И будет рыдать земля. Как у индейцев отняли Америку

Эта комедия продолжалась еще пять дней. Походные фургоны вязли в зыбучих песках. Провизия заканчивалась. Индейцы общипывали фланги отряда. Устав от «бесконечных дюн», павший духом полковник повернул назад. Индейцы скакали рядом с колонной на расстоянии чуть дальше выстрела и дразнили солдат, показывая им нос и шлепая себя по заду. Майор Эллиотт обрисовал происходящее в письме своему другу так: «Я имел честь командовать в этой экспедиции кавалерией, и если это называется “сражаться”, то все ваши индейские войны – тот еще цирк»[116].

Но генералам Шерману и Шеридану было не до смеха. Набеги на тропу Смоки-Хилл не прекращались до октября. Были убиты 79 гражданских поселенцев, изнасилованы 13 женщин, угнано свыше тысячи голов скота, сожжено без счета ферм, станционных построек и подвижного состава, перевозки застопорились. Пора было нанести индейцам ответный удар невиданной силы – устроить «войну с ограблением», как выразился Шерман, чтобы шайеннам и арапахо осталось либо сдаться, либо умереть от голода. Кровавое лето сделало генерала совершенно другим человеком: теперь он уже не сочувствовал индейцам, оказавшимся заложниками устроенной властями волокиты. «Чем больше я сталкиваюсь с этими индейцами, тем больше убеждаюсь, что их всех нужно перебить или держать в черном теле, – сказал он своему брату сенатору Джону Шерману. – Пытаться цивилизовать их просто нелепо»[117].

Однако официально генерал Шерман все еще возглавлял миротворческую комиссию, и долг обязывал его защищать не выказывающие враждебности племена. В качестве выхода Шерман придумал с одобрения Индейского бюро перенести Агентство по делам шайеннов и арапахо в Форт-Кобб – заброшенную заставу на реке Уошито на Индейской территории – и поручил своему протеже, полковнику Уильяму Хейзену, который к тому же был заклятым врагом Шеридана, отделить мирных индейцев от «враждебных». Простив по ему одному известным причинам кайова и команчам все их разбойничьи выходки в Техасе, Шерман велел Хейзену выплатить им положенное по Договору на Медисин-Лодж-Крик и удержать от надвигающейся войны. По поводу шайеннов и арапахо он сказал Хейзену, что, «раз они хотят воевать, будет им война, мало не покажется»[118].

Вершить возмездие будет Шеридан, который нападет на стоянки этих племен посреди зимы, когда их лошади истощены, а воины не ожидают атак. Однако Черный Котел, не будучи посвященным в планы Шермана, понимал, чего ждать грядущей зимой. Говорят, что, узнав о летних набегах на поселения вдоль реки Салин, он сбросил одежду и в отчаянии рвал на себе волосы. Многострадальный мирный вождь уже успел убедиться на собственном горьком опыте, насколько слепой и безжалостной бывает месть белых[119].

Глава 6

Во славу «Гарриоуэна»

Для Джорджа Армстронга Кастера печальные события 1868 г. на южных равнинах, продемонстрировавшие крах Договора на Медисин-Лодж-Крик и беспомощность армии, были не более чем газетными заголовками. Отстранение от службы в октябре 1867 г. не сломило молодого неукротимого подполковника. Пока 7-й кавалерийский мотался туда-сюда по мановению руки полковника Салли, Кастер и Либби провели «наиприятнейшую» осень в Монро в штате Мичиган. Рассчитывать на отмену решения трибунала не приходилось: в июне Грант отклонил ходатайство Шеридана о возвращении Кастера на армейскую службу. Поэтому подполковник никак не ожидал получить в конце сентября телеграмму от Шеридана с приказом вернуться в полк: дела на фронтире приняли такой удручающий оборот, что Грант был вынужден уступить. И теперь, пока Кастер «с чувством безмерного удовлетворения» ехал в поезде в Канзас, Шеридан спокойно раскуривал сигару, не сомневаясь в своем протеже, который, как он сообщил подчиненным, его «никогда не подводил». То же самое он мог бы сказать и о Шермане, обещавшем ему безоговорочную поддержку во время зимней кампании против южных шайеннов и арапахо, «даже если она закончится [их] полным уничтожением».

Шеридан считал, что отыскать индейцев никакого труда не составит, – его куда больше беспокоили грядущие лютые морозы. Обычно южные шайенны и арапахо устраивали зимние стоянки чуть восточнее Техасского выступа, на гостеприимных берегах многочисленных рек в богатом дичью краю, который Шеридан назвал «индейским раем». Таким этот край считали и индейцы, уверенные, что суровая зима, не выпускающая их из палаток, не выпустит и солдат из фортов. Они ничего не слышали ни о человеке, которого генерал Шерман прозвал своим «неутомимым терьером», ни о его намерении бросить против них и против природы все, что у него есть.

План Шеридана был прост и бесхитростен. В середине ноября в поход на индейцев выступят три колонны. Майор Юджин Карр двинется на юго-восток из Колорадо, а майор Эндрю Эванс – на восток из Нью-Мексико. Имея в подчинении по несколько сотен бойцов, они возьмут на себя роль «загонщиков» и направят «отбившиеся отряды индейцев» под удар основных сил, которые Салли поведет из Форт-Доджа в Канзасе на юг, к основным индейским стоянкам. Шеридан отдал Салли одиннадцать рот 7-го кавалерийского полка под командованием Кастера, пять пехотных рот и изрядное число возчиков – в общей сложности 1700 человек. Кроме того, Шеридан рассчитывал, что в походе к колонне Салли примкнет недавно сформированный 19-й Канзасский кавалерийский полк, что увеличит боевой состав еще почти на тысячу человек. Проводников набрали из оседжей, заклятых врагов шайеннов. Командиром был назначен Салли как старший по званию, но добывать победу, по расчетам Шеридана, предстояло Кастеру. Пока тот приводил 7-й кавалерийский в форму, Салли обустроил между Форт-Доджем и предполагаемым расположением индейских лагерей временную базу, которую назвал Кэмп-Сапплай. Шеридан одобрил его выбор[120].

На этом запас похвал у Шеридана иссяк. Он с большой неохотой назначил Салли командиром и отправился в Кэмп-Сапплай проследить за ходом операции. И правильно сделал, поскольку Салли с Кастером почти не разговаривали друг с другом. Неделей раньше кавалеристы напали на след большого отряда шайеннов, направляющихся к канзасским поселениям. Кастер предложил пройти по следу в обратном направлении и добраться до шайеннских стоянок, однако Салли запретил эту вылазку как слишком рискованную, чем вывел Кастера из себя. Шеридан, встав на сторону Кастера, спровадил Салли обратно в Канзас – перекладывать бумаги.

Избавившись от Салли, писал Шеридан другу, все стали «беспечны, как весенние пташки». От 19-го Канзасского кавалерийского, который, как потом выяснится, заблудился в буране, вестей не было, но генерала это не беспокоило. 22 ноября он поставил перед Кастером и 7-м кавалерийским полком задачу найти и уничтожить селения враждебных индейцев, предположительно находившиеся на реке Уошито. Кастеру только это и требовалось. Даже метель, за ночь почти по колено засыпавшая Кэмп-Сапплай снегом, не охладила страстное желание Кастера отправиться наконец на охоту. Снег, валивший во время прощания с Шериданом все так же густо, Кастер считал своим лучшим союзником: кавалеристам он скакать не мешал, а индейцев с их скарбом приковывал к месту. Зная, что вьюги будут свирепствовать еще по меньшей мере неделю, он обещал вернуться с «надежными доказательствами встречи с индейцами»[121].

