И будет рыдать земля. Как у индейцев отняли Америку

19 января 1870 г. майор Бейкер, судя по всему, пьяный, выступил в поход – с шестью кавалерийскими ротами и четким приказом не трогать общину Тяжелого Бегуна. Чтобы он не перепутал общины, его сопровождали два разведчика: Джо Кипп, близкий друг Тяжелого Бегуна, и Джо Кобелл, муж сестры Горного Вождя. Но Кобелл, как вскоре выяснилось, предпочел защитить своего шурина, а не выполнить возложенные на него обязанности.

На рассвете 23 января Бейкер отыскал стоянку пиеганов – 37 палаток, притаившихся в лесистой долине реки Марайас, – и приказал кавалеристам спешиться и занять позиции на утесах над лагерем. Стоял нестерпимый холод и мертвая тишина. В общине свирепствовала оспа, и сраженные болезнью обессиленные пиеганы не удосужились выставить часовых. Единственным, кто в этот час случайно бодрствовал, оказался семнадцатилетний воин по имени Медвежья Голова. Он поднялся ни свет ни заря, чтобы привести своего оставленного на обрыве коня. Карабкаясь наверх, он нос к носу столкнулся с солдатами – майор Бейкер схватил юного воина и приказал молчать. В этот момент к Бейкеру, увязая в снегу, подлетел Джо Кипп, крича, что это стоянка Тяжелого Бегуна, а не Горного Вождя. Разозлившись на Киппа, который мог поднять на ноги индейцев, Бейкер приказал его арестовать. Какая разница, чья это стоянка, сказал Бейкер Киппу, все они пиеганы, так что он намерен атаковать. Тяжелый Бегун, услышав крики Киппа, бросился к солдатам, размахивая охранной грамотой, полученной в Индейском бюро, но Джо Кобелл застрелил вождя, а Бейкер рявкнул: «Открыть огонь! Стреляйте, пока не прекратят сопротивляться!»

Никто из индейцев не оказывал сопротивления, но солдаты все равно стреляли, и Бейкер не пытался их остановить. Через полчаса этого безумия все женщины и дети были застрелены или сгорели заживо в палатках. По свидетельству Медвежьей Головы, Бейкер смеялся, прохаживаясь между догорающими останками лагеря и разглядывая обугленные трупы. На закате с утесов подул неистовый ветер и пошел гулять по долине, температура опустилась до минус 30 градусов. В лесу трещали костры, спустя какое-то время после наступления темноты промчался табун индейских лошадей. Нервы не выдерживали. Двое молодых пиеганов попытались бежать, но их схватили и доставили к обозленному Бейкеру – тот приказал убить беглецов. «Нет, не из ружей, – прорычал он, когда солдаты потянулись за карабинами. – Возьмите топоры и зарубите их по одному». Солдаты послушно оттащили пленных в сторону и зарубили.

Бейкер составил рапорт о 173 убитых пиеганах и 140 пленных и о том, что сам он потерял только одного человека. По утверждению Бейкера, почти все погибшие индейцы были воинами, но на самом деле он прикончил 90 женщин и 50 детей. Шеридан принял все за чистую монету и горячо расхвалил Бейкера за воздаяние «заслуженной кары». Однако Шерман скептически отнесся к этим подсчетам и велел Шеридану готовиться «к возмущенным воплям тех, кто считает индейцев паиньками».

Вопли, причем громкие, не заставили себя ждать. Уцелевшие пиеганы сообщили расследователю из Индейского бюро, что основную массу убитых, за исключением пятнадцати человек, составляли женщины, дети и старики. Осторожный агент подал эти сведения как индейскую версию событий, но секретарь Совета уполномоченных по делам индейцев Винсент Колиер обнародовал их как установленный факт. Армию подвергли словесному бичеванию в обеих палатах Конгресса, пресса восточных штатов требовала отдать под трибунал участников «ужасающей резни»[152].

Критика вывела Шеридана из себя. Он разражался гневными тирадами о прежних зверствах индейцев, указывая на самые душераздирающие подробности: изнасилования, оскопления, размозженные черепа младенцев. То, что за пиеганами ничего подобного не числилось, Шеридана не смущало. Совершив странный логический кульбит, он заявил, что, раз Колиер защищал пиеганов, а пиеганы – индейцы, значит, Колиер хочет, чтобы преступления против переселенцев не прекратились никогда. Убийство женщин во время атаки Шеридан попытался оправдать тем, что индианки, скорее всего, сами лезли на рожон, ведь всем известно, что они дерутся порой неистовее воинов. На фронтире генерала за лишенные логики выпады и оправдание недостойных поступков превозносили, но к востоку от реки Миссури все это сильно подмочило его репутацию. Резня на реке Марайас – а это была именно резня, в ходе которой солдаты хладнокровно перестреляли больше мирных индейцев, чем на Сэнд-Крик, – загубила на корню надежды армии взять индейскую проблему под свой контроль. Закон 1870 г. об ассигнованиях на армию положил конец комплектации индейских агентств армейскими офицерами, поскольку лишал чина любого офицера, получающего гражданскую должность. Предлогом для принятия закона послужила Резня на реке Марайас, но главным образом за него голосовали конгрессмены, которых больше интересовали «кормушки», распределяемые среди членов победившей партии.

Однако здесь президент Грант их переиграл. «Господа, – сказал он сторонникам закона, – вы расстроили мои планы, касающиеся индейцев, но своей цели не добьетесь, поскольку должности я буду распределять между церквями, а с ними вы конкурировать не осмелитесь». Президент поставил Конгрессу шах и мат, и мирная политика, даром что запятнанная кровью, в целом осталась неизменной[153].

