И будет рыдать земля. Как у индейцев отняли Америку

Небольшое племя Капитана Джека отчаянно отстаивало свою независимость. На протяжении трехсот лет модок населяли длинную полосу площадью 8000 кв. км, протянувшуюся вдоль границы современной Калифорнии и Орегона. Среди индейцев они были известны как безжалостные налетчики, обменивающие людей на коней и продающие сильным племенам пленниц, похищенных у слабых. Но в 1840-х гг., когда модок впервые столкнулись с белыми, племя насчитывало всего 800 человек. Переселенцы презрительно называли их «индейцами-диггерами»[177]: модок собирали корневища, основу их рациона составляли корни кувшинки. Белые считали собирательство признаком самого низкого дикарства. Модок отвечали им таким же любезным отношением.

Проблемы начались в 1846 г., когда братья Линдсей и Джесс Эпплгейты проторили короткий путь в долину Уилламетт через земли модок между озерами Кламат и Гус-Лейк. Два года караваны переселенцев беспрепятственно громыхали по Эпплгейтской тропе и сеяли на своем пути оспу, которая выкашивала общины модок. В результате из племени уцелели только 400 человек. В отместку воины принялись разорять Эпплгейтскую тропу и не давали переселенцам спуска до осени 1852 г., пока вооруженный отряд из калифорнийского городка Вайрики (Юрека), напав на селение модок, не прикончил и не скальпировал 41 мужчину из 46 схваченных. Резня заставила потрясенных модок присмиреть, но из установившегося мира они извлекли своеобразную выгоду. Модок стали наниматься на черную работу в Вайрике или на ранчо. Мальчики становились домашней прислугой. Они коротко стригли волосы, одевались как белые и принимали нелестные порой имена, которыми их награждали калифорнийцы. Многие учили английский. Не желающие работать мужчины сутенерствовали, предлагая своих женщин золотодобытчикам. Особенно преуспел в этом ремесле Кинтпуаш, родившийся в 1837 г. сын покойного вождя модок с Лост-Ривер. Кинтпуаш при среднем для модок росте 170 см был стройным, мускулистым и крепким, с мужественным лицом и квадратной челюстью. Волосы цвета воронова крыла он разделял на пробор и стриг чуть пониже ушей.

Кинтпуаш плохо говорил по-английски, но утверждал, что «знает душу белого человека», которую в общем и целом находил доброй. Его ближайшим другом среди белых был юрист из Вайрики Элайджа Стил – вероятно, он и прозвал Кинтпуаша Капитаном Джеком за сходство с одним из старателей и пристрастие к армейским знакам отличия. Сестра Капитана Джека, обладая такими же выдающимися внешними данными и с успехом ими пользуясь, сколотила небольшое состояние для себя и брата, побывав на содержании у пяти старателей и обобрав каждого до нитки[178].

Отношения между старателями и модокскими женщинами не всегда сводились к постельным утехам и выкачиванию денег. На калифорнийских золотых приисках, как и повсюду на американском Западе, где с белыми женщинами было туго, случайные связи порой перерастали в настоящую любовь. Преодолевая языковые и культурные барьеры и расовые предрассудки, эти смешанные союзы помогали сгладить недоверие между индейцами и белыми обитателями фронтира.

Основой одного из таких прочных союзов стал роман Фрэнка и Тоби Риддл. Фрэнк Риддл, родившийся в 1832 г. в Кентукки, в восемнадцать лет пополнил ряды непоседливых молодых оборванцев, отправившихся за калифорнийским золотом. И хотя у товарищей Фрэнк заработал репутацию человека беззлобного и воздержанного, старательская удача ему не улыбнулась. Однако он был хорошим охотником, и никто не сомневался, что он и в самом деле, как утверждал, убил 132 медведя.

Тоби Риддл была двоюродной сестрой Капитана Джека. В племени ее звали Нануктова (Нан-ук-то-уа), «странный ребенок», – за некоторую нелюдимость, странным образом сочетающуюся с живым интересом к культуре белых. В 1862 г. отец привел Нануктову, хорошенькую и отличавшуюся уже приличными для своих двенадцати лет формами, к хижине тридцатилетнего Фрэнка Риддла и спросил на языке жестов, не хочет ли он «купить себе скво». Поскольку девочка была индианкой, такая разница в возрасте никого бы не смутила, но Риддл отказался. Отец с дочерью наведались к Фрэнку повторно. В этот раз Нануктова показала знаками, что хочет стать его «собственностью». И снова Фрэнк отклонил ее предложение. Через десять дней она вернулась одна со своими пожитками и поселилась в его хижине. Риддл сдался. Он отдал отцу Нануктовы двух лошадей, и дело сладилось. Через год у пары родился сын[179].

Нануктова стала называть себя Тоби и легко приспособилась к обычаям белых. Риддлы пользовались любовью и доверием у белых и у модок и искренне переживали за тех и за других. Они согласились поработать переводчиками при суперинтенданте по индейским делам Альфреде Мичеме, выдающемся орегонском политике, который всей душой болел за индейцев. Однако обстановка складывалась не самым благоприятным для него образом. Модок продолжали время от времени нападать на караваны вплоть до 1860 г., пока поток переселенцев не иссяк. Затем, с началом Гражданской войны, в эти края хлынули семьи, привлеченные возможностью получить бесплатный участок земли по Закону о гомстедах либо желавшие оказаться подальше от мест боев. Чтобы предотвратить кровопролитные стычки между переселенцами и индейцами, правительство заключило с модок и их соседями кламат договор, по которому оба племени отказывались от своих земель, оставляя себе лишь 300 000 га к северу от долины Лост-Ривер, которые составят резервацию Кламат.

Участок был хороший, он вполне устраивал кламат и модок, говоривших на одном языке и когда-то состоявших в тесном союзе. Но, поскольку резервация находилась на землях кламат, те сочли себя вправе потребовать с модок дань. К апрелю 1870 г. Капитан Джек и его сторонники решили, что с них хватит. Покинув резервацию, они собирались вернуться на Лост-Ривер, но обнаружили там толпы переселенцев. Недовольные таким вторжением на земли, которые они считали своими, воины принялись донимать белых: заходили без приглашения в их дома и уходили, только получив еду, пугали женщин и детей (не нанося при этом физического ущерба), словом, упорно действовали переселенцам на нервы. И хотя серьезных преступлений модок не совершали, встревоженные переселенцы демонизировали их, называя «головорезами, мерзкой бандой жалких дикарей», из-за которых страна оказывается на грани «опустошительной войны с индейцами»[180].