Южные шайенны и арапахо тоже радовались снегу как надежной преграде для армии и тоже надеялись взять числом. Племена почти в полном составе (за исключением Воинов-Псов, которые остались в западном Канзасе) устроили лагеря поблизости друг от друга. Кроме того, чуть ниже по течению реки разбили несколько стоянок кайова, кайова-апачи и команчи. Всего на реке Уошито зимовало около 6000 индейцев.

Километрах в трех выше по течению, на отшибе от соплеменников, стояли 53 палатки общины Черного Котла. По собственному ли почину или потому, что старейшины объявили его изгоем, после Сэнд-Крик Черный Котел с тремя сотнями своих сторонников всегда зимовал отдельно. Его лагерь, укрытый за излучиной Уошито, хотя и был отрезан от остальных стоянок, располагался удачно. Густой лес на крутых берегах реки укрывал его от ветра и в изобилии давал шесты для палаток и дрова для костра. Травы для лошадей тоже было вдоволь. В полутора километрах к северу от лагеря тянулись параллельно реке красные глинистые взгорья.

Черного Котла, однако, в лагере не было. Борясь с метелью, он со своим другом-арапахо преодолел изнурительный 10-километровый переход до Форт-Кобба, чтобы попросить защиты у полковника Хейзена. Черный Котел был предельно откровенен. Он честно признался, что не всех своих воинов смог удержать от набегов, но тем не менее он надеется, что не пустит молодежь на тропу войны, если Хейзен разрешит его общине разбить лагерь в Форт-Коббе. Однако полковнику нечего было предложить шайеннам и арапахо. Великий Отец назначил Хейзена посланником мира только для команчей и кайова – над «великим военным вождем» генералом Шериданом у полковника власти не было, поэтому договариваться индейцам предстояло с генералом. И к Форт-Коббу им лучше было не приближаться. С оледеневшим от такого холодного приема сердцем Черный Котел с другом тронулись в обратный путь[122].

Пока Черный Котел просил мира, к Уошито во весь опор скакали 844 бойца 7-го кавалерийского. 25 ноября они добрались до реки Саут-Канейдиан. Оттуда Кастер планировал пройти по следу индейцев до их селений, как собирался сделать двумя неделями ранее, когда ему запретил это Салли. На следующее утро он отправил майора Джоэля Эллиотта (того самого, который называл «цирком» осеннюю кампанию Салли) с тремя ротами на восток по северному берегу реки, а сам с основными силами готовился прочесать южный берег. Почти тотчас же от Эллиотта пришло известие: он нашел ведущий на юго-восток свежий след военного отряда и пускается в погоню. Игра началась.

Кастер ехал налегке по глубокому нетронутому снегу. Каждый кавалерист вез только личное оружие, сотню патронов, небольшой паек (кофе, сухари) и немного фуража. Четыре санитарные повозки и два легких фургона с боеприпасами и провизией тащились позади колонны. В 9 часов вечера Кастер пересекся с Эллиоттом, и воссоединившийся 7-й кавалерийский полк вошел в долину Уошито. Ночь была холодной и ясной. Предательский звук копыт, с хрустом проламывающих наст, разносился далеко и отчетливо. После полуночи Кастер ползком пробрался на гребень хребта, с которого открывался вид на едва различимую реку. Дальний берег был погружен во тьму, но приглушенный собачий лай и детский плач подтвердили, что цель близка. На какой-то миг Кастеру стало совестно: «…хоть они и дикари и по праву объявлены вне закона… я невольно пожалел, что такая война, в которую мы вовлечены… не оставляет возможности для различия между ними»[123].

Эти мысли, впрочем, не помешали Кастеру набросать план сражения. Времени на рекогносцировку нет, сказал он своим офицерам. Чтобы атака была внезапной, необходимо выступать на рассвете. Кастер решил, что селения окружат четыре колонны. Майор Эллиотт ударит с севера, капитан Уильям Томпсон перейдет Уошито вброд и выберется на гребень к югу от стоянки, капитан Эдвард Майерс атакует с востока, а Кастер с самой большой колонной вторгнется с северо-запада прямо в лагерь. Сигнал к наступлению подаст полковой оркестр, грянув «Гарриоуэн» – походный марш 7-го кавалерийского. Решающее значение имела скорость. Колонны, внушал командирам Кастер, должны «ворваться вихрем». «А если индейцев окажется столько, что нам не одолеть?» – отважился спросить капитан Томпсон. Кастер ответил: «Я боюсь только одного: что там и половины достойного нас количества не будет. Во всей стране не наберется столько индейцев, чтобы справиться с 7-м кавалерийским»[124].

На закате 26 ноября Черный Котел наконец добрался до своего лагеря: его конь едва переставлял ноги после шести дней пути из Форт-Кобба. Позже этим вечером молодые воины из его общины, своевольно присоединившиеся к военному отряду, который преследовал майор Эллиотт, покинули соратников и проскользнули в свои палатки, оставив отчетливые следы на снегу.

Лагерь как будто оцепенел. Одному шайенну, который отстал от отряда, когда у него захромал конь, почудилось, что он видел на горизонте кавалеристов. Но его приятель сказал, что это, наверное, бизоны, а солдаты ему мерещатся, поскольку совесть нечиста, ведь они вышли на тропу войны, ослушавшись Черного Котла. Пристыженный воин больше никому об увиденном не рассказал. Чуть позже несколько проезжих кайова предупредили шайеннов, что видели широкий след, ведущий к реке Уошито. Шайенны только посмеялись.

Глухой ночью Черный Котел, созвав старейшин общины на кофе и общий совет, рассказал им, что Шеридан уже выдвинул свои силы и Хейзен ничем шайеннам помочь не может. Жена Черного Котла умоляла старейшин немедленно сняться с места, но те решили дождаться рассвета. Почему Черный Котел не послал своих Волков (разведчиков) высматривать войско белых, непонятно. После совещания жена Черного Котла излила душу своей подруге: «Мне не нравится это промедление. Мы давно уже могли бы сняться и уйти. Мы как будто ополоумели, оглохли и ничего не слышим».

До рассвета оставалось четыре часа. Настроение у солдат, трясшихся от холода и коченеющих в своих седлах на морозе, было паршивое. Перед самым рассветом офицеры Кастера увидели взметнувшуюся над восточным горизонтом сияющую искру, которую в полусонном отупении приняли за сигнальную ракету. Но искра зависла над стоянкой Черного Котла. Это была утренняя звезда – бог огня и света у индейцев Великих равнин[125].

27 ноября Черный Котел поднялся рано, когда остальные еще спали. Из палатки вышла женщина. Переходя вброд ледяную Уошито, чтобы забрать коней своего мужа, она увидела, как на индейский табун несется кавалерия, и с криками побежала назад. Черный Котел выстрелил в воздух, поднимая тревогу. Велев женщинам и детям спасаться бегством, он посадил жену на своего коня, сам вскарабкался позади и погнал галопом под защиту леса на крутых берегах Уошито. Но кавалеристы открыли огонь. Пуля попала Черному Котлу в спину, и он, соскользнув с коня, рухнул замертво вниз лицом в ледяную воду. Рядом с ним упала жена, также застреленная солдатами.

