нибудь научное представление о дробях.

По анатомии известно, что у животных есть мозг, сердце, печень, кровеносные жилы, кишки, легкие и пр., но какие соотношения существуют между всем этим, этого не скажет вам ни один из местных сартовских врачей.

Исключением представляется, строго говоря, один только исторический отдел знаний, и то лишь в отношении истории Востока.

Медицина процветает, но только в том смысле, что ежедневно предлагаются тысячи самых несуразных советов и ежедневно же съедается, выпивается, прикладывается и намазывается целая прорва иногда далеко не безвредной дряни.

Большинство медицинских книг – бомбейского издания; все почти – на персидском языке, похожи одна на другую и привозятся сюда непосредственно из Индии. Местные медицинские книги, написанные на местном же, узбекском языке, очень редки, а по содержанию мало чем отличаются от бомбейских.

Одна из таких книг лежит в настоящую минуту перед нами, и мы позволим себе сделать из нее несколько выдержек в русском переводе, дабы познакомить читателя с современным состоянием местной медицины.

Книга носит название: Шифа-и-клюб[383], что в подстрочном переводе означает – излечение сердец; а так как в переносном смысле сартовское сердце равнозначно русскому нутру, то заглавие это правильнее будет перевести так: излечение внутренних болезней.

Как и все вообще мусульманские книги, будь то хотя бы даже сборник анекдотов, Шифа-и-клюб начинается словами: “Бисмилля ар-рахман ар-рахим“ – во имя Бога милостивого, милосердного. (Этой же фразой начинается Коран, и эта же фраза произносится при начале каждого дела). Далее говорится о несомненно божественном происхождении медицины, после чего уже следуют 35 глав, в которых излагаются способы лечения разных болезней. Вот отрывки из некоторых.

Глава 1… Головная боль. Цветы мальвы и цветы колючки вскипятить в воде и натирать этим настоем ноги ниже колена, пребывая в спокойствии…

Глава 5… Ушная боль. Если она происходит от разлития желчи, то признаки болезни: желтизна лица и глаз. Средство – настой из фиалки…

Глава 8… Растрескивание губ. Если оно происходит от желчи, то признаки болезни: горечь во рту, сухие губы, жесткий язык. Средство – давать слабительное (для уменьшения желчи) и мазать губы мазью из шафрана…

Глава 9… Опухоль десен. Признак болезни: если она происходит от крови, то десны постоянно болят, и во рту образуются трещины покровов; если от желчи, то горечь во рту; если от мокроты, то опухоль мягка и цветом белая. Средство: если болезнь происходит от первой причины, то следует пустить кровь, а если от других (причин), то принимать слабительное, соответствующее этим причинам…

Глава 11… Если в груди заведутся черви, то полоскать глотку смесью 10 золотников[384] сахара, вскипяченного в чайной чашке воды, и 5 зол. соли, тоже вскипяченной в таком же количестве воды…

Глава 12… Язвы на легких. Признаки болезни: постоянный жар; при кашле отделяется гной; если этот гной отделить от слюны и бросить в огонь, он издает дурной запах, а в воде тонет. Средство: пить ослиное молоко и примешивать к пище сок ячменя.

Глава 25… Полная импотенция мужчины. Происходит от того, что аб-мани из жидкого обращается в твердое. Средство: примешивать к пище тмин и имбирь; и есть мясо цыпленка…

Глава 26… От неплодия – есть язык зайца…

В предисловии к другой подобной же книге говорится, что как стихи, так и болезни, и равно и лекарства от этих болезней разделяются на горячие и холодные.

Так как пища и питье могут различно влиять на состояние человеческого организма, то к ним относятся как к лекарствам, а потому и они подразделяются на горячие (иссык) и холодные (саук).

Медикаменты, которыми пользуют туземные врачи, донельзя разнообразны. Цветы и коренья различнейших, как туземных, так и иноземных растений, квасцы, купоросы, сушеные змеи и ящерицы, вареные, печеные и сушеные овощи и фрукты, известь, серная кислота, ртуть, воск и медь, привозимые сюда из Семиречья и пр.

По большей части все это дается в виде различнейших соединений.