Обстановка в окрестностях Лост-Ривер накалялась. В начале февраля 1872 г. не желавшие терпеть выходки модок переселенцы обратились к генералу Кэнби с призывом выдворить общину Капитана Джека в резервацию Кламат. Кэнби, проштудировав распоряжения штаба в Портленде, решил ждать, когда Министерство внутренних дел решит проблему с постоянным местом жительства племени.

По части столкновений с индейцами опыта у Кэнби было больше, чем у других генералов. До Гражданской войны он сражался с семинолами во Флориде и с навахо в Нью-Мексико, а также вел переговоры о безоговорочной капитуляции с двадцатью четырьмя враждебными вождями навахо. Проведя 34 года в армии, Кэнби располагал впечатляющим послужным списком. Большинство сослуживцев характеризовало его одним словом – «благоразумный». Не тщеславный, готовый идти на уступки и ищущий примирения, Кэнби единственный из генералов регулярной армии не нажил себе врагов (по крайней мере, таких, о которых было бы известно). Он делал то, что ему было велено, и отправлялся туда, куда пошлют.

Так было до 1870 года. Четыре года Гражданской войны, а затем пять лет, отданные Реконструкции враждебного Юга, сильно сказались на характере генерала. Проявив прежде несвойственный ему эгоизм, он попросил назначить его командующим Департаментом Колумбия, чтобы получить хотя бы небольшую передышку. Генерал Шерман сделал ему такое одолжение и, провожая Кэнби с супругой в Орегон, пожелал «всего наилучшего и приятной дороги»[181].

Однако надежды Кэнби на мирную службу стремительно таяли по мере того, как росло возмущение модок. В начале апреля 1872 г. Министерство внутренних дел прислало на смену Мичему орегонского окружного судью Томаса Оденила, нетерпеливого и плохо знавшего индейцев, с предписанием переселить модок назад в резервацию, «если это будет целесообразно».

Лето 1872 г. прошло довольно спокойно. Капитан Джек пообещал приструнить своих людей, а за это попросил власти не посягать на земли в устье Лост-Ривер, где модок обычно зимовали. Однако Томас Оденил не был настроен на переговоры. Он предъявил модок ультиматум: либо переселяйтесь сами, либо вас переселят. Как и следовало ожидать, Капитан Джек этот приказ проигнорировал. Когда погода начала портиться, Оденил решил взять быка за рога. Действовал он быстро и безрассудно. 26 ноября отправил переводчика Айвана Эпплгейта (из семьи первопроходцев, проторивших путь в Орегон) к Капитану Джеку, вызывая его на совет в Линквилле. Джек отказался приехать. Он «устал от всей этой болтовни и с разговорами покончил». Оденил, как оказалось, тоже. Действуя в обход Кэнби и командующего округом полковника Фрэнка Уитона, Оденил передал с Эпплгейтом командиру Форт-Кламата майору Джону Грину приказ – переселить модок[182].

На рассвете 28 ноября Эпплгейт изложил полученные инструкции лейтенанту Фрейзеру Бутеллю, дежурному офицеру Форт-Кламата. Для Бутелля, узнавшего от Эпплгейта о несанкционированных маневрах Оденила и сильно сомневавшегося в том, что недоукомплектованный гарнизон форта сможет справиться с модок, явился полной неожиданностью последовавший за этими инструкциями приказ командующего ротой капитана Джеймса Джексона – в полдень отряд из 35 кавалеристов должен выдвинуться на Лост-Ривер.

Под ледяным дождем пополам со снегом крохотный отряд Джексона скользил на раскисших тропах и продирался сквозь густые заросли полыни. 29 ноября, еще засветло, кавалеристы остановились в полутора километрах от лагеря Капитана Джека. Изнемогая от усталости, солдаты спешились и по примеру Бутелля приторочили свои задубевшие шинели к седлам. «Если идешь в бой, снимай с себя все лишнее», – пояснил Бутелль Джексону.

Ворвавшись в лагерь Капитана Джека на западном берегу Лост-Ривер, кавалеристы спешились и развернулись в строй. С Капитаном Джеком зимовали не все модок, 14 воинов со своими семьями стояли с Хукером Джимом на восточном берегу. Как раз в тот момент, когда прибыла кавалерия, с посиделок за азартными играми в лагере Хукера Джима возвращался Шрамолицый Чарли – самый почитаемый и обычно дружелюбный воин в общине Лост-Ривер. Но сейчас он, вероятно, нетвердо держась на ногах после попойки, поскользнулся и случайно выстрелил из ружья. Модок занервничали. Женщины и дети попрятались, из хижин вышли мужчины в боевой раскраске. Шрамолицый Чарли раздал воинам ружья, а кавалеристам крикнул, чтобы те убирались.

Мокрый снег повалил гуще. «Как вам обстановка, мистер Бутелль?» – спросил Джексон. «Будет бой, – ответил лейтенант. – И чем раньше он завяжется, тем лучше». Джексон велел Бутеллю арестовать Шрамолицего Чарли. Бутелль прицелился в него из пистолета и рявкнул: «Ах ты сукин сын!» – «Моя не пес, – ответил Чарли. – Моя тебя не бояться». Оба выстрелили друг в друга одновременно и промахнулись. Началась пальба. Восемь кавалеристов рухнули, остальные разбежались. Воины модок – за вычетом одного убитого – расселись по каноэ и принялись грести прочь. Среди них был и Капитан Джек, который как раз натягивал одежду у себя в хижине, когда началась пальба.

Общине Хукера Джима пришлось выдержать короткую стычку. Прослышав о планах Джексона, на рассвете в лагерь Хукера Джима проникли с десяток поселенцев и потребовали, чтобы индейцы сдались. Чтобы прогнать незваных гостей, воинам хватило одного залпа, но орегонцы успели выстрелить в ответ картечью, убив младенца и ранив его мать[183].

Днем отряд Капитана Джека и женщины с детьми из общины Хукера Джима переплыли на каноэ озеро Туле и достигли пещер Лава-Бедс. Они тянулись на 9 км с востока на запад и на 15 км с севера на юг – 700 пещер, 30 лавовых излияний и бесчисленные вулканические конусы. В трех сотнях метров от берега озера располагалось скопление валунов и пещер, соединенных лабиринтом тропок. Модок называли его своим «каменным домом» и, когда приходилось туго, использовали как убежище. Американские военные назовут это место крепостью Капитана Джека.