Как и планировалось, Кастер ворвался в деревню первым. Стремя в стремя с ним скакали глава разведчиков Бен Кларк, женатый на шайеннке, и любимец полка капитан Луис Гамильтон, внук Александра Гамильтона. Одиночный выстрел сразил его наповал – пуля угодила в грудь. Кастер на полном скаку в упор застрелил индейца, убившего Гамильтона. Они с Кларком отделились от колонны и доскакали до пригорка в сотне шагов от стоянки. Оттуда можно было наблюдать за тем, что происходит[126].

Селение бурлило, словно кипящий котел. Морозный воздух разрывали выстрелы, вопли женщин и детей, истошный лай собак и стук конских копыт. Шайенны выскочили из палаток, некоторые полуголые, кутаясь в одеяла. Девушка-шайеннка помогала матерям сгонять босоногих ребятишек под крутой берег Уошито. Острый как бритва лед резал им ноги, вода покраснела от крови, но река не спасала от пуль. Засевшие в кустарнике на северном берегу снайперы и ворвавшиеся на стоянку кавалеристы держали индейцев под смертельным перекрестным огнем. Крики и пальба перемежались с песнями смерти женщин.

Спустившись с пригорка к реке, Бен Кларк заметил двадцать воинов, женщин и детей, прятавшихся за насыпью у северного берега. Град пуль, выпущенных снайперами, покончил с ними в два счета, и глазам Кларка предстал «жуткий пример того, на что способна доведенная до отчаяния мать-шайеннка». Последняя уцелевшая женщина вышла на открытое пространство, держа на вытянутой руке младенца, а другой рукой занося над ним нож. Приняв светлокожего малыша за похищенного белого, один из снайперов закричал: «Пристрелите эту скво! Она хочет убить белого ребенка!» Но не успел раздаться выстрел, пишет Кларк, как «мать одним взмахом ножа распорола ребенку живот, а потом вонзила нож по самую рукоять себе в грудь – и дух вон. Один из кавалеристов прострелил ей голову, но это была уже лишняя жестокость»[127].

Жестокость стала девизом дня в отряде Кастера. Больше всех зверствовали проводники-оседжи – «кровожадные сволочи», как их назвал Бен Кларк. Во время атаки они держались позади, опасаясь, как бы кавалеристы не приняли их за шайеннов. Но когда селение было взято (на это ушло каких-нибудь десять минут), оседжи накинулись на убитых, рубя головы и отрезая женщинам груди. Годом ранее из-за шайеннского набега вождь оседжей лишился жены. Поскольку первый обнаруженный им во взятом лагере труп шайенна был уже скальпирован, вождь отсек у мертвеца голову и размозжил ее о промерзшую землю. Но и кавалеристы бесчинствовали вовсю. Две шайеннки видели, как солдат застрелил беременную женщину, вспорол ей живот и вытащил нерожденного ребенка. По меньшей мере один из белых снял с кого-то скальп. Солдаты капитана Майерса стреляли по бегущим женщинам и детям, пока не вмешался Кастер, узнавший от Бена Кларка об этом нарушении приказа.

Капитаны Майерс и Томпсон провалили свои задания. Им не удалось сомкнуть кольцо вокруг стоянки Черного Котла, и через разрыв между колоннами ускользнуло много шайеннов. Бегущих женщин, детей и стариков прикрывали огнем притаившиеся в расщелинах и за стволами деревьев воины. Майор Эллиотт заметил еще одну группу спешившихся индейцев, пробирающихся по сугробам на восток. Он крикнул добровольцам, чтобы те перехватили беглецов. На зов Эллиотта откликнулись семнадцать человек, среди которых был и сержант-майор Уолтер Кеннеди. Когда этот отряд пустился в погоню, Эллиотт махнул одному из офицеров, бросив на ходу: «Ну, тут либо бревет, либо могила».

Эллиотту выпала могила. Подстрелив двух воинов, пытавшихся прикрыть отход, он остановил беглецов и поручил Кеннеди отвести их обратно на стоянку, а сам погнался еще за одной группой. До стоянки Кеннеди не дошел – его убили четверо арапахо, когда он остановился, позволив шайеннке перевязать кровоточащие ноги ее детей. Тем временем Эллиотт в полутора километрах к востоку от лагеря Черного Котла столкнулся с большим отрядом воинов, которые галопом неслись к стоянке. Кавалеристы отпустили коней, а сами улеглись в круг, ногами к центру. Почти час, а то и больше Эллиотту удавалось не подпускать индейцев. Не сумев подскакать к солдатам, воины спешились и начали подбираться по-пластунски. Солдаты стреляли наугад, приподнимая карабины над торчащими из снега травяными кочками. В конце концов один из всадников арапахо прорвался на коне в круг и успел засчитать ку, прежде чем упал, сраженный пулей. За ним кинулись десятки других воинов, и вскоре отряд Эллиотта был уничтожен. Когда воины отступили, трупы солдат растерзали жаждущие мести шайеннки.

Лейтенант Эдвард Годфри, который погнался со своим взводом за убегающими по северному берегу Уошито индейцами, едва не разделил судьбу Эллиотта. Вынужденный остановить коня перед вставшим на пути высоким увалом, Годфри вскарабкался на него и обнаружил, что сам скоро станет добычей: долина за увалом была сплошь уставлена палатками, а на него надвигались сотни всадников. Годфри помчался докладывать о своем открытии Кастеру. «Большой лагерь? – спросил оторопевший подполковник. – Откуда он там?» Кроме того, Годфри слышал пальбу с южного берега. Может, это Эллиотт? Кастер отмел предположение. Капитан Майерс, сказал он, «сражался там все утро и наверняка бы о нем доложил»[128].

У Кастера нашлись дела более безотлагательные, чем выяснять местонахождение Эллиотта. Пленники подтвердили сообщение Годфри о большом индейском лагере ниже по течению. На высотах, обрамляющих долину, появлялось все больше хорошо вооруженных шайеннов, арапахо и даже кайова со стоянок у подножия. «Холмы словно поросли индейцами, как лесом», – изумлялся Бен Кларк.

Индейцы поменялись ролями с людьми Кастера. «Теперь уже не мы окружали, а они, – рассказывал он впоследствии. – Мы оказались в шкуре защитников стоянки». И хотя численное преимущество по-прежнему было на стороне Кастера, патроны были на исходе, а фургонам с боеприпасами путь к стоянке Черного Котла перекрывали индейцы.

Однако преследуемые индейцами фургоны прогрохотали по склону к северу от реки и «в последний миг», как свидетельствовал один из офицеров, вкатились в лагерь. Наполнив патронные сумки, 7-й кавалерийский приступил к выполнению мрачного приказа Кастера: им предстояло сжечь селение и прикончить восемьсот захваченных у индейцев лошадей. На расправу с табуном ушло два безумных часа. Раненые лошади вырывались и носились по стоянке, истекая кровью, пока не падали без сил. Вода в реке стала багряной – вот почему шайенны назвали это трагическое событие Битвой красной луны.

Из долины, где прежде располагалась стоянка Черного Котла, валил клубами густой дым. На закате оркестр 7-го кавалерийского грянул «Как я рад выбраться из пустыни», и полк тесным походным строем выехал на укрытую снегом равнину к северу от Уошито, а потом двинулся вниз по берегу, словно собираясь напасть на остальные стоянки. Это была уловка, и она сработала. Воины отступили, чтобы защищать свои семьи, которые кинулись лихорадочно собирать вещи, а полк, неспешно проехав несколько километров по долине, резко развернулся по команде Кастера и направился в Кэмп-Сапплай.