Между тем перемены все же назревали, и гораздо более глубокие. Незадолго до того, как общественное сознание потрясла Резня на реке Марайас, уполномоченный по делам индейцев Паркер нацелился на одну из самых пагубных, на его взгляд, сторон правительственной индейской политики – систему мирных договоров, на которых строились отношения между индейцами и правительством со времен возникновения Республики. Положив много сил на защиту прав сенеков, он знал, о чем говорит. Паркер рассуждал так: мирный договор предполагает соглашение между суверенными державами, у которых имеются властные полномочия добиться от противоположной стороны соблюдения договоренностей, но индейские племена – это не суверенные государства, их вожди подобной властью не обладают. Индейцы, с точки зрения Паркера, – это подопечные правительства, и земля, которую они считают своей, принадлежит им «лишь по праву владения». Мирный договор, доказывал он, дает племени ложное ощущение независимости. «Пора, – призывал Паркер, – внести ясность и прекратить издевательства правительства над его беспомощными и невежественными подопечными». Президент Грант и Совет уполномоченных по делам индейцев с ним согласились[154].

На практике упразднение системы мирных договоров повышало свободу властей в переговорах с индейцами. Соглашения, достигнутые с подопечными правительства, не требовали, в отличие от мирных договоров, ратификации Сенатом. Впредь участники миротворческих комиссий будут отвечать за свои действия только перед президентом и его кабинетом, а также перед общественностью.

Вождь Красное Облако вряд ли считал себя «беспомощным и невежественным». Как-никак именно он выдворил армию из района хребта Бигхорн и именно о «его» войне, единственной из всех конфликтов на Великих равнинах, можно было сказать, что победа осталась за индейцами. Нетрудно вообразить, как удивился и возмутился Красное Облако, прибыв со своими воинами весной 1869 г. в Форт-Ливенуорт на традиционный торговый обмен и узнав, что договор, который он подписал, обязывает его народ перебраться в резервацию на реке Миссури. Кроме того, Красное Облако ожидал, что армия покинет Форт-Феттерман, построенный на реке Норт-Платт в 1867 г. как плацдарм для операций на Бозменском тракте, но этого не произошло.

Этот опасный момент стал переломным в отношениях Красного Облака с белыми. Очевидно, что условия договора 1868 г. в Форт-Ларами ему преподнесли неверно. У него имелась веская причина возобновить войну – и тысяча разъяренных воинов, которых можно было вести в бой. Но Красное Облако уже утратил былой запал. Жизнь на «Неотчуждаемой Индейской территории» оказалась трудной: дичи мало, зима выдалась суровой. Вместо того чтобы начать войну, Красное Облако собрался в Вашингтон – жаловаться Великому Отцу. И хотя теперь он говорил только от имени оглала (и то не всех, а лишь части племени), его судьбоносное решение стало первым шагом к капитуляции индейцев северных равнин. Его нежелание советоваться с другими племенами лакота подчеркивало отсутствие у них единства. Сдержавшись и не отплатив властям за надувательство, он дал дорогу белым завоевателям северных равнин. Порой их смертоносная поступь будет замедляться или ненадолго обращаться вспять, но остановить их уже не получится. Генерал Шерман советовал президенту Гранту отказать Красному Облаку во встрече, но Грант не послушал старого друга, предпочитая ошеломить вождя великолепием Вашингтона во время тщательно отрежиссированного визита, а не ввязываться в очередную войну.

1 июня Красное Облако с пятнадцатью вождями общин оглала прибыли в Вашингтон. Там, в каменных столичных джунглях, они столкнулись с соперником Красного Облака – Пятнистым Хвостом – и его младшими вождями. Брюле негодовали на Великого Отца. Они добровольно переселились на реку Миссури, и за это правительство признало Пятнистого Хвоста верховным вождем «дружественных» лакота. Однако он возненавидел новую территорию, где вовсе не было дичи, и хотел вернуться в прежние охотничьи угодья в Небраске. Администрация Гранта вызвала Пятнистого Хвоста в Вашингтон, чтобы уговорить остаться на реке Миссури, одновременно с Красным Облаком, которого намеревалась уломать перебраться туда же. Уполномоченный Паркер ожидал трений между двумя вождями, но те на время забыли о соперничестве и выступили единым фронтом против Великого Отца.

В вашингтонских кабинетах Красное Облако проявил себя не менее грозным противником, чем на поле битвы. Сперва он встретился с министром внутренних дел Джейкобом Коксом, чье расплывчатое обещание «попытаться сделать все как подобает», если лакота не будут воевать, его не убедило. «Может быть, Великий Отец добр и великодушен, но я этого не вижу, – заявил Красное Облако Коксу. – Он оставил мне крохотный клочок земли. Наш народ тает, словно снег на склоне холма под лучами солнца, а ваш нация растет, словно трава к лету». Красное Облако выставил жесткие условия: упразднить Форт-Феттерман, не допускать белых на Блэк-Хилс и в горы Бигхорн, предоставить оглала торговые привилегии в Форт-Ларами и не загонять их в резервацию на Миссури. Восточная пресса восхищалась «смелостью и прямотой» Красного Облака и его красноречивой отповедью «вероломству и гнусному мошенничеству правительства», из-за которых и вспыхивают Индейские войны[155].

Большой совет с Великим Отцом не оправдал надежд вождя: Грант наотрез отказался сносить Форт-Феттерман. Переговоры забуксовали. Когда Кокс зачитал условия договора, Красное Облако зашел с козырей, заявив, что никогда ничего подобного не подписывал и не имеет намерения эти условия выполнять. Обескураженный Кокс заверил Красное Облако, что участники миротворческой комиссии никого не обманывали. «Я не говорю, что они солгали, – возразил вождь. – Но переводчики ошиблись. Белые хотели стереть индейцев в пыль. Я не возьму с собой эту бумагу. В ней все неправда». Встреча завершилась. Решив, что Великий Отец в очередной раз водит их за нос, ночью в отеле несколько оглала и брюле начали подумывать о том, чтобы свести счеты с жизнью. И Красное Облако скрепя сердце согласился еще на одну встречу.

Пока лакота рассуждали о самоубийстве, Кокс и Паркер совещались с Грантом. Ради мира они согласились уступить. На следующее утро Кокс сообщил Красному Облаку, что его народ может жить при Форт-Ларами. И хотя это было не более чем тактическое отступление, правительство давало приют Красному Облаку уже второй раз за два года. Также Вашингтон позволил Пятнистому Хвосту и его брюле вернуться на их земли на северо-западе Небраски.