Если Джек, отсиживающийся в своей крепости, не хотел больше неприятностей с белыми, то Хукер Джим, наоборот, пылал гневом и яростью. Во время своего двухдневного перехода до Лава-Бедс он вместе с Курчавым Доктором и двенадцатью другими воинами разорял поселки белых на берегу озера Туле. Раз поселенцы напали на них первыми и без всякого повода, значит, модок имеют полное право убивать всех, кто попадется на пути. Поскольку Оденил не удосужился предупредить поселенцев о планируемой операции по аресту модок, от рук индейцев пали 14 ничего не подозревавших мужчин. Женщин и детей отряд Хукера Джима не трогал. «Мы модок, мы не убиваем женщин и детей», – сказал Хукер Джим овдовевшей из-за него переселенке.

Община Хот-Крик под предводительством Шаловливого Джима хотела воздержаться от участия в беспорядках, и Джим отправился посоветоваться с владельцем ранчо Джоном Фэрчайлдом – человеком уравновешенным и дружившим с модок. Фэрчайлд убедил его отправиться вместе с 45 сторонниками в резервацию Кламат и согласился быть сопровождающим. Однако переселенцы прослышали об их приближении, и несколько подвыпивших горластых молодчиков, сколотив вооруженный отряд, отправились «вешать модок». Фэрчайлду удалось уговорить быстро протрезвевших на декабрьском морозце линчевателей отказаться от своих намерений и повернуть назад. Однако замаячивший перед модок призрак виселицы поверг их в панику, и они сбежали на Лава-Бедс к Капитану Джеку. Джек обрадовался их появлению, но, когда в пещеры явились воины Хукера Джима, похваляясь своими кровавыми подвигами, его охватил ужас. Он понимал, что теперь им с Шаловливым Джимом не удастся сдаться по-хорошему, но, поскольку сторонников, которые помогли бы ему выставить Хукера Джима из своей крепости, у него было слишком мало, он удалился со своей семьей в самую большую пещеру. Теперь в крепости засели три общины модок, в тревоге ожидая подхода солдат[184].

Ждать модок пришлось долго. Разногласия и перестановки в командовании, как и снежные бураны, затрудняли боевые операции. О стычке на Лост-Ривер Кэнби узнал 2 декабря, когда губернатор Орегона попросил его прислать войска, чтобы защитить поселки. Решительно настроившись предотвратить вторую катастрофу, Кэнби принялся стягивать войска со всего департамента. Полковник Уитон, 21 декабря сменивший майора Грина в должности командующего операцией, тоже осторожничал. Две недели он, ожидая подвоза гаубиц из Форт-Ванкувера, держал отряд на продуваемом метелями плато. Солдаты спали на снегу и питались сухарями с беконом. Пойти в наступление Уитон смог только 15 января. Под его началом было 214 солдат регулярной армии (три кавалерийских взвода и две пехотные роты), 60 орегонцев из милиции штата под командованием бригадного генерала Джона Росса, 24 калифорнийца под предводительством поневоле взявшего на себя роль командира Джона Фэрчайлда, 30 не слишком надежных разведчиков-кламат и 15 разведчиков-снейк[185] – всего 343 человека. Сражаться им предстояло, по ошибочным расчетам Уитона, против 150 воинов-модок[186].

План Уитона был прост. На рассвете 17 января два кавалерийских взвода под командованием капитана Рубена Бернарда начнут атаку со стороны озера в трех километрах к востоку от крепости Капитана Джека. Одновременно Грин с основными силами, включающими орегонских добровольцев, будет наступать с увала в 3 км к западу от крепости, который войдет в историю Индейских войн как увал Гиллема. По обеим сторонам от крепости расстилались плоские равнины, густо поросшие травами и полынью, под которыми скрывались нагромождения вулканического камня, поэтому все кавалеристы должны были сражаться пешими. Уитон собирался слить правый фланг Грина с левым флангом Бернарда и отрезать модок путь к отступлению на юг от крепости Капитана Джека. С запада солдат должна будет прикрывать артиллерия. Серьезное сопротивление индейцев Уитон считал маловероятным, но клялся, что, если модок попытаются, «как похвалялись, взгреть тысячу солдат, мало им не покажется». Солдаты еще меньше стеснялись в выражениях. Один грозился «наесться бифштексов из модок» после битвы, другой рассчитывал заполучить индианку в «судомойки».

Тем временем модок в крепости обуревали сомнения. Капитан Джек ратовал за то, чтобы сдаться. Курчавый Доктор хотел воевать и клялся, что его магия убережет модок. Вопрос вынесли на голосование. Решение сдаться поддержали только 14 воинов, остальные согласились дать шанс магии Курчавого Доктора. Капитан Джек покорился воле большинства.

Знахарь принялся за работу. По периметру крепости он натянул веревку из волокон камыша, которую, по его словам, не сможет перешагнуть ни один солдат. Вечером он установил в крепости магический шест с собачьей шкурой и собрал всех в пляске вокруг огня совета. Приплясывая, модок бросали в огонь жертвенные корни и куски мяса. Курчавый Доктор, вдохнув дым, рухнул на землю и забился в припадке. Это был хороший знак[187].

Раннее утро 17 января 1873 г. в Лава-Бедс выдалось сырым и туманным. В половине седьмого гаубицы Уитона дали три сигнальных выстрела, и кавалеристы майора Грина растянулись в стрелковую цепь. Но не успели они перейти в наступление, как в тумане засверкали вспышки выстрелов, и один из орегонцев упал. Обдирая сапоги об острую как бритва застывшую лаву, спотыкаясь и чертыхаясь, спешенные кавалеристы шаг за шагом продвигались вперед. Не было видно ни зги. Пули рикошетили от камней и иногда кого-то задевали. Стоило солдатам приблизиться к очередному торчащему лавовому выступу, как обороняющие его модок отступали, скрываясь в зарослях высокой полыни. Призрачный враг, да еще поддразнивающий их на английском, приводил солдат в ярость. Когда пуля попала капитану в локоть, модок высмеяли невольно вырвавшийся у него возглас: «Я ранен!» Женский голос из тумана ответил: «Ты пришел сражаться с индейцами, а сам хнычешь? Ты не мужчина, ты скво!»[188]

За четыре часа Грин преодолел три километра, Бернард и того меньше. Потеряв лейтенанта и четверых солдат, Бернард со своим отрядом укрылся в обледеневших скалах к востоку от крепости. Разведчики-кламат между тем проследовали дальше – не для того, чтобы сражаться с модок, а чтобы передать им патроны. Упустив возможность соединить фланги к югу от крепости, Грин провел основную часть своего отряда вокруг северной ее оконечности и примкнул к Бернарду с правого фланга. Битва была окончена. Погибли 8 кавалеристов, 18 были ранены. Добровольцы потеряли четверых убитыми и восемь ранеными. Ночью солдаты Грина и Бернарда, хромая, прошагали 20 км до ранчо к востоку от крепости. На следующий день Уитон отступил к броду на Лост-Ривер.