Одним из наиболее популярных лекарств считается мумия[385]. Из чего и как мумия приготовляется нам достоверно неизвестно; мы знаем только, что цвета она обыкновенно желтого или красноватого, вкус неприятный, горький; на базарах продается около 20 к. за кусочек с горошину и рекомендуется как внутреннее средство при порезах, вывихах, переломах костей и многих других болезнях.

Большинство сартов того мнения, что мумия приготовляется в Китае (или Тибете) двумя способами: или из сока какого-то тамошнего растения, или же из человеческого жира. Что касается до второго способа приготовления, то каждый описывает его по-своему. Одни упоминают о китайских покойниках; другие более склонны думать о ловле и откармливании китайцами людей, предрасположенных к ожирению. Как бы то ни было, но общественное мнение стоит за приготовление мумий из человеческого жира и стоит за это настолько твердо и непоколебимо, что несколько лет тому назад в одном из уездов области производилось даже следствие, имевшее несколько оригинальный характер, ибо у туземных сельских властей явилось подозрение, не было ли совершено происшедшее там убийство с целью приготовления мумий.

От коклюша, который по-сартовски называется кук-юталь (синий кашель) и которым в Кокандском уезде болели двое наших сыновей, нам советовали нижеследующие средства: 1) зарыть в землю пять синих кукол; 2) привесить к больному несколько перьев сизоворонки (кук-карга); 3) повесить несколько синих тряпок на мазар, могиле какого-нибудь святого; 4) кормить больного яйцами, окрашенными в синюю краску или, наконец, 5) у первого проезжающего на серой лошади (кук-ат) в синем или сером халате (кук-тун) спросить, какое средство от коклюша. Что он скажет, то и делать.

Жилище и утварь

Главнейшими, основными материалами всех вообще туземных построек служат глина (вернее – лесс) и дерево, по преимуществу тополь и тал. Из первой выводятся стены зданий и заборы; второе идет на столбы, подпорки, прогоны, двери, оконные рамы и кровли.

Строительными продуктами глины являются: 1) сырцовый кирпич; 2) гуаля – эллиптической формы: комки около 6 вершков длиною и 4 в. в поперечном диаметре; делаются они из густого глиняного теста с примесью самана (мелкая солома) и сушатся на солнце так же, как и сырцовый кирпич; 3) лой – раствор глины с примесью самана или без него.

Жженый кирпич употребляется сравнительно очень редко, по большей части только при сооружении таких общественных зданий, как медресе, караван-сараи и пр. и никогда почти при постройке частных жилищ и других частных же зданий (за исключением их фундаментов).

Стены (дивал), всегда несколько суживающиеся кверху, очень редко выводятся из кирпича, идущего главным образом на устройство ниш и каминов, а гораздо чаще – из комков-гуаля, которые кладутся рядами на глиняном растворелой.

Другой не менее распространенный тип стены – так называемая пахса-дивал, глинобитная стена.

Такая стена, толщина которой в среднем бывает редко более 1 арш., выводится слоями пахса, каждый от 1 до 1½ арш. высотой, сбиваемыми из густого глиняного теста, приготовляемого накануне дня работы.

Так как слои такой пахса-дивал всегда растрескиваются при высыхании в вертикальном направлении, то последующий слой кладется не ранее того как достаточно обсохнет и потрескается предыдущий, нижний, дабы не получалось больших трещин, идущих непрерывно через несколько слоев.

Когда стены возводимой постройки готовы, вдоль внутренней стороны двух параллельных стен данной комнаты прокладываются мауэрлаты[386] (сарау) на стойках так, чтобы верхний край сарау находился бы приблизительно на ½ арш. ниже верхнего края стены. На мауэрлаты кладутся балки в расстоянии около 1 арш. одна от другой, а на них палочки (васса – обрешетник), поверх которых настилаются камышовые плетенки; на плетенки кладут слой камыша, самана и сухой сорной травы, поверх чего насыпают слой земли в 1½ верш. толщиной и смазывают лоем, придавая поверхности крыши слабый наклон в ту или другую сторону и вмазывая в нескольких местах по краям крыши маленькие деревянные желоба для стока дождевой воды.

