1 ноября. Я отправился нынче в Сити, чтобы уладить кое-что со Стрэтфордом и заодно пообедать с ним, но оказалось, что он уже приглашен, и я в сердцах решил, что ни с кем другим из знакомых мне купцов обедать не стану, и потому отправился к своему типографу, у которого слегка перекусил и завершил с ним одну злокозненную затею. Очки и «Разные сочинения…» я получу завтра и тогда передам их Ли. Погожий день всегда побуждает меня пройтись пешком в Сити, если только удается выкроить время, потому что это прекрасный моцион, а моцион для меня полезнее всех пилюль. Голова моя с тех пор больше не давала себя знать, разве только по временам самую малость и то не пойму, чем именно; однако я чрезвычайно воздержан во всем, особенно теперь, когда лорд-казначей болеет, а министры чаще всего пребывают в Хэмптон-Корте и секретарь еще не обосновался в своем доме; обеды же с многими из моих старых знакомых мне ненавистны. Один малый был схвачен в тот момент, когда он выходил из дома, где размещается Ост-Индская компания, с деньгами и векселями на шестнадцать тысяч фунтов; ему удалось бы благополучно улизнуть, но его так мучила жажда, что он не выдержал и выбрался оттуда раньше, нежели следовало, вот тут-то его и схватили. Впрочем, какое до всего этого дело нашим МД? Я был бы не прочь, если бы эти денежки достались нам с вами, при условии, разумеется, что это никак не будет во вред Ост-Индской компании, ведь не зря, как вам известно, сказано — не позарься на чужое и прочее. В последние две недели погода у нас очень уж переменчивая; то погожий день, то дождливый; нынешний был очень славный, и я прогулялся четыре мили и хотел бы, чтобы МД сделали то же самое, слышите, ленивые замарашки.

2. Дождь лил сегодня весь день continuenclo [не переставая (итал.).], и я отправился в портшезе пообедать у миссис Ван, как имею обыкновение делать в дождливые дни, однако обратно я ухитрился добраться пешком. Я веду сейчас чрезвычайно уединенный образ жизни, очень редко делаю визиты, вижусь с очень немногими людьми и не читаю никаких газет. Сожалею, что отправил вам «Экзаминер», потому что типограф собирается издать его небольшим томом; судя по всему, автор слишком самолюбив, чтобы печатать его по подписке, хотя друзья предлагали ему это и уверяли, что он получил бы верных пятьсот фунтов. «Спектэйтор» тоже вскоре выйдет двумя отдельными изданиями — в больших томах и малых, из чего я заключаю, что они намерены распрощаться с ним[678]; да и то сказать, он уже несколько приелся публике, хотя отдельные номера весьма недурно написаны. У нас сейчас ровно никаких новостей, заслуживающих того, чтобы сообщить их в конце письма. У королевы был небольшой приступ подагры. Я предполагал, что у лорда-казначея то же самое, однако Рэдклиф сказал мне вчера, что у него был приступ ревматизма в колене и ступне; он, однако же, поправляется и надеюсь, что в самом непродолжительном времени станет выходить. Мне сказали, что министры намерены до открытия сессии парламента, которая начнется тринадцатого числа текущего месяца, произвести замещение нескольких должностей. Не по душе мне их политика, а, может, я просто ее не понимаю. К тому же, если лорд-казначей в ближайшие дни не поправится, то им придется объявить об этих назначениях как раз накануне сессии. Но ведь другого такого медлителя, как он, не сыщешь в целом мире.