Победа упрочила авторитет непримиримого Джона из Шончина и фанатичного Курчавого Доктора среди модок. Битва прошла именно так, как предсказывал знахарь: модок не потеряли ни одного человека и ни один солдат не переступил магическую преграду из камышовой веревки, натянутой Курчавым Доктором. Число сторонников Капитана Джека сократилось до десяти воинов[189].

Не подозревая об ослаблении позиций Капитана Джека, правительство пыталось вести с ним переговоры. Мичем убедил министра внутренних дел, что миротворческая комиссия выманит Капитана Джека из крепости гораздо быстрее и проще, чем его смогут выбить оттуда войска. Поскольку мятеж модок грозил подорвать мирную политику, президент Грант одобрил этот план и назначил Мичема руководителем комиссии. Генералу Кэнби было приказано отложить наступательные операции и действовать заодно с Мичемом. В Лава-Бедс настроенный на примирение генерал обнаружил, что при новом командире полковнике Элване Гиллеме боевой дух войск пал ниже некуда. Если Уитон получил генеральскую звезду во время Гражданской войны за доблесть, неоднократно проявленную под вражеским огнем, то фанфарон и невежда Гиллем почти не участвовал в боях и своей звездой был обязан протекции бывшего президента Эндрю Джонсона.

Добиться мира будет непросто, сообщили комиссии посещавшие солдат в лагере модокские женщины: Капитан Джек и хотел бы договориться, но он один, а тех, кто предпочитает сражаться, а не болтаться в петле за убийство, куда больше. Даже старому другу Капитана Джека Элайдже Стилу, гордившемуся своей беспристрастностью и принадлежностью к числу тех немногих вайрикских мужчин, кто никогда не спал с проститутствующими индианками, не удалось сдвинуть дело с мертвой точки. Едва не поплатившись жизнью за свой визит в крепость, Стил предупредил Кэнби, что разговаривать модок не намерены. Кэнби тем не менее пытался начать переговоры, действуя сообща с Мичемом и двумя другими членами комиссии – агентом по делам кламат Лероем Дайером и преподобным Элиэйзером Томасом.

Тем временем прибыли еще шесть рот регулярной армии, и теперь у Кэнби насчитывалось чуть больше полутысячи бойцов, разделенных поровну между Гиллемом и майором Мейсоном, принявшим командование отрядом Бернарда. Кэнби надеялся склонить модок к заключению мира, устрашив их одним видом этой грозной силы. 1 апреля он передислоцировал свой штаб и подразделение Гиллема на восточную часть увала Гиллема, в 5 км к западу от крепости. Шестью днями позже майор Мейсон подошел с востока к крепости на расстояние 3 км. Нарушив прежние мирные договоренности, кавалеристы захватили 34 лошади из табуна модок[190].

Вот тогда-то, разглядывая крепость с вершины увала Гиллема, Кэнби впервые повстречался с Капитаном Джеком, который тоже проводил рекогносцировку. На стихийно собранном по этому случаю совете Кэнби, назвавший Джека «самым пресным из всех индейцев», в основном слушал вождя, сказав лишь, что подвел войска, чтобы облегчить переговоры. Капитан Джек, от которого ни на шаг не отходил зловещий Курчавый Доктор, потребовал вернуть модок их лошадей и увести солдат. Как позже писал Кэнби жене, Капитан Джек своим «угрюмым и замкнутым» видом показывал, что на него сильно давят.

Не смутившись этой неудачей, 2 апреля Кэнби и другие члены комиссии провели четырехчасовую беседу с Капитаном Джеком, а 7 апреля Кэнби отправил Тоби Риддла в крепость передать вождю, что всех сдавшихся армия возьмет под защиту. Каждый раз воины Хукера Джима и Шаловливого Джима не только отказывались покидать крепость, но и угрожали убить любого модок, который попробует сдаться.

И хотя Мичем и Дайер не видели толка в очередном совещании, Кэнби решил попытать счастья в последний раз. Он принял приглашение Капитана Джека встретиться с ним и пятью безоружными модок 11 апреля в палатке на нейтральной полосе между войсками и крепостью. Тем временем Капитан Джек сумел немного охладить пыл своих более кровожадных соплеменников. Он убьет Кэнби, сказал он им, но только если генерал наотрез откажется поселить модок на их прежних землях. «Я спрошу его несколько раз, – изложил свой план Капитан Джек. – Если он согласится на мои условия, я не стану его убивать». Теперь жизнь генерала Кэнби, участников миротворческой комиссии и в конечном счете всех модок зависела от способности Капитана Джека убеждать[191].

Страстная Пятница 11 апреля 1873 г. встретила собравшихся ясным небом и холодом. Каждый из членов комиссии готовился к предстоящим переговорам по-своему. Преподобный Элиэйзер Томас отвел своих «ручных» модок – Фальшивого Чарли и Чарли Бостонца – в маркитантскую лавку и одел с ног до головы. Ночевать они остались в армейском лагере. Хотя у обоих имелись при себе ружья, особых опасений ни тот ни другой не внушали (тем более что Чарли Бостонец был всего полтора метра ростом), и Томас охотно поверил им на слово, что все пройдет хорошо. Мичем же, наоборот, настраивался на худшее. Против совета выступал и Дайер, но, как и Мичем, соглашался присутствовать из чувства долга. Прежде чем отправиться в путь, он заскочил в свою палатку и сунул в карман однозарядный «дерринджер».

Генерал Кэнби при полном параде и с коробкой сигар под мышкой успел заглянуть к Гиллему в палатку и услышать его разговор с Фрэнком Риддлом, предупредившим, что он снимает с себя ответственность за возможные осложнения. Кузен Тоби предупредил ее, что у модок берет верх воинственная фракция, которая заставляет Капитана Джека прикончить членов комиссии на следующей встрече. Тоби никогда его не обманывала, заверил Фрэнк, и сейчас оснований сомневаться в ее словах у него нет. Когда Кэнби вышел из палатки, Тоби ухватила генерала за руку и в последний раз принялась умолять его не ходить на переговоры, но тут вмешался Томас: «Сестра Тоби, модок нас не тронут. Господь этого не допустит».