Если строящееся помещение, жилая комната, то внутри она отштукатуривается сначала начерно так, чтобы все те стойки, на которых лежат мауэрлаты, ушли бы внутрь штукатурки. В промежутках между стойками выделываются ниши глубиною от ¼ до ½ арш., окна и камин.

Отверстия для дверей и окон оставляются при возведении стен, но косяки вмазываются не при кладке последних, а после.

Камин, глубиною около 1 арш., большей своею частью находится в стене, а меньшей выступает наружу. Труба прямая, без задвижек и другого какого-либо закрывающего ее приспособления.

Двускатные крыши – шипанг, устраиваемые иногда над небольшими строениями в Кокане и Маргелане, сравнительно очень редки так же, как и крыши куполообразные – гумбаз. Последние сооружаются по большей части из жженого, реже из сырцового кирпича над туземными банями, мечетями, в некоторых медресе и могильными часовнями – мазар, возводимыми над прахом местных святых и других уважаемых почему-либо людей.

Религия запрещает туземной женщине показываться при посторонних мужчинах без покрывала и советует, чтобы последние, по возможности, не слышали бы даже и ее голоса. Подобное постановление религиозного кодекса не могло, конечно, не отразиться на общем характере и расположении жилищ.

В большинстве случаев, везде там, где это мало-мальски возможно при наличных средствах данной семьи, двор делится на две, совершенно обособленные половины: наружную, мужскую – ташкари и внутреннюю, женскую, семейную – ичкари.

Такого деления двора на ташкари и ичкари мы не встречаем только у наиболее бедных семей, не имеющих средств на сооружение построек в двойном почти количестве, или у таких, усадебные участки которых настолько малы, что по своим размерам не допускают разделения их на две части. В этом случае, удовлетворяя требованиям религии, туземец располагает свои постройки так, чтобы при растворенной калитке, ведущей на улицу, женщина, выходящая из сакли на двор, не была бы видима проходящим по улице людям. Для этой цели очень часто перед калиткой или воротцами, в некотором расстоянии от них, выводится стенка немного выше человеческого роста, заслоняющая собою от посторонних глаз большую часть внутренности двора. Дворы такого рода встречаются одинаково как в городах, так и в кишлаках, но в последних чаще, чем в первых[387].

Размеры двора никогда почти не бывают велики; в городах, где усадебные места дороги, даже у наиболее состоятельных лиц ташкари и ичкари вместе занимают площадь земли не более 10x15 и 15х20 саж.

Двор всегда окружается со всех сторон стеной, ко внутренней стороне которой жилые и надворные строения примыкают своими тыльными частями, отчего окна никогда почти не выходят на улицу. Сообщение с последней имеется с наружного двора-таш-кари через калитку или небольшие воротца, средние размеры которых не превышают размера двух калиток средней же величины, почему верховые слезают по большей части за воротами, а арбы совсем не могут въезжать во двор и потому всегда остаются на улице. Очень часто над воротами с внутренней их стороны устраивается небольшой навес, так называемая дарваза-хана.

На наружном дворе, размещаясь самым различным образом, находятся: 1) михман-хана комната или, вернее, помещение для гостей-мужчин; она состоит из комнаты с навесом, а иногда, у богатых людей, из двух комнат и навеса между ними; 2) конюшни, по большей части – в виде открытых навесов с яслями вдоль стен.

Гораздо реже конюшня имеет вид квадратной, сплошь крытой постройки с небольшим, около 2– кв. аршин, отверстием посередине крыши и яслями вдоль стен так же, как и в простых конюшнях-навесах. Отдельные стойла никогда почти не делаются.

Кроме этих построек непременной принадлежностью каждого мало-мальски порядочно устроенного двора являются: несколько деревьев, одна или две супы или под деревом, или около стены и небольшой арык, а если двор не особенно тесен, то пруд-хауз от 1 до 4 кв. саж. и одна-две грядки цветов: бархотки, астры, маргаритки, базилик, петуший гребешок и бирючина.

Супою называется глиняное (земляное) от ½ до 1 арш. высотой и от – до 5 арш. в стороне возвышение. Летом туземец редко сидит в комнате, разве только в самый жар. Если он не занят в поле, в лавке, в мастерской или на службе, и если супа в тени, а не на солнце, он сидит, ест, работает и спит на ней.