Потери со стороны индейцев в Битве на реке Уошито остаются неизвестными. Кастер взял в плен 53 человека (женщин и детей), восемь из них были ранены. Он заявлял, что его полк убил 103 воина, т. е. несколько больше, чем в принципе мог вмещать лагерь Черного Котла, но источников своих завышенных данных Кастер не приводил. Пленные позже утверждали, что на Уошито было убито 18 воинов, погибло 16 женщин и 9 детей. В оправдание Кастеру надо отметить, что некоторые женщины тоже, судя по всему, сопротивлялись с оружием в руках. Число раненых шайеннов, скорее всего, превышало число убитых более чем в два раза – таким образом, общие потери индейцев должны были составить где-то 125 человек. Какими бы ни были подлинные цифры, Кастер остался доволен. В личном донесении Шеридану он ликовал: «Мы изрядно потрепали Черного Котла и его отряд, и теперь сражаться, одеваться, спать, есть и ездить верхом они смогут, разве что побираясь по своим друзьям»[129].

Поскольку у Кастера было преимущество внезапности и численный перевес по крайней мере в 80 человек над отрядом Черного Котла, его собственные потери – 22 человека убитыми (в том числе Эллиотт и его 17 бойцов, о судьбе которых Кастер по-прежнему ничего не знал) и 13 ранеными – не давали повода ликовать. Да и тщательно продуманный триумфальный въезд в Кэмп-Сапплай – оркестр играл «Гарриоуэн», а на копье одного из оседжей болтался скальп Черного Котла – не уменьшил гнев, который вызывало у многих офицеров полка решение Кастера не разыскивать майора Эллиотта. Кастер выдвинул оптимистичное предположение: Эллиотт просто заблудился и сам отыщет дорогу в Кэмп-Сапплай. Шеридан счел «этот взгляд на происходящее весьма скверным», но за удар, который Кастер нанес по самолюбию шайеннов, Шеридан готов был закрыть глаза на недостойное поведение своего протеже.

Отказ Кастера разыскивать отряд Эллиотта глубоко и надолго расколол офицерский корпус 7-го кавалерийского. Капитан Фредерик Бентин, толковый офицер, но человек вспыльчивый и отчаянно возненавидевший Кастера, воспользовался гибелью Эллиотта, чтобы посеять раздор среди офицеров. После битвы Бентин попросил Бена Кларка подтвердить, что Кастер «сознательно обрек Эллиотта на гибель и не пытался его спасти». Когда Кларк отказался свидетельствовать против Кастера, Бентин написал цветистое письмо одному своему другу, в котором обвинил Кастера в том, что тот бросил Эллиотта. Оно было напечатано без подписи в The New York Times. Кастер грозился высечь автора кнутом, но, когда в авторстве признался Бентин, замял дело[130].

Несмотря на острые разногласия из-за поведения Кастера после исчезновения отряда Эллиотта, в одном офицеры 7-го кавалерийского были единодушны – в своем влечении к пленницам-шайеннкам. Когда оседжи ночью после битвы закружились перед перепуганными пленницами в дикой пляске скальпов, Кастер с офицерами, по свидетельству уцелевших шайеннов, пришли выбрать себе наложниц. Кастер, как утверждали пленники, взял девятнадцатилетнюю красавицу Монасету, дочь вождя по имени Маленький Камень, убитого вместе с Черным Котлом. Следом за ним выбрали девушек для постельных утех и остальные офицеры 7-го кавалерийского. Есть все основания верить шайеннам. Ненасытность Кастера была хорошо известна, а кроме того, один из ротных хвастался в письме своему брату богатством выбора: девяносто индианок, «и среди них попадаются очень хорошенькие». «Моя довольно понятливая, – писал он. – А у наших офицеров их обычно по две-три под боком»[131].

Пока офицеры 7-го кавалерийского ссорились и развратничали в относительном уединении Форт-Кэмп-Сапплай, американская публика негодовала по поводу событий на Уошито. Из верхов шли требования «немедленно и безоговорочно прекратить политику войны». Уничтожением стоянки Черного Котла возмущались не только гуманисты с Восточного побережья. Назвав погибшего вождя «таким же истинным другом Соединенных Штатов, как я сам», суровый старый генерал Харни обвинял армию в развязывании очередной индейской войны. Эдвард Уинкуп, который во время Битвы на Уошито был в отпуске, ушел с должности агента по делам шайеннов и арапахо, протестуя против «позорной и ненужной» атаки Кастера, которую он сравнил с Резней на Сэнд-Крик.

Перед событиями на Уошито генерал Шерман обещал защитить Шеридана от критики и теперь, выполняя свое обещание, разразился гневной отповедью возмущающимся, которая, увы, была построена на лжи. Сразу после расправы на Уошито Кастер доложил о том, что спас двух белых детей, содержавшихся в лагере Черного Котла. Это, как заверил Шерман генерала Гранта, доказывало наличие заложников на стоянке. Но дети, как выяснилось впоследствии, существовали лишь в воображении Кастера. Шеридан знал правду и все же повторил этот вымысел в своем донесении Шерману, который в результате невольно поучаствовал в его распространении[132].

О правомерности нападения Кастера на стоянку Черного Котла можно было спорить сколько угодно, однако намеки на то, что Кастер устроил резню, были несправедливы. Внезапное нападение на спящий лагерь полностью соответствовало стратегии войны на уничтожение, которой придерживались Шерман и Шеридан. Черный Котел, безусловно, выступал за мир – это признавал даже Шерман, но в его лагере скрывались участники канзасских набегов. В отличие от Сэнд-Крик, где солдат подстрекали убивать женщин и детей, Кастер старался пощадить мирное население. Да, тут тоже погибли невинные и тоже творились бесчинства, но резня – это беспорядочное уничтожение большого числа беспомощных и неспособных сопротивляться людей, а Кастер ничего подобного не планировал, и в Битве на Уошито, как ни была она похожа на бойню, до такого не дошло.

Как и следовало ожидать, после Битвы на Уошито в племенах южных равнин начался переполох. Почти все южные шайенны и арапахо бежали на запад. Нападение Кастера напугало и кайова – половина их, в основном сторонники Сатанты, покинула Форт-Кобб и примкнула к шайеннам и арапахо у реки Свитуотер-Крик на Техасском выступе. Много было разговоров о войне, однако родственники взятых в плен женщин убедили вождей не отвечать ударом на удар, так что до поры до времени шайенны и арапахо решили не уходить со Свитуотер-Крик. Сатанта со своими кайова между тем передумал бежать и предпочел вернуться в Форт-Кобб под защиту Хейзена[133].

По пути в форт Сатанта столкнулся с новой военной экспедицией генерала Шеридана. Для генерала с его бульдожьей хваткой Уошито была лишь первым этапом зимней кампании, и 7 декабря 1868 г. он двинулся из Кэмп-Сапплай на юг с полуторатысячным войском, сформированным из 7-го кавалерийского и запоздавшего 19-го Канзасского кавалерийского полков. Хотя номинально командующим остался Кастер, на деле операциями руководил Шеридан, намеревавшийся сперва найти майора Эллиотта, а затем сражаться со всеми встреченными враждебными индейцами. Проводником у Шеридана была на удивление охотно согласившаяся на сотрудничество сестра Черного Котла[134].