Видя, что ни Кэнби, ни Томас не внемлют ее предупреждениям, Тоби вцепилась в поводья коня Мичема и рухнула на землю в слезах. Мягко отстранив ее, Мичем двинулся следом за Кэнби и Чарли Бостонцем, который пешим возглавил процессию. Тоби ехала за ними верхом на лошади, ее муж Фрэнк шел рядом. Замыкали шествие Фальшивый Чарли, Дайер и Томас. У палатки совета прибывших встретили шесть модок, а не пять, как было обещано. У всех имелись револьверы. Фальшивый Чарли и Чарли Бостонец, поотстав, взяли ружья наизготовку. Капитан Джек в армейской фетровой шляпе и засаленной серой шинели сидел, понурившись и явно нервничая, у костра. Кэнби уселся напротив него, невозмутимо предложил модок сигары и заговорил о своих дружеских чувствах к индейцам. Мичем не мог понять, подозревает ли Кэнби неладное. Пока остальные слушали Кэнби, Хукер Джим вразвалочку подошел к коню Мичема и, сняв перекинутую через поводья шинель, объявил: «Теперь я Старик Мичем. Фальшивый Чарли, как я, похож на Старика Мичема?» Мичем попытался обратить скрытую угрозу в шутку. «Тогда уж, Хукер Джим, и шляпу мою надень». – «И надену, всему свой черед, – ответил Хукер Джим. – Не торопись, Старик».

Дайер и Фрэнк Риддл побледнели, у Мичема мурашки пробежали по коже. Теперь настала очередь Капитана Джека высказываться. Наклонившись к Кэнби, он стал просить его увести солдат и оставить модок в покое. Все разговоры об уходе из крепости модок будут вести только после того, как уйдут войска. Мичем с надеждой посмотрел на Кэнби. «Все, кажется, чувствовали, что, если он согласится отвести войска, дело обойдется и опасность минует». Но Кэнби не мог солгать даже ради спасения собственной жизни. Войска останутся, заявил он, а модок должны безоговорочно сдаться. Капитан Джек отступил на несколько шагов якобы для того, чтобы справить нужду, а Джон из Шончина обрушился на комиссию с негодующей речью. Минуту спустя из-за невысокой гряды лавовых камней в десятке метров от костра выпрыгнули двое молодых модок и кинулись к собравшимся с охапками ружей в руках. Кэнби с Мичемом вскочили на ноги. «Капитан Джек, как это понимать?» – спросил Мичем. Капитан Джек развернулся, выхватывая револьвер, и крикнул: «Готовы!» Было это в двенадцать минут пополудни.

Капитан Джек выстрелил Кэнби в лицо, но послышался лишь безобидный хлопок. Осечка. Стоя перед оцепеневшим Кэнби, Капитан Джек снова нажал на спусковой крючок и прострелил генералу левый глаз. Ко всеобщему изумлению, смертельно раненный генерал сумел вскочить на ноги и пробежать шагов сорок – пятьдесят, пока его не догнали Капитан Джек с воином по имени Муж Эллен. Тот приставил к голове Кэнби ружье и выстрелил, а Капитан Джек пырнул генерала ножом в горло, чтобы уж добить наверняка. Они стащили с генерала мундир и брюки и скрылись в крепости.

Еще при первом выстреле Дайер и Фрэнк Риддл кинулись в лагерь. Ни Фрэнку, ни Тоби опасаться было практически нечего: Шрамолицый Чарли пригрозил убить любого модок, который только попробует их тронуть, и сейчас он лежал в укрытии за камнями в нескольких десятках шагов от костра, готовый перехватить всякого, кто вздумает напасть из засады. Чарли Бостонец вторым выстрелом уложил преподобного Томаса – пуля попала тому в сердце. Джон из Шончина и Шаловливый Джим взяли на мушку Мичема. Тоби попыталась их остановить, но они успели выстрелить одновременно, и Мичем рухнул, теряя сознание. Опрокинув Тоби на землю, Чарли Бостонец выхватил нож и взрезал Мичему кожу на лбу, собираясь снять с него скальп, но Тоби догадалась закричать: «Солдаты идут!» На самом деле никто не шел, однако Чарли Бостонец не стал дожидаться. Когда кавалеристы в конце концов действительно хлынули с увала Гиллема, нападавших уже и след простыл. У костра обнаружили только нагие тела Кэнби и Томаса и припавшую к распростертому на земле Мичему Тоби. Удивительно, но Мичем выжил и оправился от ран[192].

Убийство Кэнби ужаснуло страну. Пресса писала о страшном ударе по мирной политике Гранта, и слова не замедлили воплотиться в дело. Повсеместно слышались призывы к ответным мерам, даже газеты, которые до этого активно выступали за мирную политику, требовали повесить модок, виновных «в бесчеловечном, гнусном и подлом умышленном преступлении»[193].

Впервые за шесть лет, прошедших со времен Резни Феттермана, военное ведомство получило такую мощную общественную поддержку в борьбе с индейцами. Генералу Шерману всеобщее негодование послужило поводом выписать себе карт-бланш на «сколь угодно суровое обращение с дикарями». На место Кэнби он поставил вполне подходящего для этой должности человека – полковника Джефферсона Дэвиса (нет, тот не был родственником бывшего президента Конфедерации). Непреклонный и жестокий, Дэвис во время Гражданской войны убил нанесшего ему оскорбление генерала, и это сошло ему с рук.

Дэвису требовалось по меньшей мере две недели, чтобы добраться до Лава-Бедс. До тех пор театром военных действий распоряжался Гиллем. 15 апреля он приказал Грину и Мейсону атаковать крепость модок, но под безоблачным весенним небом кавалеристам удалось подобраться к ней не ближе, чем в густом январском тумане. Однако они все-таки застрелили одного модокского воина и укрепили свои позиции, выстроив брустверы из камней, за которыми они благополучно переночевали. Модок не ожидали, что солдаты не отступят, как не ожидали и появления небольших мортир, обстреливавших их крепость снарядами, под которыми погиб еще один воин. На следующее утро Гиллем вновь пошел в атаку. Не сумев сомкнуть фланги на юге, Грин с Мейсоном соединились к северу от крепости и до темноты успели шаг за шагом продвинуться за ее внешнюю линию обороны. Затем солдаты снова окопались на ночь.