После долгих уговоров Красному Облаку удалось объединить большинство оглала и значительное число северных шайеннов и северных арапахо в агентстве, названном его именем. Однако Красное Облако не мог повлиять на пять лакотских племен, сопротивлявшихся водворению в резервацию: ханкпапа, санс-арк, черноногих-сиу, ту-кеттлз и миниконджу. Их вел за собой почитаемый военачальник и знахарь ханкпапа по имени Сидящий Бык. К нему примкнули и разочаровавшиеся в своем прежнем лидере оглала. Они сплотились вокруг воина по имени Бешеный Конь, демонстрировавшего непревзойденную доблесть и завоевывавшего все бóльшую славу. Этих лакота не интересовала ни мирная политика, ни другие правительственные инициативы – они были готовы либо сохранить свой привычный кочевой уклад, либо погибнуть в бою.

Илаю Паркеру не довелось заняться проблемой этих кочующих, где им заблагорассудится, лакота. В январе 1871 г. бывший председатель Совета уполномоченных по делам индейцев огульно обвинил его в финансовых махинациях при закупке товаров для индейцев. Это было самое настоящее сведение личных счетов, и комиссия Конгресса вскоре очистила Паркера от подозрений. Несмотря на это, в августе 1871 г. он подал в отставку.

Однако во время пребывания в должности он застал упразднение системы мирных договоров. Она «кончилась всхлипом» и была похоронена одним-единственным неприметным пунктом Индейского апроприационного акта: «Отныне ни одна индейская нация или племя на территории Соединенных Штатов не будут признаны независимой нацией, племенем или властью, с которыми Соединенные Штаты могли бы заключить договор о мире». За индейцами законодательно закреплялся статус подопечных правительства.

Страна не обратила на это никакого внимания, зато к мирной политике, по-прежнему вызывающей жаркие споры, внимание было приковано прочно. Грант обозначил свою позицию четко. «Когда я говорю: “Давайте жить в мире”, я ничего иного в виду не имею, – заявил он в июне 1871 г. – Мне не нравится приводить войска и стрелять в этих бедных дикарей. Я хочу поладить с ними и сделать из них мирных граждан. Любви не добьешься поркой. Врага в друга превращает доброта, и к индейцам это тоже относится»[156].

Пресса пела мирной политике дифирамбы. «В своей инаугурационной речи генерал Грант сказал: “Давайте жить в мире” – и МЫ ЖИВЕМ В МИРЕ», – провозглашала одна из газет штата Мэн. «Мирная политика творит чудеса, – восхищалась The Philadelphia Post. – Прошло то время, когда орду вооруженных воинов толкали на убийства и разбой вороватые политики, подвизающиеся на должности агентов. Бесприютные кочевники обретают дом в резервации, перековывают ножи для скальпирования на мотыги, встают за плуг и благодаря [квакерам] забывают свои варварские обычаи». New-York Tribune предрекала близкий «конец индейских войн – топоры войны от Орегона до Техаса будут зарыты». Казалось, что на Западе Америки наконец забрезжила заря новой, светлой эры[157].

Однако жители техасского фронтира никаких радужных перспектив не видели. Команчи и кайова глубоко вклинились в штат Одинокой Звезды, почти на 450 км отодвинув тонкую полосу переселенческих поселков. Они угоняли десятки тысяч голов скота и лошадей, похищали женщин и детей ради выкупа, мучили и убивали, когда им заблагорассудится. Пресса восточных штатов могла сколько угодно разглагольствовать о закопанных метафорических топорах войны, но у техасцев перед глазами были настоящие топоры, которые индейцы с пугающей частотой обрушивали на головы переселенцев.

Проблеск надежды мелькнул весной 1868 г., когда кайова и команчи прибыли в Форт-Кобб на Индейской территории – в назначенное им по Договору у Медисин-Лодж агентство – за обещанными подарками и продовольствием. То, что Форт-Кобб располагается на землях вичитов, а не в их собственной вотчине, кайова и команчей нисколько не радовало, но они готовы были дать Великому Отцу шанс… Готовности этой хватило ровно до тех пор, пока их не встретил у пустых складов служащий с известием, что их агент ушел в отставку. Взбешенные голодные индейцы разграбили агентство и принялись бесчинствовать в техасских поселках вдвое чаще и свирепее, чем прежде.

В этих бесчинствах техасцы с полным на то основанием обвинили мирную политику Гранта. Именно мирная политика запрещала войскам вторгаться в резервации кайова и команчей без запроса агента, а значит, чтобы ускользнуть от погони, индейцам достаточно было просто вернуться на свою территорию, что для них труда не составляло. Глядя на эту вседозволенность и безнаказанность, редактор одной далласской газеты разразился гневной статьей о том, что федеральное правительство в грош не ставит жизнь и имущество американцев в Техасе, зато «привилегии дикарей» для него дороже золота.

Привыкнув, что в резервации они вне досягаемости войск, индейцы не ожидали никаких неприятностей и от своего нового агента Лоури Татума – дородного лысого фермера-квакера из Айовы. Индейцы встретили его со снисходительным презрением. Сатанта заявил Татуму: единственное, чем его может заинтересовать путь белого человека, – это казнозарядные ружья и патроны. Другой вождь изложил ему modus operandi кайова: выйти на тропу войны, убить кого придется, угнать побольше лошадей, быстро уйти от погони, а потом ждать, пока правительство явится задабривать их подарками, ежегодными выплатами и провизией, чтобы кайова прекратили набеги. Из всего этого Татум заключил: они «были совершенно уверены, что управы на них нет»[158].

Но Татум не опускал рук. Он нашел родственную душу в полковнике Бенджамине Грайерсоне, командире Форт-Силла. Грайерсон обещал помочь Татуму, «как подобает человеколюбивому и доброму гражданину», заверив агента, что, пока он остается командующим, убивать индейцев на радость «жаждущим крови» техасцам никто не будет. Вот только надолго ли он останется на посту, большой вопрос. Грайерсон уже настроил против себя Шеридана. Единственное, что спасало гуманного полковника от отставки, – дружба с Шерманом и Грантом, уважавшими его за непревзойденную доблесть во время Гражданской войны.