Сквозь злую метель и арктический холод Шеридан прорвался на поле Битвы на Уошито. Разведчики обнаружили заиндевевшие, промерзшие насквозь тела Эллиотта и его бойцов. В покинутом шайеннами лагере ниже по течению Шеридана и Кастера ждало леденящее душу открытие. Рядом с кострищем лежало тело молодой белой женщины с пробитой двумя пулями скальпированной и размозженной головой. Рядом с ней скорчился мертвый ребенок, видимо, убитый ударом о дерево. Так расправились с ними разъяренные шайенны. Один из канзасских добровольцев узнал в этой паре двадцатиоднолетнюю Клару Блинн и ее двухлетнего сына, захваченных летом во время набега арапахо. Шеридан знал о похищении Клары Блинн – в начале ноября ее отец просил генерала спасти его дочь и внука, – но не представлял, кого винить в их гибели. Недостающие сведения ему предоставила сестра Черного Котла, но сделала это своеобразно. Чтобы отвести угрозу от собственного народа, она свалила все на Сатанту. Шеридан не только поверил в ее рассказ, но и приукрасил его в докладе Шерману, сообщив, что «бедную женщину вынуждали удовлетворять ненасытную похоть вождя Сатанты». Теперь у Шеридана имелся бесспорный счет для предъявления кайова[135].

Шесть дней Шеридан шел сквозь снег с дождем по следу индейцев от Уошито к Форт-Коббу. Сатанта, узнав о приближении Шеридана, насел на полковника Хейзена с просьбами вступиться. 17 декабря делегация кайова под белым флагом передала Шеридану письмо от Хейзена, в котором тот просил генерала отменить атаку. Под Форт-Коббом стоят только дружественные индейцы, заверял Хейзен, и никто из них «в этом сезоне на тропу войны не вступал». Хейзен предлагал Шеридану выяснить у Сатанты местонахождение враждебных шайеннов и арапахо.

Шеридан, не поверив, счел послание Хейзена «форменным издевательством». Он решил, что Хейзена «обвели вокруг пальца двуличные» вожди кайова. Но, как бы ему ни хотелось сражаться с индейцами, Шеридан счел своим долгом воспользоваться предложением протеже Шермана. Он встретился с Сатантой и другим влиятельным вождем кайова Одиноким Волком, и потребовал, чтобы племя Сатанты доказало свой мирный настрой, сопроводив войска в Форт-Кобб. Вожди согласились и послали гонцов за своими людьми. Когда спустя два дня община Сатанты так и не объявилась, Шеридан начал закручивать гайки. Он арестовал Сатанту и Одинокого Волка, пригрозив повесить их, если в течение сорока восьми часов кайова не придут сдаваться.

Хейзен поспешил защитить вождей. Он уверял Шермана, что Сатанта и Одинокий Волк никак не могли быть на Уошито, поскольку ночь накануне сражения провели в его палатке в Форт-Коббе. Они снялись со стоянки, потому что их напугали действия Кастера, доказывал Хейзен, а потом решили вернуться в Форт-Кобб, но приближение Шеридана сделало их «неуправляемыми, словно стадо испуганных бизонов»[136].

Если Шеридан и Хейзен рисковали в этом противостоянии своей репутацией, то у Одинокого Волка и Сатанты на кону стояла жизнь. Сидевший в тщательно охраняемой палатке Сатанта являл собой воплощенное отчаяние. Один из офицеров наблюдал, как вождь, «завернувшись в одеяло, раскачивался на месте и тянул скорбную и заунывную песню смерти. Потом, наклонившись, зачерпывал песок с землей и совал в рот. Потом разворачивался и… приставив ладонь козырьком ко лбу, оглядывал горизонт, высматривая своих людей».

Сатанта остался жив. Днем 20 декабря в Форт-Кобб въехал большой отряд воинов, а на рассвете 21 декабря явилось почти все племя. Шеридану ничего не оставалось, как отпустить Сатанту и Одинокого Волка. Он всегда жалел, что «этим прохвостам удалось спасти свою шкуру», тем более что «несколько лет спустя дьявольские наклонности привели их в Техас, где оба участвовали в ужаснейших расправах»[137].

Едва расставшись с избежавшими петли вождями кайова, Шеридан узнал, что майор Карр прервал свой зимний поход и движется к Форт-Лайону, не встретив за месяц борьбы с метелями на Техасском выступе ни одного индейца. Более обнадеживающие вести пришли от майора Эванса. На Рождество он разгромил лагерь команчей из шестидесяти палаток у Солджер-Спринг, у подножия гор Уичито. И хотя очень немногие из команчей того злополучного лагеря принимали участие в набегах даже в Техасе, Шеридан триумфально отрапортовал Шерману, что «победа» Эванса нанесла окончательный удар по индейскому мятежу. Это было типичное для Шеридана преувеличение, к тому же с ошибочными подозрениями, однако его зимняя кампания увенчалась ощутимым успехом. Пусть шайенны от него ускользнули, но кайова он прижал к ногтю, как и примерно треть команчей. В Форт-Коббе вдруг оказалось больше индейцев, чем Шеридан был в состоянии прокормить. Чтобы оградить форт от нашествия голодных ртов, он начал создавать совместное агентство по делам кайова и команчей и строить новый Форт-Силл на благодатных землях чуть дальше к югу[138].

Затем Шеридан сосредоточил внимание на шайеннах и арапахо. Сперва он попытался пойти дипломатическим, в его понимании, путем: потребовал, чтобы они либо безоговорочно капитулировали, либо готовились к войне на уничтожение. Шеридан считал, что у него в запасе крупный козырь – пленные из лагеря на Уошито, однако его угрозы ни к чему не привели. В последний раз выступая заодно, вожди шайеннов и арапахо пожаловались, что их лошади слишком слабы, а Форт-Кобб находится слишком далеко для зимнего перехода. Шеридан дал индейцам время обдумать свое решение (мирный вождь арапахо Маленький Ворон воспользовался этой отсрочкой и сдался), но шайенны упрямились. Терпение Шеридана иссякло. Близилась весна. Табуны отъедятся на молодой траве, и индейцы возобновят набеги на канзасские поселки. 2 марта 1869 г. Шеридан отправил Кастера с 7-м кавалерийским и 19-м Канзасским кавалерийским полками применить к враждебным племенам те меры, «которых требуют их прежние деяния и нынешние обстоятельства»[139].

Возвращения Кастера Шеридан на своем посту уже не дождался. 4 марта Улисс Грант был избран восемнадцатым президентом Соединенных Штатов, Шерман сменил его на посту командующего генерала армии, а Шеридан, в свою очередь, получил третью генеральскую звезду на погоны и командование Миссурийским военным округом со штабом в Чикаго. Однако это никак не касалось солдат, для которых главной задачей было пережить зиму. Поход Кастера был плохо снаряжен, интенданты не поставили коров, которых Кастер намеревался гнать с собой. Через две недели у кавалеристов закончилась провизия. О том, чтобы прокормиться охотой, нечего было и думать, поскольку индейский след, ведущий на Льяно-Эстакадо, пролегал через песчаную пустошь, где никакой дичи не водилось. От голодной смерти кавалеристов спасал только падеж лошадей, которых пускали на мясо.