Этот день стал поворотным в кампании. Солдаты пересекли сотворенную Курчавым Доктором магическую границу из камышовой веревки, двое членов племени погибли. Магия знахаря утратила силу, и обескураженные модок вновь потянулись к Капитану Джеку.

Тот поступил единственно разумным в этих обстоятельствах образом. Всех модок, кроме самых дряхлых и немощных, он вывел из крепости тайной тропой. На рассвете 17 апреля они были уже далеко, на южных рубежах Лава-Бедс. Вместо того чтобы преследовать модок, Гиллем приказал кавалеристам укреплять оставленную цитадель на случай контратаки, как будто 55 индейских воинов и вправду могли отважиться напасть на полтысячи солдат. До поры до времени модок ничего не грозило. «Полковник Гиллем впал в уныние, – свидетельствовал один из офицеров, – его словно преследовали кошмары». Не поддаваясь на уговоры майоров Грина и Мейсона пойти в наступление, он все же 26 апреля отправил вперед патруль из 64 человек под командованием капитана Эвана Томаса, который не удосужился принять элементарные меры предосторожности.

Модок разгромили его, не потеряв ни одного воина. Шрамолицый Чарли прервал сражение через два часа, прокричав: «Кто еще жив, идите-ка отсюда подобру-поздорову! Мы не хотим убивать вас всех в один день!» Поисковый отряд, днем боровшийся с летевшим в лицо снегом, а ночью парализуемый страхом, забрал раненых только через тридцать шесть часов. Армейские офицеры обвинили в провале операции не командовавшего патрулем Томаса, а отправившего этот патруль Гиллема[194].

Неделю спустя прибыл полковник Дэвис и назвал увиденное позором. «Огромное число здешних солдат, – писал он в штаб, – совершенно не годятся воевать с индейцами, это просто трусливые обжоры». Верховное командование прислало пополнение, увеличив ненадежный личный состав почти до тысячи «обжор». Дэвис приложил все силы и, по свидетельству восхищавшегося им лейтенанта, «вдохнул новую жизнь в деморализованное плохим командованием подразделение».

Дэвис высоко оценил боеготовность 70 разведчиков-индейцев Уорм-Спрингс[195], которые поступили в его распоряжение в начале мая. Этим индейцам, в отличие от кламат, ничто не мешало проливать кровь модок. От них Дэвис узнал, что модок движутся на юго-восток, и сразу отправил на поиски своих индейцев и три роты кавалеристов под командованием капитана Генри Хасбрука. Вечером 9 мая Хасбрук встал лагерем у глинистой топи, которую бойцы прозвали Сорасс-Лейк («Дерьмозеро»). Солдаты расположились на ночлег кому где заблагорассудилось на расстоянии выстрела с горного кряжа, простершегося в четырех сотнях метров от лагеря, – всё как по заказу для очередного разгрома.

На рассвете 10 мая Шрамолицый Чарли с 32 воинами открыли огонь с кряжа. Были убиты 8 солдат, лошади разбежались в панике. Но Хасбрук, не растерявшись, отправил разведчиков галопом в объезд модок с флангов. Сержант кавалерии с криком «В атаку, черт подери!» понесся на индейцев с горсткой солдат. Под ударами в лоб и с флангов модок стали отступать на лавовые излияния. Обескураженные поражением, они долго ругались между собой, затем разделились. Подвождь Черный Джим, Курчавый Доктор, Хукер Джим, Шаловливый Джим и 13 воинов с семьями двинулись на запад. Капитан Джек и неожиданно принявший его сторону Джон из Шончина поскакали на восток[196].

Кавалерийские патрули прочесывали местность, не давая модок передышки. Неподалеку от ранчо Фэрчайлда Хасбрук настиг группу Черного Джима и убил пятерых модок. 22 мая Фэрчайлд поднялся на горный склон в окрестностях своего ранчо и привел 63 членов племени, голодных и оборванных, верхом на истощенных лошадях, «которые едва тащили обессиленных женщин и детей, навьюченных на них, словно поклажа». Хукер Джим, в надежде избежать замаячившей перед ним виселицы, вызвался помочь в поимке Капитана Джека. Полковник Дэвис охарактеризовал Хукера Джима как «неисправимого головореза, который, безусловно, заслуживает петли». Тем не менее, решив, что, если один предводитель модок предаст другого, это отрезвит остальные племена, возможно, подумывающие о войне, полковник принял предложение Хукера Джима. Предателями стали также Фальшивый Чарли и Шаловливый Джим.

28 мая Хукер Джим вместе с другими модок выследил Капитана Джека на Уиллоу-Крик, к востоку от озера Клир-Лейк. Капитан Джек, выказав презрение, прогнал их прочь. На следующий день на его лагерь напали разведчики-индейцы Уорм-Спрингс и кавалеристы, застав модок врасплох и обратив в беспорядочное бегство. Четыре дня кавалерия преследовала Капитана Джека. По выражению Дэвиса, «это больше напоминало охоту на дикого зверя, чем военные действия». Наконец 1 июня при помощи Хукера Джима с подручными кавалерийский патруль окружил пещеру, в которой прятался Джек с семьей. Вождь вышел без оружия и, пожав руку офицеру, заявил, что не будет скрываться, потому что «ноги больше не могут идти»[197].

Полковник Дэвис хотел отправить убийц Кэнби и Томаса на тот свет сразу же, как только будут сколочены виселицы. «Немедленная экзекуция» виновных индейцев, заявил он репортеру, «утихомирит мятежные племена, которым придает дерзости укрепившийся престиж модок». Однако вашингтонские власти вмешались и предотвратили самосуд. Генеральный прокурор постановил, что модокский мятеж «формально представляет собой войну, и все относящиеся к ней нарушения военных законов будут рассматриваться военными комиссиями».

Заседание комиссии, составленной из офицеров, прошло 1 июля. Капитану Джеку, Джону из Шончина, Чарли Бостонцу и Черному Джиму (за несколько вялых попыток выстрелить в Фрэнка Риддла), а также двоим юношам-модок, которые принесли им ружья, предъявили обвинения в «убийстве, нарушающем законы ведения войны» и «покушении на убийство в нарушение законов ведения войны». Адвокатов у индейцев не было.