Шеридан не без оснований сомневался в пригодности Грайерсона для командования фортом. Команчи и кайова считали его сдержанность слабостью и наглели все больше. В 1879 г. проживающие в резервации команчи открыли сезон набегов, угнав 20 лошадей агентства и скальпировав человека прямо под окнами кабинета Татума. Не желая отставать от них, военный отряд кайова угнал стадо мулов и убил трех солдат. Молодой военачальник Большое Дерево попытался захватить коней 10-го кавалерийского полка и преуспел бы, если бы один из воинов не поднял Солдат Буффало преждевременным выстрелом. Даже Бьющая Птица вышел на тропу войны. Сатанта дразнил его трусом и размазней за приятие пути белого человека, и, чтобы восстановить свою честь, Бьющая Птица сделал то, на что никогда бы не отважился Сатанта. Он вывел своих кайова на открытый бой с кавалеристами, убил троих и ранил двенадцать, не потеряв ни одного своего человека. Бьющая Птица даже пронзил одного противника копьем. Однако на этом он баталии с белыми закончил. Своим отчаянным поступком он продемонстрировал кайова, что добивается мира по убеждению, а не из страха сражаться с солдатами. Шерман, судя по всему, понял стратегию Бьющей Птицы, во всяком случае, наказывать его он не стал.

Зато Шерман не смог спустить с рук техасцам обвинения в том, что Татум и Грайерсон снабжают враждебных индейцев оружием и патронами, которые предназначены для мирных, – уловить разницу между первыми и вторыми было, прямо скажем, непросто. Шерман считал, что техасцы преувеличивают индейскую угрозу, чтобы отвлечь армию от выполнения своих обязанностей в рамках Реконструкции. Задавшись целью установить истину, он проехал с вооруженным эскортом от Сан-Антонио до Форт-Ричардсона. Не встретив ни одного враждебного индейца, Шерман пришел к выводу, что техасцам придется впредь заботиться о себе самим. Но думал он так ровно до прибытия 18 мая 1871 г. в Форт-Ричардсон. Незадолго до этого до форта, шатаясь, добрел умирающий возчик и, собрав последние силы, рассказал душераздирающую историю: большой отряд индейцев напал на обоз близ соседнего Джексборо и зверски расправился с семью белыми переселенцами. Шерман, проезжавший там всего каких-нибудь несколько часов назад, был ошеломлен. Приказав командующему фортом полковнику Рэналду Маккензи выследить и поймать виновных, Шерман поспешил в Форт-Силл выяснять у Татума и Грайерсона, не в резервации ли проживают нападавшие[159].

Рэналд Маккензи был в высшей степени интересной личностью. Появился на свет в богатой семье, восемнадцати лет от роду (на следующий год после Джорджа Армстронга Кастера) поступил в Вест-Пойнт. Сходство между двумя кадетами было разительным, как и различия. Как и Кастер, Маккензи любил компанию и развлечения, однако, не в пример Кастеру, оставался скромным, воспитанным и прилежным кадетом. Кастер был худшим в своем выпуске 1861 г., Маккензи год спустя был лучшим. В бою оба проявили себя как отважные и талантливые командиры, но Кастеру больше везло. Он прошел Гражданскую войну целым и невредимым, тогда как Маккензи получил шесть ранений и потерял два пальца на правой руке. Солдаты 4-го кавалерийского полка прозвали его Трехпалым Джеком, индейцы – Плохой Рукой. Волнуясь, Маккензи яростно щелкал обрубками пальцев. Сдиравший три шкуры с подчиненных и имевший заслуженную репутацию деспота, язвительный, колкий и придирчивый, Маккензи, как ни странно, робел перед женщинами. Кастеру выстоять в житейских бурях помогала его прекрасная пылкая Либби, Маккензи был убежденным холостяком.

За время Гражданской войны и Маккензи, и Кастер доросли до командования дивизией. Но если неистовый Кастер был любимчиком публики и блистал в редком для такого молодого человека генеральском мундире на обложке Harper’s Weekly, то Маккензи пользовался бóльшим уважением в армии. Под конец войны генерал Грант считал его «самым многообещающим молодым офицером во всей армии». В 1870-м, прослужив три года командиром «черного» полка, Маккензи был назначен командовать 4-м кавалерийским. Не питая особой любви к своему полковнику, солдаты тем не менее слушались его во всем, и в конце концов его полк превзошел 7-й кавалерийский Кастера в дисциплине и боеспособности[160].

Адъютант 4-го кавалерийского полка был в составе патруля, обнаружившего останки обоза Уоррена. Зрелище это навсегда врезалось ему в память, в своем рапорте он описал все ужасающие подробности. Вокруг фургонов были разбросаны обнаженные, скальпированные и обезглавленные тела, пронзенные многими стрелами. У убитых был вычищен мозг, половой орган отрезан и воткнут в рот. Перед смертью погибших, безусловно, пытали. У некоторых животы, явно вспоротые еще при жизни, были набиты раскаленными углями, а в одном месте над тлеющим кострищем был прикован на цепях между двумя фургонами обугленный труп.

Шермана от подобной участи уберег сон одного из кайова. В ночь накануне нападения на обоз Уоррена покойный предок поведал Маманти (Маман-ти), предводителю военного отряда, что первую группу белых, которая проедет мимо устроенной засады, трогать нельзя. Магия у Маманти была сильной, действовать наперекор ему или его видению не осмелился бы никто. Из белых мало кто знал о Маманти, с чьей подачи совершался почти каждый крупный набег кайова в начале 1870-х[161].

Сатанта, участвовавший в этом набеге на вторых ролях, избавил Шермана от хлопот по расследованию происшествия. Когда вожди кайова, за вычетом Маманти, который приближался к белым лишь затем, чтобы их убивать, 28 мая прибыли в агентство за своими еженедельными пайками, Сатанта похвастался Татуму, что лично возглавлял тот набег. Кроме того, он намекнул, что в нападении участвовали его двоюродный брат Большое Дерево и пожилой вождь Сатанк. В довершение всего он потребовал оружие и боеприпасы – чтобы продолжать убивать техасцев. Это было уже чересчур даже для квакера. Татум отослал Сатанту с глаз долой, предложив ему поговорить с великим солдатом-вождем, который как раз навещает Форт-Силл. Дождавшись, когда гордый собой Сатанта выйдет из кабинета, Татум срочно написал полковнику Грайерсону, прося его под предлогом беседы с генералом Шерманом созвать вождей кайова и арестовать Сатанту, Сатанка и Большое Дерево.