3. Сегодня славный день, и я недурно прогулялся. Я набил карманы секретаря бумагами; он сегодня уехал на некоторое время в Хэмптон-Корт, где ему предстоит прочитать и одобрить их[679]. Для меня там нет подходящего помещения, и потому сам я не могу поехать; городок этот невелик, и жить там было бы для меня и накладно и неудобно. Лорд-казначей очень скверно провел последнюю ночь, его донимала мучительная боль в колене и ступне, но сегодня немного отпустило. — Так вот, я отправился навестить Прайора относительно одного дела, так вот, его не оказалось дома, так вот, сэр Эндрю Фаунтейн уговорил меня опять пообедать нынче у миссис Ван, и я рано возвратился домой, памятуя о том, что это письмо должно быть сегодня вечером отправлено и что я еще должен вдобавок ответить на письмо МД. О господи, да где же оно? Дайте-ка взглянуть; так, так, вот оно где. А вы, видно, без особой охоты так скоро взялись мне писать. Чума забери ее вексель. Эта особа хочет, чтобы я как-нибудь ухитрился получить по нему деньги, и я просто не знаю, как мне теперь быть. Я словно лукавый раб из евангельской притчи, который ответил своему господину: «Вот тебе твое — я хранил его, завернувши в платок».[680] Как же, как же, я уже наслышан о вашем новом мэре. А теперь я развлеку вас каламбуром: торговец рыбой задолжал как-то одному человеку две кроны, и вот он послал ему одного протухшего линя, да… десять шил и стал после этого уверять, что они будто бы в расчете — как это могло получиться, а? Ну-ка отгадайте, потому что я ни за что вам не скажу; ну, кто из вас отгадает? Так вот, возвращаясь к тому, что я уже говорил вам перед тем, какое мне собственно дело до того, кто у вас будет мэром? Думаю, что Форд может с уверенностью сказать[681] Форбсу[682], что я возвращусь в Ирландию либо накануне Рождества, либо вскоре после него. Весьма сожалею, что вы не досказали вашу историю насчет: «Дай бог, чтобы ты и вправду был Джон[683]», я никогда в жизни ее не слыхал и понятия не имею, о чем она. — Ах Стелла, ручаюсь, что когда вы это писали вы заглянули в свою Библию, чтобы найти получше выражение. Да, то, что вам рассказали, будто секретарь ставит меня в пример, совершеннейшая правда; «никогда об этом не слыхали» — что ж, оно и неудивительно, каким образом вы могли бы об этом услыхать? И разве возможно рассказать вам хотя бы сотую часть того, что у нас здесь происходит, когда мы собираемся все вместе? Секретарь держится со мной так же непринужденно, как бывало мистер Аддисон. Я частенько вспоминаю, как сэр Уильям Темпл тщеславился тем, что был некогда государственным секретарем. Я почитаю мистера Сент-Джона самым выдающимся молодым человеком из всех, каких я когда-либо знавал; ум, одаренность, красота, проницательность, образованность и превосходный вкус; он лучший оратор палаты общин, восхитительный собеседник, чрезвычайно любезный и с прекрасными манерами, щедр и презирает деньги. Единственный его недостаток заключается в том, что он имеет обыкновение жаловаться своим друзьям на чрезмерное бремя государственных дел, что несколько смахивает на притворство, и, кроме того, уж слишком он старается совместить в себе человека светского и любящего пожить в свое удовольствие с человеком дела. Насколько он правдив и прямодушен, судить не берусь. Будучи всего лишь тридцати двух лет от роду, он уже второй год как занимает пост государственного секретаря. Разве это не удивительно? Каковы его отношения с королевой и лордом-казначеем, я уже рассказывал вам раньше. Таков его портрет, и вам, я полагаю, будет небезынтересно прочесть эти строки. Я написал архиепископу Дублинскому и епископам Клойнскому[684] и Клогерскому одновременно еще пять недель тому назад из Виндзора; надеюсь, они получили мои письма; разузнайте, пожалуйста, получил ли мое письмо епископ Клогерский. — Шиш вашему врачу и всем его советам, мадам Дингли; разве только мне станет хуже, вот тогда я, возможно, его послушаюсь, а до тех пор я предпочитаю полагаться на умеренность и прогулки. А что касается ваших падающих листьев, то какое мне собственно дело до того, когда они начали падать? Мне от души жаль видеть, как они падают, но с какой стати я должен принимать лекарства только потому, что с деревьев начали падать листья? Уверяю вас, от этого они падать не перестанут. А если кто-то упал с лошади. Мне что ж, тоже лекарство принимать? — Мои рассуждения, возможно, выведут вас из себя, но поверьте, это поистине справедливый довод, опровергнуть который невозможно. — Я от всего сердца рад услышать, что бедняжка Стелла чувствует себя лучше. Не пренебрегайте верховой ездой и прогулками, патен своих не щадите[685], а пилюли все подальше отложите, истопчите башмаки и оставьте кларет. Ну как, отгадали вы мой каламбур насчет торговца рыбой? Не читайте дальше ни слова, пока не догадаетесь, в чем там соль. Вы говорите, что Стелла очень похорошела? И стала толстушкой? Я передал Ли целую кипу «Экзаминеров»; первые тринадцать номеров были сочинены разными людьми, причем одни — недурно, а другие — скверно, потом идут тридцать три номера подряд, написанные одним и тем же автором, что вместе составляет сорок шесть, после чего этот автор, уж кто бы он там ни был, перестал их сочинять, желая, видимо, сбить с толку отгадчиков, а последние шесть номеров сочинены одной женщиной[686]. Кроме того, я посылаю вам отчет о деле Гискара, написанный той же дамой, но все обстоятельства были сообщены ей Престо; потом «Ответ на „Письмо, адресованное лордам, касательно Грэга“», написанный Престо; его же «Поездка Прайора»; потом «Защита герцога Мальборо», полностью принадлежащая перу этой дамы; потом «Комментарии по поводу проповеди Гэйра» той же дамы, которой Престо только передал через типографа кое-какие соображения. Затем «Разные сочинения…», передник для Стеллы, фунт шоколада без сахара для Стеллы, потом славная терка для нюхательного табака из слоловой кости, которую миссис Сент-Джон просила передать Дингли, и большой жгут табаку, который ей следует припрятать и скромно отрезать от него по мере надобности небольшие порции и, наконец, четыре пары очков бог весть для кого. Таков перечень предметов, которые, я надеюсь, вы получите в целости и сохранности. О, право же, у меня с миссис Мэшем очень хорошие отношения; мы даже с ней обмениваемся письмами, но только деловыми; мне казалось, я уже говорил вам об этом раньше; простите, пожалуйста, в таком случае мою забывчивость: бедняга Престо тут ничего не может поделать. Деньги будут отправлены Дингли, как только Тук их получит. Ну вот, кажется, я на все ответил, и весь лист исписан; наконец-то я опять закончил письмо в положенный день недели[687], так что следующее я отправлю в этот же день ровно две недели спустя. — Ах вы проказницы, да ведь две кроны составляют десять шил-лин-гов, но вы такие глупенькие, что никогда бы не догадались. Прощайте и прочее и прочее.