В общем наружный двор содержится довольно чисто, а у людей состоятельных, имеющих прислугу, даже и очень опрятно. Его ежедневно метут, а летом поливают не менее двух раз в день – утром и вечером.

В зажиточных домах также чисто содержатся и конюшни, из которых летом, если они крытые, лошади выводятся на ночь и привязываются во дворе к высоким, деревянным приколам.

Михман-хана редко состоит из одной только комнаты. В большинстве случаев к ней или по переднему ее фасу, или же сбоку пристраивается навес от 4 до 7 арш. шириною с такой же плоской земляной крышей, как и у всех других туземных построек, и иногда, кроме того, еще джигит-хана, комната для мужской прислуги, и аш-хана, кухня, каморка с очагом или камином на тот случай, когда пища для гостей должна почему-либо вариться не в ичкари женщинами, а в ташкари мужской прислугой[388]. В частных домах размеры средней михман-хана не превышают 5–6 арш. ширины, 7–9 арш. длины и 4– арш. высоты.

Входная дверь всегда почти двустворчатая и несколько ниже среднего человеческого роста; входить приходится слегка нагибаясь, отчего вступление в комнату каждого входящего в нее сопровождается легким поклоном, за которым следует установленное религией и обычаем приветствие: «Ас-селям-алейкюм»[389].

Половинки двери ходят в косяках, вмазываемых с наружной стороны стены, не на петлях, а на ножках, коротеньких выступах самого полотна двери, входящих в углубления, выделываемые в пороге и притолоке. Дверь пригоняется к косякам очень неплотно; образуется большие щели, благодаря которым зимой температура комнаты мало отличается от температуры двора. Этому, впрочем, еще более дверей способствуют окна и камины с их прямыми, ничем не закрывающимися трубами.

Окон в михман-хана одно или два. Размеры их те же почти, что и у двери; низ окна лишь на вершок[390] или на два выше пола комнаты (ибо свет нужен в нижней части последней, так как туземец, не знающий мебели, сидит, работает и ест на полу); ставни такого же устройства, как и входная дверь. Рамы, если только они есть, имеют вид тонких деревянных решеток, оклеиваемых на зиму бумагой[391].

У состоятельных людей внутренность михман-хана оштукатуривается белым алебастром; в стенах выделываются большие и маленькие ниши, из которых последние, так же как и камины, украшаются мелкими, узорными лепными работами; потолки и верхние деревянные карнизы стен расписываются яркими красками (по преимуществу красный, желтый, синий и зеленый цвет), сусальным золотом и мелкой, иногда чрезвычайно красивой и изящной резьбой. Большинство узоров – в арабском вкусе.

Камин всегда около или неподалеку от двери. Пол земляной, плотно утрамбованный. В нем выделывается два углубления: одно около 1½ арш. в квадрате и ¼ арш. глубиной у самой двери; в этом углублении оставляются калоши; другое значительно меньше, но глубже, почти посередине комнаты устраивается для углей, у которых обогреваются зимою. Пол комнаты, за исключением места для калош и ямки для углей, застилается сначала камышовыми плетенками, а поверх их – кошмами или, что гораздо реже и только у богатых людей, коврами.

Поверх кошмы или ковров около углубления для углей, представляющего собой, в особенности зимою, центр комнаты и вместе с тем ее наиболее уютную часть, стелются 2–3 тюшак, узких ватных одеяльца или тюфяка из русской бумажной или туземной шелковой материи. В состоятельных домах в одной из больших ниш сложены ватные одеяла и плоские ватные же подушки; этими одеялами и подушками пользуются ночующие в михман-хане гости. Европеец должен пользоваться ими крайне осмотрительно и лишь при условии разных предосторожностей и предохранительных мер; иначе наутро он ощутит на своем теле присутствие тех медленно двигающихся насекомых, которые присущи туземному быту совершенно столько же, сколько присущи ему омовения, намазы, селям при встрече со знакомыми и проч., и проч.