К прибытию Сатанты Шерман уже мерил шагами крыльцо грайерсоновского форта. Постепенно съехались и остальные вожди, которых обступили любопытствующие кайова. Вдохновленный присутствием многочисленных слушателей, Сатанта еще раз изложил свою версию набега. Отлично, заявил Шерман, Сатанта, Сатанк и Большое Дерево арестованы и будут отправлены в Джексборо, где предстанут перед судом за убийство. Сатанта от неожиданности растерялся на миг: впервые в жизни ему угрожал белый. А потом, откинув одеяло, потянулся за револьвером, крича, что скорее умрет, чем предстанет перед техасским судом. Но тут по условленному сигналу Шермана ставни на окнах распахнулись, и на Сатанту уставились дула винтовок Солдат Буффало 10-го кавалерийского. Великий хвастун тут же сдулся и, оробев, сообщил Шерману, что в том набеге был не более чем рядовым участником, и то против воли.

Напряжение спало. Однако вскоре под конвоем другого отделения 10-го кавалерийского пред очи Шермана доставили растрепанного вождя Большое Дерево, попытавшегося ускользнуть под шумок. Это бесславное зрелище вызвало новый взрыв эмоций. Когда Бьющая Птица заговорил с Шерманом, другой вождь прицелился в генерала из лука, но один из сохранивших хладнокровие кайова ударил его по руке, и стрела просвистела мимо. Тогда ружье вскинул вождь Одинокий Волк, прибывший на встречу по настоянию Бьющей Птицы, – Грайерсон, рванувшись к первому, нечаянно сбил с ног второго, и все трое рухнули на крыльцо. Шерман, проявив чудеса самообладания, приказал солдатам не стрелять, полковник и двое вождей отпустили друг друга, и кайова успокоились. Так Шерман второй раз оказался в Техасе на волосок от гибели и второй раз благополучно ее избежал. Сатанк во время этого переполоха невозмутимо курил свою трубку. «Если хочешь кого-то разжалобить, чтобы выбраться из этой передряги, это твое дело, – сказал он Сатанте. – Я же посижу молча»[162].

Сатанк тоже входил в отряд Маманти, но примкнул к нему лишь для того, чтобы отомстить за смерть любимого сына, убитого в одном из прошлогодних набегов. Старый вождь едва не лишился рассудка от горя. Отыскав растерзанные грифами останки в техасской прерии, Сатанк, готовый сам уйти на тот свет вслед за сыном, скитался по селениям кайова, ведя в поводу лошадь, навьюченную костями погибшего.

Шерман приказал заковать Сатанту, Сатанка и Большое Дерево и запереть в помещении гауптвахты. 8 июня солдаты посадили их в фургоны, отправляемые в Джексборо. Но Сатанк не собирался доживать до конца пути. Он принадлежал к обществу десяти храбрейших кайова, которые предпочитали самоубийство позору. Когда фургоны, поскрипывая, покатили по прерии, Сатанк укрылся одеялом, затянул традиционную для своего воинского общества песню смерти и, ободрав себе руки, освободился от оков. Затем он вытащил спрятанный в набедренной повязке нож, откинул одеяло, заколол одного конвоира и выхватил карабин у другого, но воспользоваться им не успел: капрал из соседнего фургона всадил ему две пули в грудь. Полковник Маккензи сбросил труп вождя на обочину тропы[163].

С Сатантой и Большим Деревом «ковбойское правосудие» в Джексборо расправилось быстро и предсказуемо: их признали виновными в убийстве и приговорили к повешению. Но судья и Лоури Татум, уверенные, что жизнь за решеткой будет наказанием гораздо более суровым, чем скорая смерть на виселице, убедили губернатора Техаса изменить приговор на пожизненное заключение в тюрьме штата. Решение губернатора возмутило не только техасцев, но и генерала Шермана. Если он еще когда-нибудь услышит, как эти индейцы похваляются убийствами, сказал он Грайерсону, то «не станет утруждаться передачей дела в суд, а просто сразу прикажет рыть им могилы»[164].

Однако прежде нужно было найти кайова, сбежавших из агентства сразу после ареста вождей. Грайерсон и Татум предполагали, что они обретаются где-то между Форт-Силлом и Льяно-Эстакадо, но с какими намерениями, оставалось только гадать. Решение предложил Маккензи: отыскать их, отобрать лошадей и оружие, а затем принудить команчей и кайова заняться фермерством.

Шерман предоставил Маккензи возможность попытаться. Пять недель 4-й кавалерийский полк прочесывал под палящим солнцем техасские прерии в поисках отрядов индейцев. Для Маккензи это был первый опыт военной кампании на землях кайова и команчей, и опыт этот оказался мучительным. Скудные источники воды были горячими и пахли гипсом, на поверхности среди разводов мочи плавал бизоний навоз. Люди и лошади страдали от желудочно-кишечных заболеваний. Травы не было, как, впрочем (в основном благодаря страху Сатанты перед виселицей), и кайова. Сатанта, прежде чем его увезли из Форт-Силла, велел своим людям вести себя смирно – большинство послушались и вернулись в резервацию.

Арест трех вождей кайова изменил расстановку сил в племени, и перевес оказался на стороне Одинокого Волка и сторонников войны. Однако Бьющая Птица продолжал добиваться мира. Собрав сорок угнанных мулов, он передал их Татуму, возмещая, согласно выставленным Шерманом условиям, ущерб, причиненный при нападении на обоз Генри Уоррена. Генерал, выполнив свою часть уговора, отозвал Маккензи, и тот впал в глубокое разочарование, которое, по словам его адъютанта, «казалось, поглотило его целиком и вывело из душевного равновесия»[165].