Письмо XXXIV

Лондон, 3 ноября 1711.

[суббота]

Мое тридцать третье лежит передо мной только что оконченное, и я собираюсь запечатать его и отправить, а ежели вы желаете, чтобы я что-нибудь прибавил, то поторопитесь сказать мне об этом; вот, извольте-ка перечесть мою сегодняшнюю запись. Сейчас девять часов вечера, и я собираюсь часок-другой заняться делом.

4. Я ушел нынче из дома одного моего приятеля, к которому был зван, как раз в то время, когда стали подавать обед, под предлогом, будто я обещал обедать в другом месте, и все потому, что среди гостей оказались незнакомые мне люди. Оттуда я направился к сэру Мэтью Дадли, но и там меня ожидало то же самое неудобство; он, однако же, не позволил мне уйти, в противном случае я предпочел бы обедать дома, послав за куском баранины и кружкой пива, нежели с незнакомыми мне людьми, которые, как я убедился, ничуть не лучше ваших деканов, священников и викариев. Погода сегодня дрянная, слякотная. — Мне кажется, что теперь, когда я не должен отвечать ни на какие письма МД, мне вольнее пишется. Вот только я совершил оплошность, взяв слишком большой лист бумаги. Королева слегла в Хэмптон-Корте: у нее опять приступ подагры, которая редко теперь ее оставляет надолго; боюсь, что это может в несколько лет истощить ее силы. Я определенно убеждаюсь, что с тех пор, как министры болеют и находятся не в Лондоне и я вследствие этого не обедаю с ними, у меня меньше сводит большой палец на ноге. Впрочем, я вполне примирился бы с легкими приступами подагры, лишь бы голова была вполне здорова. — Прошу вас, юные леди, продолжайте гулять и с наступлением холодов, чтобы мороз хорошенько вас покусал. Мне пришло сейчас в голову, что с того самого времени, как вы впервые приехали в Ирландию, я только и делал, что постоянно убеждал вас гулять и читать. У здешних молодых людей такие прогулки входят в моду, и многие уже обзавелись для этой цели чрезвычайно прочными башмаками; этой моде поддались даже кое-кто из молодых лордов; если она удержится, это будет прекрасно. Я поссорился с леди Люси: она всячески меня поносит, и я больше к ней не ходок.

5. МД очень беспокоила меня прошлой ночью во сне: мне снилось, будто Стелла очутилась здесь, и я спросил ее, а где же Дингли, и она ответила, что оставила ее в Ирландии, потому что пробудет здесь недолго, и прочее в том же роде. — Мосье Поншартрен[688], государственный секретарь Франции, и мосье Фонтенель[689], секретарь тамошней королевской Академии (тот самый, что написал «Dialogues des morts» [Разговоры мертвых (франц.)] и пр.) обратились к лорду Пемброку с письмами, уведомляющими его о том, что с соизволения короля Академия избрала его своим членом на место одного из недавно скончавшихся. Но сей осмотрительный джентльмен вручил эти письма мне, с тем чтобы я показал их лорду Дартмуту и мистеру Сент-Джону, обоим нашим государственным секретарям, дабы они выяснили, не кроется ли в сих письмах какой-нибудь подвох, что я и выполню в среду, когда они возвратятся из Хэмптон-Корта. Письма эти составлены в очень изысканных выражениях и служат свидетельством высокого почтения к лорду Пемброку и признания его заслуг. Я слыхал, будто оба французских посла снова должны приехать сюда для переговоров о мире, но не видал никого из влиятельных особ, чтобы узнать, правда ли это. Обедал я с одной знакомой дамой, которая болеет, а посему это происходило у нее в спальне; я съел три селедки и цыпленка, которых заказал заранее. У нас появились каштаны и севильские апельсины; а у вас есть апельсины? Нынче была ужасно ветреная погода; тем не менее, как положено в этот день, по улицам провезли повозки с папой и дьяволом, и мясники выстроившись в ряд, шествовали с большими ножами: ведь сегодня, как вам известно, пятое ноября, папизм и порох.[690]