В отличие от канзасских добровольцев, бойцы 7-го кавалерийского привыкли к суровым переходам под командой Кастера и не удивлялись, что он не поворачивает обратно. Днем 15 марта легендарная «кастеровская удача» подтвердила, что не собирается его покидать: выехав со своим ординарцем и проводниками-оседжами чуть впереди остального войска, Кастер обнаружил селение Каменного Лба на Свитуотер-Крик. Готовый к любому повороту событий вождь Сладкая Магия[140] встретил убийцу Черного Котла в окружении многочисленной свиты, раскрасив руки и лицо красным – церемониальным цветом как войны, так и мира. Каменный Лоб пригласил Кастера в Палатку Священных Стрел, пояснив, что тем самым он показывает соплеменникам отсутствие у кавалеристов враждебных намерений. На самом же деле совет с Кастером нужен был Каменному Лбу, чтобы воспользоваться силой Священных Магических Стрел и раскрыть истинные намерения светловолосого подполковника.

Вдвоем со своим адъютантом, полагаясь на язык жестов, Кастер проследовал за Каменным Лбом в шайеннский лагерь. Намерения у подполковника были самые что ни на есть воинственные. В начале встречи кто-то из свиты вождя упомянул расположенные поблизости крупные шайеннские лагеря, часть которых, как решил Кастер, принадлежала «кровожадным разбойникам» Воинам-Псам. «Вот она, возможность, которую мы искали, – думал Кастер, – воздать по заслугам самым ужасным из всех индейцев». Кастер собирался беседовать с Каменным Лбом, пока не подойдут его кавалеристы, и тогда напасть на шайеннские стоянки. Но на подступах к Палатке Священных Стрел Кастер узнал, что в лагере находятся две молодые белые пленницы, похищенные осенью в Канзасе. «Разумеется, теперь настраиваться на сражение было немыслимо, поскольку начало атаки послужило бы сигналом расправиться с заложницами»[141].

Последовавшая церемония совета осталась для Кастера загадкой, он не понял, почему его посадили под Священными Магическими Стрелами. Ускользнул от него и смысл «молитвы или воззвания к Великому Духу» – на самом деле шайеннский знахарь просил высшие силы прикончить Кастера, если тот солжет. Для пущей убедительности, после того как Кастер выкурил священную трубку, Каменный Лоб вытряхнул пепел на сапоги подполковника, тем самым накладывая заклятье, которое ускорит гибель Кастера, если он вздумает снова ополчиться на шайеннов. Кастер же понял только одно: Каменный Лоб обещает освободить пленниц.

Выйдя из палатки, Кастер увидел, что равнина заполнена сотнями издающих военный клич вооруженных индейцев в боевой раскраске. За ними развернутым строем стояли, спешившись, 7-й кавалерийский и 19-й Канзасский кавалерийский полки. Канзасцы являли собой жалкое зрелище: закопченные в дыму походных костров осунувшиеся лица, ввалившиеся глаза. Повернуть назад им все это время не давало лишь жгучее желание отомстить за убитых друзей и родных, и теперь они не поверили своим ушам, услышав от Кастера вместо приказа «в атаку» распоряжение разбивать лагерь. Не подозревая о существовании пленниц, канзасцы решили, что шайенны сумели как-то запугать Кастера[142].

Два дня спустя Кастер реабилитировался в их глазах. Вожди еще не выполнили свое обещание отпустить пленниц. Группа молодых воинов пришла в лагерь Кастера якобы для того, чтобы позабавить солдат конными трюками, а на самом деле – выполняя приказ Каменного Лба отвлекать Кастера, пока община спасается бегством. Когда один из офицеров доложил, что их обвели вокруг пальца, Кастер, моментально сориентировавшись, велел кавалеристам схватить и разоружить гостей. Большинству воинов удалось ускользнуть, но четверых Кастер задержал и выставил шайеннским вождям ультиматум: отдайте пленниц, или заложники будут болтаться в петле.

Поупиравшись три дня, шайенны капитулировали, и в расположение Кастера прибыли две женщины – запуганные, изможденные, в лохмотьях, едва прикрывающих тело. Их история была до боли знакома канзасцам. Они пережили групповое изнасилование воинами и беспричинные побои шайеннских женщин, а затем их пустили по рукам, перекупая друг у друга или выигрывая в азартные игры. В отместку Кастер, нарушив свое слово, отказался отпускать заложников, пока шайенны не сдадутся. Его вероломство поразило вождей, один из которых свидетельствовал впоследствии: «Иногда [Кастер] разговаривал с ними по-хорошему, а иногда по-плохому, они его не понимали. Он потребовал, чтобы они отправились за ним в Кэмп-Сапплай, но говорил он так чуднó, что доверия ему не было».

В конце марта 1869 г. Кастер, весьма довольный собой, вышел в обратный путь. Свои успехи он с энтузиазмом перечислил в донесении Шеридану: «Мы проникли во все излюбленные становища пяти племен, в последнее время проявлявших враждебность. Теперь нам известны их привычные тропы и логова. Мы показали индейцам, что от нас не будет спасения нигде и никогда, ни зимой, ни летом, и что белым, в отличие от них, немилосердные морозы и вьюги нипочем»[143].

Однако весна показала, что похвальбе Кастера грош цена: едва погода улучшилась, тактическое преимущество перешло к индейцам. И хотя несколько общин арапахо в конце концов сдались, большинство южных шайеннов по-прежнему гуляли на воле, стараясь держаться как можно дальше от белых.

В одном из личных писем командующий Форт-Силлом полковник Бенджамин Грайерсон, недолюбливавший Шеридана, дал зимней кампании довольно мрачную оценку, назвав ее «громким пшиком», поскольку она унесла больше солдатских жизней, чем индейских (если не брать в расчет женщин и детей), и способствовала только одному – получению Шериданом третьей генеральской звезды. Но, хотя доля правды в язвительных словах Грайерсона была, Шеридан все же внес вклад в разрушение хрупкого племенного единства шайеннов.

По распоряжению Каменного Лба, в начале мая 1869 г. южные шайенны и Воины-Псы собрались обсудить свое будущее. Однако на этот раз вместо традиционных поисков согласия совет обернулся противостоянием Маленькой Накидки, прибывшего из агентства в Форт-Силле, и Высокого Быка, вождя Воинов-Псов. Выступая от имени мирной фракции, Маленькая Накидка, когда-то сам доблестный и почитаемый член сообщества Воинов-Псов, объявил Высокому Быку неслыханный ультиматум, на который не имел полномочий ни один вождь: либо Высокий Бык остается на Индейской территории, соблюдая правила жизни в резервации, либо уходит прочь. Ответ Воины-Псы дали невообразимый: они не просто покинут Индейскую территорию, они навсегда оставят свою любимую долину реки Репабликан.

Почему Воины-Псы предпочли уйти со своих земель без борьбы, неизвестно. Возможно, сочли, что сопротивляться наплыву переселенцев, стремительному продвижению железной дороги и внезапному росту боеспособности армии уже не получится, не разделив судьбу Черного Котла. В любом случае об уходе в резервации не могло быть и речи. Воины-Псы всегда были свободны, заявил Высокий Бык, и свободными останутся – или умрут, сражаясь. Они направятся в Блэк-Хилс и объединят силы с оглала. На этом судьбоносное собрание межплеменного совета было завершено. Двести Воинов-Псов с семьями откочевали на реку Репабликан, чтобы заняться весенней бизоньей охотой и, по свидетельству сведущего армейского офицера, «нанести последний большой удар», прежде чем отказаться от своей отчизны. Маленькая Накидка вернулся в резервацию. Каменный Лоб предпочел компромисс: он решил расположиться со своими двумя сотнями палаток на Техасском выступе и посмотреть, что произойдет с Высоким Быком и Маленькой Накидкой[144].