Может, модок и не разбирались в законах ведения войны, зато отлично понимали, что такое несправедливость. Рассуждая об убийстве орегонцами индианки и ее ребенка на Лост-Ривер, Капитан Джек сказал:

Если бы суд и наказание ожидали и тех белых, которые убивали наших женщин и детей, я бы не беспокоился так о себе и своих товарищах. Применяется ли к нам, индейцам, то же правосудие, что и к вам, белым? Я говорю: нет. Я это знаю. Вы можете застрелить любого индейца когда захотите, будь то во время войны или мира. Я обвиняю белых в повальных убийствах[198].

Так же считали и некоторые белые. Сын преподобного Элиэйзера Томаса заявил, что к гибели его отца «привела подлая жестокость белых». Один калифорнийский конгрессмен потребовал провести полное расследование этой войны, утверждая, что «со времен создания нашего правительства мы не знали разгула коррупции и мошенничества, подобных тому, что творится сейчас в индейских резервациях на Западном побережье». Но в результате единственное проведенное расследование касалось сумм, в которые обошлась эта война Министерству финансов.

Суммы получились значительными: больше полумиллиона долларов. 800 гектаров земли на Лост-Ривер, которые просили оставить им модок, стоили менее десяти тысяч долларов.

От Модокской войны не выиграл никто. Армия и ее союзники, индейцы Уорм-Спрингс, потеряли 68 человек убитыми и 75 ранеными – почти четверть непосредственных участников боевых действий. На этой войне не было героев. Наоборот, в глазах общественности армия дискредитировала себя, не в последнюю очередь из-за разгильдяйства Гиллема.

За пять месяцев войны модок потеряли пятерых убитыми и троих ранеными. Министерство внутренних дел приказало изгнать 155 уцелевших членов племени на участок площадью менее 4 кв. км на Индейской территории, где в первые годы после переселения модок десятками гибли от болезней.

Мичем, оправившись от ранения, создал лекционное бюро и почти два года колесил по всей стране от Сакраменто до Нью-Йорка с небольшой «труппой», в которую входили Фрэнк и Тоби Риддл, Шрамолицый Чарли и Шаловливый Джим. С каждым месяцем лекции собирали все меньше слушателей. Желающих узнать из первых рук о том, что произошло в Лава-Бедс, почти не осталось. Спустя четыре месяца у Тоби, подавленной и тоскующей по дому, стали появляться мысли о самоубийстве, и Фрэнк отправил ее в Орегон, как только сумел наскрести денег на дорогу. Когда дело окончательно развалилось, Шрамолицый Чарли, вернувшись на Индейскую территорию, стал вождем модок, прикрепленных к агентству.

В 9:45 утра 3 октября 1873 г. Капитан Джек, Чарли Бостонец и Черный Джим взошли на эшафот. Когда на шею им набросили петлю, орегонский поселенец из толпы крикнул: «Джек, что дашь за то, чтобы я поменялся с тобой местами?» – «Пятьсот лошадей и обеих моих жен», – ответил Джек. Эта мрачная шутка стала его последним словом.

Но военным было недостаточно просто лишить Капитана Джека жизни. Извлеченное из петли тело обезглавили, голову отправили в Армейский музей медицины, где она пополнила коллекцию индейских черепов[199].

Мирная политика выдержала модокский кризис, но лишь чудом. Вероломство Капитана Джека между тем не оставляло сомнений, что впредь правительство будет гораздо меньше настроено убеждать несговорчивых индейцев. Следующий мятеж, по какой бы причине он ни возник, скорее всего, сразу начнут подавлять силой. И поскольку белая петля затягивалась на горле индейцев все туже, кто-то из «бедолаг», как назвал их генерал Шерман, просто не мог не попытаться выпутаться из нее, «противясь судьбе» изо всех имеющихся сил.

Глава 9

Бизонья война

Джосайя Райт Муар, прибывший на южные равнины в 1870 г., никогда не собирался уничтожать индейцев – этому уроженцу Новой Англии было девятнадцать лет, и он вообразить не мог, что станет угрозой для коренных американцев и их образа жизни. Муара привела в прерии та самая романтика «величия и опасности», которая после Гражданской войны манила на Запад десятки тысяч молодых людей, и, как большинству из них, она принесла ему лишь разочарование. Оставшись без гроша, Муар нанялся в Форт-Хейз в Канзасе заготавливать и колоть дрова. Но вскоре он узнал, что можно зарабатывать легче и больше, если податься в охотники на бизонов и поставлять мясо интенданту форта.

Муар захотел присоединиться к охотникам. У него появилась идея, как сколотить состояние на бизонах. Охотники брали только нужные им части туши, а остальное выбрасывали, Муар же увидел перспективы в выделке шкур. Одна британская компания заключила с охотником по имени Чарли Рат пробный контракт на поставку пятисот шкур, чтобы проверить рынок, и Рат попросил своего близкого приятеля Муара помочь ему. Он не прогадал. Муар был отличным стрелком, и на пару с Ратом они добыли даже больше бизонов, чем требовалось. Свою долю излишков Муар переправил на восток брату Джону, который принялся сбывать шкуры нью-йоркским дубильням. Вскоре Джон Муар приехал к Джосайе в Канзас с контрактом на две тысячи шкур, по 50 центов каждая. Из успеха братьев Муар поспешили извлечь выгоду и другие, и рынок бизоньих шкур начал расти как на дрожжах. Соответственно вырос и спрос на охотников: нанимали любого, кто мог держать в руках бьющую практически без промаха «бизонью» винтовку 50-го калибра с оптическим прицелом, – и по стопам братьев Муар на тучные канзасские стада, словно мухи на гниющую бизонью тушу, устремились десятки отщепенцев, злодеев, преступников и беглецов от закона.

Центром промысла стал Форт-Додж на юго-западе Канзаса. За каких-нибудь три года товарные вагоны вывезли на рынок восточных штатов невероятное количество шкур: 4 373 730 штук. Племена южных равнин возмущались этой ненасытностью, но, пока белые охотники держались к северу от реки Арканзас, воздействовать на них, не начиная войну, индейцы не могли. К югу от Арканзаса дела обстояли иначе, поскольку Договор у Медисин-Лодж-Крик позволял охотиться на землях от реки Арканзас до южной границы Индейской территории только индейцам.