К счастью для затосковавшего молодого полковника, для него нашелся другой противник – загадочные и ужасные команчи-квахади.

Правила мирной политики закрыли Маккензи доступ в резервацию команчей-кайова, но не лишили свободы действий в Техасе, и он собирался воспользоваться этой свободой по максимуму. 3 октября 1871 г. Маккензи с отрядом из 600 солдат и офицеров и 24 разведчиков-тонкава выступил в поход против команчей[166] квахади – безраздельных властителей плато Льяно-Эстакадо. Неукротимым и непримиримым квахади неведом был вкус поражения. Их вотчиной было плоскогорье площадью больше всей Новой Англии – бескрайнее засушливое пространство, на самом деле изобиловавшее дичью и источниками воды, если знать, где искать. Однако впечатление эти места производили устрашающее. С востока Льяно-Эстакадо напоминало неприступную крепость. Центральный выступ плато вдавался в равнины Техаса длинной отвесной стеной под названием Кепрок-Эскарпмент – чередой откосов, хребтов, ущелий и расселин, разорванных каньоном Пало-Дуро. Этот каньон, второй по величине в Северной Америке, был излюбленным местом стоянок квахади. Часто они также наведывались в широкий и пологий каньон Бланко и к верховьям Макклелан-Крик, одной из многочисленных рек, берущих начало на Кепроке.

Другие команчи единодушно признавали квахади самыми искусными и свирепыми воинами племени. Они внушали страх даже некоторым соплеменникам. Их богатству, измеряемому в лошадях, завидовали все индейцы южных равнин. По слухам, их табун насчитывал 15 000 голов (число самих квахади не превышало 1200 человек). К белым они приближались только для того, чтобы убивать, похищать или грабить. Угнанный у техасцев скот и похищенных женщин и детей они обменивали у торговцев-команчерос из Нью-Мексико на оружие, боеприпасы и виски.

Путь Маккензи лежал к селению блестящего молодого предводителя команчей по имени Куана. Двадцатитрехлетний Куана (Куанах) был сыном выдающегося военачальника команчей и Синтии Паркер, дочери одного из первых техасских переселенцев. Ее похитили, когда ей было девять, и вырастили как индианку. В двенадцать лет Куана лишился родителей: техасские рейнджеры убили его отца, а мать «освободили», хотя она этого нисколько не хотела. Надо ли говорить, что Куана пылал отчаянной ненавистью к белым. С одноплеменниками этот поражающий мрачной красотой рослый, длинноногий и длиннорукий молодой человек, чье англосаксонское происхождение выдавали серые глаза и прямой римский нос, всегда был общительным и оптимистичным. Благодаря воинской доблести Куаны за ним готова была выступить почти половина всех квахади[167].

Маккензи, уже добравшийся до подъема на Льяно-Эстакадо в каких-нибудь 15 км от стоянки Куаны, мог застать молодого военачальника в тот редкий момент, когда тот не был готов к бою. К счастью для Куаны, Маккензи не догадывался, что находится так близко к противнику, и вечером 9 октября разбил лагерь в устье каньона Бланко, приняв минимальные меры предосторожности.

Куана напал в полночь. Улюлюкая, звеня бубенцами и размахивая бизоньими покрывалами, квахади прорвались галопом через выставленные Маккензи дозоры и помчались сквозь армейский табун, нагоняя страх на кавалеристов. Ночь озарилась ослепительными вспышками выстрелов. Храпящие лошади брыкались и вставали на дыбы, металлические колья, к которым привязывали на ночь поводья, свистели в воздухе, словно осколки снарядов. Тщетно пытались кавалеристы перехватить лошадей – они либо волокли их по земле за собой, либо вырывали привязь из рук, сдирая кожу с ладоней. Той ночью квахади угнали 63 коней, включая скакуна Маккензи.

Куана надеялся, что после этого кавалеристы пешком отправятся туда, откуда пришли. Однако Маккензи продолжил наступление и 10 октября навязал Куане арьергардный бой, в который тот вынужден был вступить, чтобы прикрыть бегство женщин и детей. Единственной потерей в рядах кавалеристов в этом бою, который назвали Битвой в каньоне Бланко, стал перепуганный солдат, которого Куана застрелил в упор. После этого он с помощью всевозможных уловок и хитростей пытался ускользнуть от тонкава, заклятых врагов команчей, ставших следопытами при отряде Маккензи. Куана рассредоточил своих людей, он несколько раз спускался с Кепрока и поднимался обратно, путал следы или возвращался по собственным. Однако эти проверенные приемы не помогли, и 12 октября тонкава напали на след воссоединившейся на Льяно-Эстакадо общины квахади. В сгущающихся сумерках Маккензи со своими кавалеристами вскарабкался на Кепрок. Плоскогорье Льяно-Эстакадо встретило их резким холодом. Ледяной пронизывающий ветер пробирал до костей. Команчи налетали с флангов, «словно рой злых пчел», стараясь увести кавалеристов от своих женщин и детей. Когда наконец впереди, на расстоянии полутора километров, показалась стоянка квахади, с неба посыпался снег с дождем. Кавалеристы ждали сигнала к атаке – большинство думало, что лагерь уже можно считать взятым. Но Маккензи скомандовал остановиться, и индейцы растворились в снежной круговерти.

Маккензи так никому впоследствии и не объяснил, почему не стал нападать, но решение оказалось благоразумным. Кони под его бойцами были измождены и едва стояли на ногах, сами кавалеристы держались на чистом адреналине. Провизии у Маккензи было слишком мало, чтобы обременять себя пленными женщинами и детьми, тем более что воины Куаны, вне всяких сомнений, стали бы донимать отряд на каждом шагу. И все же поход не был напрасным. Маккензи вынес из него ценные уроки борьбы с индейцами. И, что еще важнее, он доказал, что квахади можно загнать в угол на их собственной территории[168].