Ждать пришлось недолго. Едва добравшись до реки Репабликан, Воины-Псы столкнулись с 5-м кавалерийским полком майора Карра. Уязвленный зимней неудачей, Карр попытался начать с чистого листа в Департаменте Платт, поступив под командование скромного, но опытного полковника Кристофера Огара. 13 мая Карр атаковал селение Воинов-Псов на берегах Бивер-Крик и убил 25 индейских воинов, потеряв при этом трех солдат убитыми и четырех ранеными. Какое-то время он преследовал индейцев, бежавших в Небраску, пока те не рассеялись по равнинам и след их не затерялся[145].

Воины-Псы целый месяц отвечали набегами и кровавыми расправами. Огар снова направил на них Карра, приказав уничтожить в районе Репабликан всех Воинов-Псов, которые не пойдут на безоговорочную капитуляцию. Выполнять эту задачу под общим командованием Карра предстояло 5-му кавалерийскому полку и батальону пауни, которым командовал майор Фрэнк Норт. Главным проводником у них был речистый двадцатитрехлетний красавец – охотник на бизонов и армейский разведчик по имени Уильям Ф. Буффало Билл Коди. В течение месяца Воинам-Псам удавалось уходить от Карра, постоянно перенося свои лагеря и передвигаясь мелкими группами. 10 июля они встали на реке Саммит-Спрингс, неподалеку от Саут-Платт в Колорадо. Большинство хотело сразу же перебраться на земли лакота, но Высокий Бык решил, что вода еще слишком высока и надо повременить пару дней.

Это была роковая ошибка: на следующий день лагерь Воинов-Псов, поставленный в безлесной котловине, обнаружили Буффало Билл и разведчики-пауни. День был жаркий и дымный: все утро Воины-Псы жгли траву, уничтожая свои следы, а теперь бездельничали в палатках. В 5 км от их лагеря Карр собрал свои силы для удара. Пауни выпала честь возглавить атаку на своих злейших врагов. Двадцать минут спустя лагерь был взят. Пока пауни под боевой клич и свист стрел мчались галопом за убегавшими шайеннами, кавалерия рассыпалась между брошенными палатками. Лишенные возможности оказывать организованное сопротивление, Воины-Псы отбивались поодиночке и мелкими группами, пытаясь выиграть время, чтобы успели спастись женщины и дети. Над этим столпотворением разнесся голос Высокого Быка: «Все, кто может идти и не может убежать, – за мной!» С двумя из своих трех жен, маленькой дочерью и горсткой пожилых соплеменников Высокий Бык двинулся в ущелье, но перед этим застрелил двух белых пленниц. На бровке ущелья Высокий Бык убил своего коня, пригвоздил к земле «собачью веревку»[146], показывая, что с этого места он не сойдет и будет стоять насмерть. Там он и упал с простреленной головой, не отступив ни на шаг. Из всех шайеннов покинуть ущелье живыми удалось только старшей жене Высокого Быка и их дочери, которым посчастливилось сдаться самому Норту, прежде чем их настигли его разведчики-пауни.

Расправой на Саммит-Спрингс занимались в основном пауни, и убивали они безжалостно. Шайенны ничего другого и не ожидали. «Я не стану чернить пауни за то, что они убивали женщин и детей, ведь на памяти любого из нас шайенны и сиу точно так же истребляли всех до единого попадавших им руки пауни, будь то мужчина, женщина или ребенок, – свидетельствовал один из уцелевших Воинов-Псов. – Оба племени ненавидели друг друга смертельно, а диким сердцам ведома только война не на жизнь, а на смерть». Война на уничтожение, которую вели Шерман и Шеридан, была детским лепетом по сравнению с той, которую вели между собой индейцы.

На Саммит-Спрингс Карр одержал безоговорочную победу. В его рапорте говорилось о 52 убитых шайеннах (пол и возраст не указаны), неизвестном числе раненых и 17 пленных женщинах и детях. Ни один из его бойцов не погиб, а единственным ранением оказалась пустяковая царапина от стрелы. Карр сжег 86 палаток и захватил 450 коней. Уцелевшие члены общины Высокого Быка сумели добраться до лагерей лакота в Блэк-Хилс, но Воинам-Псам как военному обществу настал конец. За двадцать жутких минут на Саммит-Спрингс их мир рухнул. При всей своей свирепости Воины-Псы не стремились воевать с белыми. Высокий Бык не лгал, когда в 1867 г. заявил генералу Хэнкоку, что Воины-Псы хотят одного – спокойно жить на своей земле у реки Репабликан. И когда к их границам стала неумолимо подступать железная дорога «Юнион Пасифик», доставляя тысячи переселенцев и разгоняя бизонов, Воины-Псы попытались спасти свою отчизну и свой уклад единственным известным им способом – кровавыми набегами, которые заставили бы пришельцев убраться прочь. Мало кто из белых американцев понимал смысл поведения Воинов-Псов, и еще меньшее количество готово было простить им эти зверства. Точно так же и Воины-Псы не могли осмыслить те социально-экономические процессы, которые приводили белых на их территорию. Так или иначе, судьба распорядилась слишком жестоко, повелев уничтожить Воинов-Псов именно тогда, когда они уже прекратили бороться.

Майор Карр тоже, судя по всему, не догадывался, что Воинами-Псами двигали отчаяние и страх. В покинутом лагере он нашел письма от правительственных чиновников, свидетельствующие, как он съязвил в беседе с другим офицером, о «благородстве этих индейцев, которое, надо полагать, со времен написания изрядно измельчало». Одно из писем было от их прежнего индейского агента – справедливого Эдварда Уинкупа. В нем подчеркивалось, что Высокий Бык настроен миролюбиво и не склонен сражаться, «если белые не вынудят его к тому своей неосмотрительностью»[147].

Предостережение Уинкупа кануло в пустоту.

Глава 7

Кровавая мирная политика

С учетом сомнительных триумфов Кастера и безоговорочных побед Карра на реке Репабликан задачи, которые ставил Шеридан в кампании 1868–1869 гг., были выполнены: запад Канзаса и юг Небраски были очищены от враждебных индейцев, дороги стали безопаснее, участники канзасских набегов 1868 г. понесли наказание (а с ними и ни в чем не повинная мирная часть общины Черного Котла). Племена южных равнин усвоили, что зима им теперь не союзница и солдаты с поддержкой пауни и оседж – это враг опасный, тем более что от былого индейского щита остались одни осколки. Арапахо разорвали союз с безнадежно раздробленными южными шайеннами, Воины-Псы были уничтожены, а кайова и команчи пошли своим путем, получая в резервациях провизию, поставляемую правительством, и параллельно грабя Техас.

По иронии судьбы, победы Шеридана пришлись на тот период, когда федеральное правительство плохо понимало, что делать с поверженными племенами. Ни завершающий свой президентский срок Эндрю Джонсон, ни Конгресс, занятые проблемами Реконструкции Юга, не сумели выработать последовательную политику в отношении индейцев, «бросив все на произвол судьбы и на волю случая», как выразился генерал Шерман.

В образовавшемся вакууме неуклюже топтались армия, вашингтонские чиновники и конгрессмены. Армейское командование хотело вернуть Бюро по делам индейцев в состав военного ведомства (куда Бюро входило до учреждения Министерства внутренних дел), чтобы исключить столкновения межведомственных интересов, чем индейцы, конечно, пользовались. Один проницательный полковник сравнил армию со «строгим отцом, который тем не менее во всем уступает жене», Индейское бюро – с «балующей детей матерью», а индейцев – с «отбившимися от рук сорванцами», которые пользуются разногласиями между родителями. За передачу Индейского бюро военному ведомству выступали общественное мнение на Западе, Конгресс и все участники миротворческой комиссии, кроме уполномоченного по делам индейцев Натаниэля Тейлора. В декабре 1868 г. соответствующий билль был проведен через палату представителей[148].