После всего, воочию виденного, а частью даже и испытанного, невольно приходишь к сомнению в существовании таких сартов, нижние одеяния которых не служили бы пристанищем так называемой бит, к которой туземец относится гораздо добродушнее чем к блохе. Последннюю он положительно ненавидит. Она быстра в своих движениях, по большей части неуловима и беспокоит его главным образом в жаркие летние ночи, когда и без нее житья нет от москитов и комаров.

В одной из ниш около камина стоит чайдуш, медный кувшинчик библейской формы, а около него одна или две пиали, маленькие, фарфоровые, или глазированные глиняные чашечки, на манер наших полоскательных. В чайдуше кипятится вода и заваривается чай, а пиаля заменяет собою наш стакан или чайную чашку.

Если пьющих не более 4–5, все они пьют поочередно из одной и той же пиали; сначала из чайдуша наливают одному, потом другому и т. д.

Пьют обыкновенно совсем без сахара, несмотря на то, что в богатых домах блюдце с кусочками последнего является обычною принадлежностью так называемого дастархана.

Дастархан, собственно, значит – скатерть, но это же название присвоено у туземцев также и всему тому, чем угощают гостя.

По туземному этикету вслед за приездом последнего и после продолжительных приветствий и взаимных справок о здоровье[392] перед приехавшим расстилается дастархан, широкое полотенце из цветной бумажной или полушелковой материи, всегда в большей или меньшей мере засаленное, так как об него принято обтирать руки, а мыть его считается совершенно лишним; на дастархан становится поднос (медный или крашеный железный) с лепешками, изюмом и фисташками, а у людей побогаче кроме того еще и несколько блюдечек с кусками сахара, леденцом, конфетами, халвой и др. сластями (летом вместо сластей подаются фрукты) и непременно чай, обыкновенно очень плохого качества, так называемой ак-куйрук.

Один из присутствующих разламывает руками несколько лепешек на куски и кладет их всегда верхней стороной кверху же – иначе грех.

Откусывать от целой лепешки считается крайним неприличием так же, как, напр., считается неприличием сидеть поджав ноги по-турецки (чар-зану); все благовоспитанные туземцы садятся и сидят так: сначала становятся на несколько раздвинутые колена, а затем уже опускают ягодицы на пятки, слегка наклоняясь корпусом вперед.

Когда лепешки наломаны и кусочки их разложены на подносе, жестом руки и словами: «мирван булинг» или «мархамат кылынг; нанга каранг» (окажите милость, обратите взор ваш на хлеб) приглашают гостя вкушать.

Гость должен первый начать трапезу, причем этикет требует, чтобы он прежде всего съел хотя бы маленький кусочек хлеба. Затем уже он пьет чай, ест фрукты и др. Начиная есть, каждый произносит или шепотом, или в полголоса: «бисмилля ар-рахман ар-рахим» – во имя Бога милостивого, милосердного[393].

Где-нибудь в стороне от михман-ханы устраивается ход во внутренний двор. Обыкновенно это открытый, изогнутый под прямым углом коридорчик, образуемый глинобитными стенками, немного выше человеческого роста, и снабженный в большинстве случаев одностворчатой дверью или калиткой.

Таким образом, внутренность ичкари всегда остается невидимою с наружного двора.

Размеры ичкари или одинаковы с ташкари, или меньше их.

В ичкари находятся: жилые комнаты; кухня, у богатых отдельная от жилого помещения; маленькая кладовая – хазина-хана; хлев – мал-хана, а иногда еще конюшня и хлебный амбарчик. Где-нибудь между нежилыми постройками (или внутри конюшни) устраивается бадраб (отхожее место); яма роется очень глубокая, до 2– саж. глубиной; экскременты отдают значительный процент содержащейся в них воды подпочве (зачастую это пористые конгломераты), сгущаются и очень медленно возрастают в объеме; благодаря значительной глубине ям, не исключая и самого жаркого времени года, замечается полное почти отсутствие даже и аммониакального запаха, тем более что содержание бад-раба (имеющего земляной пол и деревяннуо настилку только над ямой и то покрытую слоем глины) всегда очень опрятно.