А что же кайова? Десять месяцев они просидели тихо, опасаясь за своих арестованных вождей, но в апреле 1872 г. молодых воинов одолела скука, и отряды кайова вновь начали рыскать по Техасу. В июне Лоури Татум дал войскам полномочия атаковать враждебных кайова везде, где потребуется, в том числе и в резервации. Если армию Татум этими вестями обрадовал, то со своим квакерским начальством ему пришлось поругаться: суперинтендант Канзаса и Индейской территории отчитал его, не приняв всерьез донесения о бесчинствах индейцев. Убежденный, что воздействия на индейцев словом окажется достаточно, потому что на то будет воля Господа, суперинтендант созвал общий совет племен Индейской территории, но добился этим только одного: предоставил кайова лишнюю возможность похвастаться своими «подвигами» и, что еще хлеще, требовать сноса Форт-Силла.

Следующим попытал свои силы министр внутренних дел. Он привез делегацию вождей команчей и кайова в Вашингтон с обычной целью запугать индейцев могуществом белых. Внушить вождям благоговейный страх ему удалось – те вернулись домой обескураженные и растерявшие значительную часть боевого духа. Однако их рассказам об огромных каменных типи, в каждом из которых можно поселить все племя кайова целиком, и о толпах людей, которых в городе больше, чем бизонов в прерии, соплеменники не поверили, списав все на морок, наведенный магией белых. Но вожди привезли и обнадеживающие вести: уполномоченный по делам индейцев обещал отпустить Сатанту и Большое Дерево, если кайова будут вести себя как подобает.

Разбрасываться подобными обещаниями уполномоченный никакого права не имел. Арестованные числились за штатом Техас, и помиловать их мог только губернатор. Квакерское начальство Татума приняло голословное обещание на ура, Татум же радости не испытывал. Устав от постоянных разногласий со своими идеалистически настроенными единоверцами, он подал в отставку. Если кто-то еще думает, что кайова можно укротить по-доброму, сказал Татум напоследок, «милости просим, пусть попытается»[169].

Для Рэналда Маккензи 1872 год оказался более удачным, чем для Татума. На ключевые должности были назначены храбрые старшие офицеры, командование Департаментом Техас принял Кристофер Огар, выдворивший Воинов-Псов из западного Канзаса. Генерал Шерман, на собственном горьком опыте познавший, что такое техасский фронтир, добился включения Департамента Техас в состав Миссурийского военного округа под командованием Шеридана. Теперь в штате Одинокой Звезды армии предстояло не реформировать бывших конфедератов, а смирять враждебных индейцев.

Маккензи повезло не только с новым энергичным и решительным командованием. Он отличился и как разведчик и мог засчитать себе полноценное ку: кавалерийский патруль захватил так называемого команчеро – мексиканского торговца с команчами, согласившегося ради спасения своей шкуры поделиться секретом передвижения по Льяно-Эстакадо. По его словам, на плато имелись хорошая наезженная дорога с многочисленными источниками воды, по которой команчеро перегоняют вымениваемый у индейцев скот в Нью-Мексико, и такая же обратная дорога чуть дальше к северу. Таская с собой этого осведомителя, Маккензи по приказу Огара за лето изъездил вдоль и поперек Льяно-Эстакадо, пытаясь перекрыть все лазейки команчеро. И хотя мексиканцам и команчам удавалось ускользнуть, люди Маккензи гонялись за ними на их землях – и оставались в живых[170].

В сентябре Маккензи вернулся на Льяно-Эстакадо. Через восемь дней его разведчики-тонкава обнаружили свежий след, ведущий к лагерю команчей-котсотека под предводительством вождя Моувэя – знаменитого разбойника и близкого союзника Куаны. Он однажды заявил правительственным переговорщикам, что «когда здесь [в резервации] с индейцами будут обращаться лучше, чем за ее пределами, вот тогда мы сюда и придем». Возможно, Моувэй почувствовал, что этот час близок, поскольку как раз перед атакой Маккензи отлучился из лагеря, чтобы поговорить с «несущими мир» белыми.

4-й кавалерийский полк стер с лица земли лагерь Моувэя, убив 52 и взяв в плен 130 человек, в основном женщин и детей, а также захватив табун котсотека. Однако тонкава, отыскавшие эту стоянку, были искусными следопытами, но не табунщиками. Ночью воины котсотека не только вернули себе своих коней, но и угнали лошадей тонкава. Когда утром «пристыженные и подавленные» разведчики вошли в лагерь, ведя в поводу навьюченного седлами ослика, Маккензи пришел в ярость. «После этого, – свидетельствовал один сержант, – мы не пытались увести с собой захваченный у индейцев табун. Лошадей просто пристреливали на месте»[171].

Несмотря на неудачу с табуном, битву на северном рукаве Ред-Ривер можно было признать единственной в своем роде победой армии. Никогда прежде команчи не теряли столько воинов убитыми и мирного населения пленными и никогда не оказывались настолько бессильными, чтобы не суметь отомстить за поражение. В агентство хлынули сотни потрясенных и кающихся команчей, не живущих в резервации. К ним примкнули даже некоторые квахади – они освободили белых заложников и поклялись отправить детей в школу и заняться фермерством. Однако все это был хитрый маневр, призванный заставить правительство вернуть котсотека женщин и детей, и он сработал. В июне 1873 г. неисправимо наивный суперинтендант-квакер (бывший начальник Татума) отпустил пленных – и уже через несколько дней команчи вышли в Техасе на тропу войны.

Маккензи, способного их остановить, там уже не было. По приказу Шеридана его перевели на Рио-Гранде, чтобы положить конец набегам индейцев кикапу из Мексики, так что планы раз и навсегда подавить сопротивление команчей пришлось отложить до его возвращения[172].

Обагренная кровью и подкошенная на южных равнинах едва ли не под корень, мирная политика тем не менее давала свои исполненные благих намерений всходы. В октябре 1873 г. она затронула кайова, которым в награду за то, что они поклялись не вступать в этом году на тропу войны, вернули Сатанту и Большое Дерево. Губернатор Техаса освободил обоих вождей с условием, что на воле они будут оставаться ровно до тех пор, пока кайова ни на кого не нападают. Однако соблюдали это условие только люди Бьющей Птицы. Не успели отпустить арестованных вождей, как отряды кайова, грабя и убивая, понеслись на юг, в Мексику. Генерал Шерман клял губернатора на чем свет стоит за помилование вождей: «Я рисковал жизнью, передвигаясь там с крошечным эскортом, и… теперь заявляю вам, что никогда больше не подвергну себя такому же риску по доброй воле ради вашего приграничья, а Сатанта и Большое Дерево в долгу не останутся… и, если они пойдут за скальпами, первым скальп снимут с вас»[173].