Однако заготовители шкур плевать хотели на договоры. В 1872 г., существенно сократив численность канзасских бизоньих стад, охотники пересекли проходящую по реке Арканзас «непреодолимую границу» и принялись стрелять бизонов на землях шайеннов и арапахо. К концу 1873 г. все пространство между реками Арканзас и Симаррон напоминало огромную бойню. Индейские племена тщетно пытались хоть как-то удержаться, чтобы их не снесло этой не знающей удержу лавиной, а охотники тем временем строили планы перебраться в 1874 г. на лежавшие за рекой Канейдиан охотничьи угодья кайова и команчей.

Индейцы обратились к правительству со слезными просьбами выдворить с их земель охотников. Мирный вождь кайова Бьющая Птица попытался как можно доступнее для белых объяснить, что значит для индейцев бизон. «Бизон – это наши деньги. Это единственный для нас способ купить то, что мы не получаем от правительства. И когда наших бизонов стреляют и забирают другие, мы чувствуем то же, что чувствуют белые, когда у них отбирают деньги». Бьющая Птица даже преуменьшил страхи индейцев, которые в действительности доходили до апокалиптического ужаса. Для индейцев Великих равнин истребление бизонов означало гибель, физическую и духовную.

Кроме самих индейцев, это мало кого заботило. Министр внутренних дел сообщил Конгрессу, что «не станет жалеть, если бизоны полностью исчезнут, поскольку тогда индейцы скорее приобщатся к земледелию». Шеридана же истребление бизонов приводило в восторг. Заготовители шкур, сказал он техасским законодателям, обсуждавшим необходимость закона об охране бизонов, «за эти два года сделали для решения индейской проблемы больше, чем армия за тридцать лет. Пусть убивают и свежуют всех бизонов до последнего – ради устойчивого мира».

Настрой Шеридана нашел широкую поддержку. Зимой 1873 г. канзасские охотники на бизонов задумали с наступлением лета перебраться через реку Канейдиан. Делегация охотников направилась к подполковнику Ричарду Доджу, ответственному за то, чтобы не пускать их на индейские земли, выяснить, чем это чревато с точки зрения закона. «Полковник, – спросил Джосайя Райт Муар, – как правительство отнесется к тому, что мы перейдем в Техас?»

«Парни, – ответил Додж, – будь я охотником на бизонов, я охотился бы на них там, где они водятся».

Вопросов у заготовителей не осталось. Весной 1874 г. разбогатевший Чарли Рат и его главный конкурент Эй-Си Чарли Майерс перенесли свой бизнес из Додж-Сити на южный берег реки Канейдиан. За ними последовали владелец салуна и кузнец. У развалин заброшенной фактории под названием Адобе-Уоллс воздвигли четыре покрытые дерном хижины и обосновались на новом месте, предвкушая барыши от летней охоты. Торговцы шкурами и охотники понимали, что, проникая вглубь индейских земель, они могут спровоцировать войну с южными племенами, но готовы были рисковать[200].

После удара, нанесенного Филом Шериданом в 1868–1869 гг., южные шайенны притихли на четыре года. Но благостная картина, которую рисовали адепты мирной политики, в резервации шайеннов и арапахо так и не воплотилась. Мирная политика несла индейцам медленную смерть, и старейшины с ужасом это осознавали. Беспросветная тоска и рутина жизни в резервациях на Индейской территории морально разлагали шайеннов и подтачивали их культуру. Что касается арапахо, то их покладистость и готовность приспосабливаться только ускорили падение.

Катализатором послужило спиртное. Шайенны и арапахо оказались легкой добычей для канзасских бутлегеров, которые сколачивали на самогонном пойле состояния в виде бизоньих шкур и лошадей. То, что оставалось после бутлегеров, прибирали к рукам конокрады, тысячами угоняя лошадей из индейских резерваций. Табуна лишился даже верный правительству мирный вождь Маленькая Накидка. Арапахо теперь слишком сильно зависели от даров белых и стали слишком мягкотелыми, чтобы изменить положение дел. Шайенны, в отличие от них, сохранили боевой дух и могли представлять угрозу, – их прагматичный агент-квакер это прекрасно понимал.

Южнее, в резервации Форт-Силла, обстановка накалялась еще сильнее. Кайова и команчи были менее падки на спиртное, но их табуны белые конокрады прореживали точно так же, как табуны шайеннов и арапахо. Беспокоило кайова и появление правительственных землемеров. «Эту землю Вашингтон отдал своим краснокожим детям, – говорил Бьющая Птица своему белому другу. – Это была мирная земля. А теперь белые чертят на ней какие-то линии, ставят камни и шесты с отметинами. Мы не знаем, что это значит, но боимся, что это не к добру»[201].

И все же, как ни отравляли индейцам жизнь эти посягательства белых, чашу их терпения переполнили не они. Индейцев поднял на мятеж призрак голодной смерти, вставший перед ними во весь рост во время долгой лютой зимы 1873–1874 гг. Из-за буранов и снежных заносов застопорились поставки продовольствия в резервации, а индейцы, поверив агентам, рассчитывали, что правительство будет их кормить. И когда пайки не поступили, а скудные запасы бизоньего мяса истощились, индейцы, чтобы продержаться, принялись забивать своих лошадей. В конце апреля снег растаял, но пайки так и не привезли. Транспортные компании препирались с правительством по поводу контрактов и отказывались доставлять продовольствие, пока им не заплатят. Агент по делам шайеннов и арапахо тем временем бомбардировал Индейское бюро письмами, умоляя помочь: «Их крайне важно накормить БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО». Письма оставались без ответа.

Для того чтобы вспыхнула война, не хватало только общего лидера, который сплотил бы воинов и повел за собой[202].

Такой лидер появился в начале 1874 г. в лице Иса-Таи, молодого знахаря квахади и близкого друга Куаны. С именем ему не повезло: Иса-Таи переводится как «влагалище койота» или «волчья вульва». Но магия у Иса-Таи была сильной. Он утверждал, что воскрешал мертвых, и хвастался неуязвимостью для пуль белых, и легковерные «свидетели» этих чудес у него тоже имелись. Одни якобы видели, как он выплевывал целый воз патронов, а потом заглатывал снова. Другие клялись, что он у них на глазах вознесся под облака на тот свет, где, по словам самого Иса-Таи, Великий Дух наделил его силой стереть белых с лица земли и вернуть нации команчей былую славу. Два его пророчества уже подтвердились. В 1873 г. Иса-Таи предсказал день, когда с летнего неба исчезнет яркая комета. И тяжелую изнурительную зиму он тоже предсказал. Вместе с морозами крепчала его магия, а число не верящих в предсказания, наоборот, таяло.