Хлев стараются строить так, чтобы одна из его стен примыкала или к улице, или к саду (или огороду), если только последний имеется при доме. В этой стене делается отверстие такой величины, чтобы в него свободно проходила лопата с навозом; последний выбрасывается в сад или на улицу и лежит здесь иногда годами в виде конических к примыкающих к наружным, уличным стенам дворов и зданий. Оттого здесь, после дастарханов и нижнего белья туземцев, ничто не грязно так, как большинство не только кишлачных, но даже и городских улиц.

На внутреннем дворе, так же как и на наружном, всегда почти есть два-три дерева, а иногда и несколько виноградных лоз, арык, а если где-нибудь есть свободное местечко, то и супа. Содержание ичкари в общем значительно грязнее, чем содержание наружного, показного, так сказать, ташкари.

Число жилых комнат во внутреннем дворе различно и соображается прежде всего, конечно, с размерами семьи и с ее средствами. Дети-подростки спят по возможности отдельно от отца и матери, а в случае нескольких жен, каждую из них туземец старается снабдить отдельным помещением[394]. Но так как правом многоженства пользуются сравнительно немногие, наиболее состоятельные люди, и то главным образом в городах, то поэтому в большинстве случаев внутренних комнат бывает не больше двух. У бедного же населения всегда одна.

Устройство и убранство этих комнат в средних классах такое же, как и для михман-ханы с тою только разницею, что первые оштукатуриваются алебастром и имеют раскрашенные потолки реже вторых. У бедного люда в жилой комнате внутреннего двора очень часто нет окон, заменяемых отверстием в крыше; дверь маленькая, одностворчатая; пол застилается кошмой не сплошь, а только в половину комнаты. На этой кошме вповалку спит вся семья.

По устройству своему жилая комната внутреннего двора отличается от михман-хана тем только, что углубление для калош делается гораздо больших размеров, а в одном из его углов, обыкновенно в стороне от двери, ближе к камину, вырывается глубокая, уширяющаяся к низу яма-абриз, покрытая сверху или жерновом с небольшой дырой посередине, или железной решеткой, или же деревянной настилкой с широкими щелями. В эту яму сливаются помои, и над нею же делаются омовения.

В одной из больших ниш, идущей от потолка до полу и устраиваемой обыкновенно против входной двери, стоит сундук, по большей части русской работы, окованный жестью; иногда он заменяется шкафчиком, наглухо вделанным в нижнюю часть этой ниши. Здесь хранится белье, платье, лоскуты, часть посуды и др. домашняя рухлядь, или же сласти, горшки с салом и маслом и т. п. Поверх суща на день складываются одеяла и подушки.

В одном из углов, около сундука, – палка, приблизительно в сажень длиной, укрепляется (в горизонтальном направлении, на высоте головы) своими концами в две из пересекающихся стен; на ней в виде украшения комнаты развешиваются шелковые рубахи, камзолы и халаты хозяйки дома. Таким же украшением служат расставленные в нишах медные и крашеные жестяные подносы, чайдуши, фарфоровые чайники и чашки, нередко гарднеровской работы[395], с малиновыми и синими цветами, аляповатой русской работы ящички и шкатулки с женскими украшениями, жестяные подсвечники местного произведения, с широчайшими основаниями и сальными огарками; сюда же случайно попадает маленькая хрустальная вазочка и русский пузырек из синего стекла, когда-то вмещавший в себе раствор ляписа[396], а теперь исправляющий должность табакерки. Хозяйка дома время от времени высыпает из него на ладонь левой руки щепотку мелко истертого, темно-зеленого насвая и помещает его между щекой и десной. Подержав там табак минут пять, она выплевывает его. Если это происходит в комнате и дама сидит, то она плюет или в углубление, имеющееся посреди каждой комнаты для углей (аташ-дан), или же отвертывает для этого край кошмы. На дворе она плюет безразлично, во все стороны, и если неопытный европеец через полчаса случайно взглянет на место такого плевка, то он непременно подумает, что тут сидела птица, продолжительно питавшаяся зеленью.

В зажиточных семьях зимой, когда температура туземного жилья мало чем отличается от температуры двора, обогреваются таким образом. В аташ-дане кладется кучка хорошо прогоревших углей; над ними устанавливается невысокий табурет-сандал, покрываемый сверху одним или двумя ватными одеялами. Сидят около сандаля, подсунув ноги под одеяло. Нагреваются, понятно, одни только ноги.