Насчет Сатанты Шерман ошибся. Вождь понимал условия своего выхода на волю. Наверное, в первый и единственный раз кайова совершали набеги не по его коварному наущению. Во время переговоров о помиловании Сатанта пообещал «прижать своего техасского отца к сердцу и хранить его там» и слово свое не нарушил. А вот Одинокого Волка сжигало пламя ярости. Его сын вернулся на тропу войны одним из первых и был застрелен солдатами на Рио-Гранде. Когда тело юноши привезли домой, Одинокий Волк отрезал себе волосы, перебил своих лошадей, сжег палатки и поклялся отомстить.

Эта непрекращающаяся вражда между народами наводила Бьющую Птицу на мысли о конце света. «Я боюсь, что кровь польется рекой, и в сердце моем печаль, – признался он своему другу-квакеру. – Белые сильны, но они не могут уничтожить нас всех за один год. Им понадобится два, три, может, четыре года. А потом вся земля скроется под водой или сгорит в огне. Она наша мать и не сможет жить дальше, если все индейцы погибнут»[174].

Кольцо вокруг племен южных равнин сжималось. Южные шайенны и арапахо с 1869 г. жили в резервации, команчи были ослаблены, и только квахади пользовались полной свободой. Команчам и кайова набеги на Техас давались все тяжелее, что с сожалением признал бы Одинокий Волк. Так обстояли дела в мире, известном Бьющей Птице. За пределами этого мира, на северных равнинах, по-прежнему верховодили лакота и северные шайенны. На «Неотчуждаемую Индейскую территорию» белые не посягали, но на восточных рубежах земель лакота, где со времен «Войны Красного Облака» происходили мелкие стычки между индейцами и армией, обстановка накалялась. И все же больше половины лакота и северных шайеннов и почти все арапахо добровольно перебрались в агентства Большой резервации сиу. Впрочем, мало кто из них сидел в резервации круглый год. Они оставались охотниками и, пока погода позволяла, гонялись за бизонами, а в агентство возвращались, чтобы переждать суровую зиму. И хотя до превращения их в фермеров-христиан было еще очень далеко, можно было с уверенностью утверждать, что на Великих равнинах (за исключением Техаса) наступило относительное спокойствие. Казалось, что хотя бы здесь мирная политика себя оправдывает.

И вот тогда на дальней орегонско-калифорнийской границе одно крошечное племя, взбунтовавшись против переселения в резервацию, подняло внезапный кровавый мятеж. Он потряс всю страну, выставил в неприглядном свете армию и, подорвав устои мирной политики, едва не обрушил ее окончательно.

Часть вторая

Глава 8

Трагедия в Лава-Бедс

Ночью 10 апреля 1873 г. Капитан Джек со своим отрядом из 56 воинов-модок раздумывал, стоит ли идти на убийство. Армия взяла в почти сплошное кольцо модок, набившихся в пещеры Лава-Бедс на севере Калифорнии. С женщинами и детьми их насчитывалось около 150 человек. Туда же стянули 500 солдат, чтобы нагнать страху на племя и водворить его в резервацию. Последним шансом уладить дело миром была назначенная на следующее утро встреча верховного вождя с бригадным генералом Эдвардом Кэнби и небольшой миротворческой комиссией. И теперь воины обсуждали, стоит ли Капитану Джеку вести переговоры, или лучше устроить засаду и убить для острастки всех членов комиссии, чтобы правительство перестало покушаться на земли и привычный уклад жизни модок.

Сидя у разведенного из сухой полыни костра, Джек слушал суровые доводы соплеменников. Эмоции бурлили. Шаман Курчавый Доктор предлагал перебить членов комиссии. Уничтожьте их, вещал он, и тогда солдаты снимут осаду и отойдут от пещер. Шаман ссылался на события последнего времени: за четыре месяца до того, как все началось, он совершал песнопения, которые, судя по всему, до сих пор хранили модок. Пока ни один воин не погиб, а число убитых в схватках белых приближалось к численности отряда модок. Так что бóльшая часть племени готова была принять и нынешние заверения шамана.

Курчавому Доктору вторил вождь Джон из Шончина. Довольно разговоров, считал он. Солдаты прибывают, с каждым днем их больше и больше. После того как отряд вождя Хукера Джима[175] четыре месяца назад в отместку за беспричинное нападение на племя прикончил 14 поселенцев, правительство будет карать модок. Вероятно, дело дойдет до виселиц. Так что ни о каком мире теперь, говорил Джон из Шончина, и речи быть не может.

Наконец слово взял Капитан Джек. Он сказал, что попробует уговорить генерала Кэнби помиловать людей Хукера Джима и разрешить модок жить на своих родных землях. В ответ посыпались проклятия и ругань. «Джек, – закричал один из соплеменников, – ты не спасешь свой народ. Тебе это не под силу!» У армии есть пушки, и она уже достаточно близко, напомнил он. Комиссия легко добьется мира, когда снесет голову Капитану Джеку.

«Ты, как старая скво, пока еще ни с кем не сразился. Ты не годишься быть вождем, – поддержал крикуна Хукер Джим. – Либо ты убьешь Кэнби, либо тебя убьем мы».

Убить Кэнби будет трусостью, возразил Капитан Джек. После этих слов воины схватили его, замотали в шаль, нахлобучили на голову женскую шляпу и повалили на землю, обзывая бледнолицей скво, чье сердце похитили белые.

Уязвленный в самое сердце, Капитан Джек сорвал с себя женские тряпки и подчинился большинству. «Я модок, – сказал он. – Я ваш вождь. Я сделаю как решили. Я знаю, что это трусость, но я это сделаю. Я убью Кэнби, понимая, что поплачусь за это своей жизнью и жизнью своего народа»[176].