Бюро по делам индейцев выразило громкий протест. Участник миротворческой комиссии Тейлор приравнял это решение к «развязыванию вечной войны» и предупредил, что под надзором военного ведомства индейцам грозят «болезни и разложение». Между тем Тейлору следовало подумать дважды, прежде чем заявлять о моральном превосходстве над армией: в Индейском бюро пышным цветом цвела коррупция. Среди прочих примеров получила огласку история о вожде, который так охарактеризовал своего агента генералу Шерману: «Наш агент большая человек. Когда он приходит, он приносит все в маленьком мешке, а когда уходит, ему нужны два парохода, чтобы погрузить все свои вещи». Сговариваясь со снабженцами и торговцами, агенты обманом выманивали у индейцев полученные по аннуитету товары и перепродавали их, прикрывая свои аферы поддельными квитанциями. Так что желающих защищать Индейское бюро нашлось немного. Публика и пресса осуждали махинации мошенников-агентов, продажных политиков и нечистоплотных чиновников, именуя их «индейской шайкой».

Поисками правды в мутной воде индейских дел занимались и гуманисты из восточных штатов со своими возвышенными представлениями о политике примирения с индейцами. Они протестовали против нарушения правительством обязательств по мирным договорам и требовали, чтобы Конгресс назначил честных агентов, способных покончить с хищениями на фронтире. Не так грозно, но не менее настойчиво бомбардировало петициями Конгресс Религиозное общество друзей (квакеры)[149].

Избрание президентом Улисса Гранта в ноябре 1868 г., казалось бы, играло на руку армии. На посту командующего генерала он поддерживал и защищал жесткий подход Шермана и Шеридана к индейской проблеме и негодовал на вмешательство гражданских. Но президент Грант уже не был генералом Грантом и неожиданно для армейской верхушки одобрил предложения реформаторов, в частности квакеров. Согласившись заменить жуликоватых агентов набожными, Грант поставил квакеров заведовать двумя самыми ответственными (и сложными) полевыми учреждениями Индейского бюро – Северным индейским суперинтендантством, в состав которого входили шесть агентств в Небраске, и Центральным суперинтендантством, охватывающим Канзас и «нецивилизованную» часть Индейской территории (т. е. агентства по делам южных шайеннов и южных арапахо, кайова и команчей). Передача этих суперинтендантств в руки Общества друзей известна как «квакерская политика Гранта». На должности управляющих остальными западными суперинтендантствами и агентствами Грант назначил честных и надежных армейских офицеров.

Кроме того, Грант, желая взять Индейское бюро под независимый надзор, убедил Конгресс учредить Совет уполномоченных по делам индейцев. Совету, состоявшему из богатых филантропов, были даны широкие полномочия, позволявшие держать под пристальным наблюдением деятельность Индейского бюро в Вашингтоне и на местах. Наконец, Грант совершил нечто еще более впечатляющее – назначил уполномоченным по индейским делам индейца.

Этим новым уполномоченным стал Илай Паркер, чистокровный сахем (вождь) ирокезов сенека из штата Нью-Йорк и инженер-строитель, во время Гражданской войны дослужившийся в штабе Гранта до бревета бригадного генерала. Паркер успел доказать свою порядочность. И хотя он, как и большинство, считал, что будущее индейцев состоит в их «окультуривании», можно было не сомневаться, что он постарается сделать этот процесс максимально безболезненным. В июне 1869 г. Паркер объяснил своим сотрудникам их обязанности при администрации Гранта: индейские агенты и стоящие над ними суперинтенданты должны собирать индейцев на подведомственных им территориях в постоянных резервациях, помогать им продвигаться к цивилизованной жизни и, самое главное, проявлять в обращении с ними терпение и мягкость. А теми индейцами, которые откажутся жить в резервациях, займутся военные и «в зависимости от обстоятельств решат, обращаться с ними как с друзьями или как с врагами».

Грант не видел гуманной альтернативы своей политике кнута и пряника, получившей в прессе название «мирной», и сопутствующей ей политике концентрации индейцев в резервациях подальше от белых, а также объединения мелких резерваций в крупные, на несколько племен, что означало грядущую потерю «собственных» угодий даже для тех племен, которым они были якобы гарантированы мирным договором.

Пусть мирная политика и не оправдала надежды генералов на решение проблемы исключительно военным путем, она все же отводила армии весомую и понятную роль в индейском вопросе. Шеридан, истолковав инструкции Паркера в свою пользу, проинструктировал командиров считать враждебными всех индейцев, встреченных вне резерваций[150].

Начало мирной политики казалось многообещающим, по крайней мере с точки зрения правительства. Никого, в том числе Илая Паркера, не заботило, что думают сами западные племена о планах властей посадить их на цепь и разрушить их культуру. Индейские агенты и армейские офицеры действовали относительно слаженно. Даже если осенью 1869 г. и случались порой стычки с индейцами, ни одна из них не переросла в открытую войну. Казалось, что вот-вот наступит общий мир. Казалось ровно до тех пор, пока все выверенные расчеты правительства не пошли прахом из-за выходки одного напившегося майора в Монтане.

На севере монтанской глуши обитали пиеганы – небольшое племя из конфедерации черноногих[151]. На их жизни мирная политика почти никак не отразилась. Все было размыто, смутно и зыбко. Ни четко очерченных границ резерваций, ни внятного разделения индейцев на дружественных и недружественных, почти никакого сотрудничества между армией и индейскими агентами. Не было согласия и между белыми. Переселенцы и старатели, наводнившие земли пиеганов, преувеличивали индейскую угрозу и хотели бы вообще избавиться от племени, а торговцы виски и оружием предпочли бы сохранить свою индейскую клиентуру. Сами пиеганы тоже не могли договориться между собой. Община вождя Тяжелого Бегуна выступала за мир, община Горного Вождя на словах готовилась к войне, а на деле ограничивалась конокрадством и местью за соплеменников, убитых белыми головорезами.

Армия не очень понимала, чем заниматься в такой ситуации. Командующий округом полковник Филипп Режи де Тробриан принадлежал к числу преувеличивающих индейскую угрозу и жаждал покарать Горного Вождя. Шерман и Шеридан на его предложения отвечали неопределенно: они опасались, что любой неверный шаг вызовет такую же бурю общественного негодования, как и Уошито. Шеридан приказал де Тробриану отказаться от упреждающих военных действий против Горного Вождя, если имеется хоть малейшая опасность потревожить при этом дружественных индейцев. А опасность была, и невыдуманная: общины Тяжелого Бегуна и Горного Вождя расположились бок о бок на реке Марайас, в полутора сотнях километров к юго-востоку от территории современного Национального парка Глейшер. Однако де Тробриан был уверен, что он со своими разведчиками сумеет вычислить и уничтожить лагерь Горного Вождя. Поверив ему на слово, Шеридан дал разрешение нанести удар и рекомендовал на роль командира, который возглавит атаку, майора Юджина Бейкера, отличившегося в Гражданскую войну и получившего бревет за «особое усердие в действиях против индейцев». Увы, с таким же усердием Бейкер прикладывался к бутылке.