6. Я настолько привык писать на манер дневника, что, сдается мне, едва ли сумел бы теперь сочинить МД обычное длинное письмо. Ну, а что касается строк, которые я трачу, сообщая вам, где я обедал, то вы, я думаю, должны мне это позволить: ведь на целое письмо наберется не больше семи таких строк — по полстроки на обед. Сюда едет ваш Инголдсби; говорят будто он станет лордом. — До двух пополудни я безвыходно просидел у себя в комнате, и все из-за этого болтуна сэра Эндрю Фаунтейна: он должен был пойти со мной в Сити, но так и не явился, и если бы мне не удалось случайно подстрелить обед с неким мистером Мюррэем[691], то пришлось бы либо поститься, либо отправиться в таверну. — Вы почему-то никогда ни словом не обмолвитесь в своих письмах о тетушке Стоит; надеюсь, однако, что в эти зимние вечера мы будем иметь случай услышать о ней больше. — Так же ли много хохочет ваш ректор[692], как бывало прежде? Мы здесь считаем его никчемным малым. — Я все собираюсь как-нибудь на днях написать вашему декану, да только вот никак не выберу время и ума не приложу, о чем с ним говорить. Придется что-нибудь придумать. Поверите ли, если бы ДД не жили в Ирландии, я, говоря серьезно, не вспоминал бы о ней и двух раз в году. Ни в одном из тех домов, где я бываю, о ваших тамошних делах даже и речь не заходит.

7. Нынче я был в Сити по делу и зашел на минутку к типографу, да так у него и остался. День был восхитительнейший. Начало сессии парламента отложат, как я слыхал, на две недели, либо, как я полагаю, по причине подагры у королевы, либо по нездоровью лорда-казначея, либо же они намерены предпринять еще какие-то шаги для заключения мира. Днем я наведался к лорду-казначею и посидел немного с лордом Гарли, потому что отец его в это время спал. Книготорговец переиздал или, вернее сказать, переименовал «Проповедь» Тома Свифта[693], вышедшую в прошлом году, потому что в печатном объявлении он назвал ее «Проповедью» доктора Свифта; а какой-то приятель лорда Голвэя[694] напечатал по его указанию книжонку ценой в четыре шиллинга о его командовании в Испании в защиту милорда; я только что ее видел. Впрочем, какое вам дело до всяких книг, за исключением «Разных сочинений…» Престо. Ли обещал навестить меня, но пока еще не появлялся; надеюсь, что он должным образом позаботится о вещах, которые я с ним посылаю, и отыщет вашу честерскую посылку. Будь она трижды неладна, все ее содержимое, наверно, уже давно испортилось. Да не развалился ли и сам ящик? Вы что-то ничего не пишете о Раймонде: уж не собралась ли снова рожать его благоверная? Достроил ли он свой дом? Уплатил ли долги? И с толком ли распорядился остальными деньгами? Очень рад слышать, что бедняга Джо, возможно, получит свои двести фунтов. Судя по всему, Трим опять приведен теперь к рабской покорности, чему я весьма рад: его жители оказались такими же гнусными мошенниками, как и тамошние джентльмены. Однако мне уже пора спать, слышите, сударыни. Секретарь либо все еще находится вместе с моими бумагами в Хэмптон-Корте, либо возвратился только нынче вечером. Необходимость постоянно дожидаться их изводит меня.

8. Все нынешнее утро я провел у секретаря, а потом мы пообедали с Прайором, и после этого опять занимались делом до восьми вечера; мне придется кое-что изменить и кое-что вымарать, и вообще хлопот полон рот. Меня поэтому радует, что сессия парламента отложена. Я просидел у Прайора до одиннадцати, а секретарь расстался с нами в восемь. Когда откроется мирная конференция, Прайор, я полагаю, будет одним из ее участников. Лорд Эшбернхем сказал нынче в кофейне, будто вчера состоялось бракосочетание лорда Гарли[695] и дочери герцога Ньюкасла, очень богатой наследницы, и этот слух тотчас распространился по всему городу. Однако я видел лорда Гарли не далее как вчера днем, и он был в халате, а обедал он в Сити с Прайором и прочими, так что все это враки, хотя я надеюсь, что это все же произойдет; мне известно, об этом уже давно потихоньку сговаривались: дело в том, что невеста не получит и половины отцовского состояния, поскольку герцог назначил своим наследником сына лорда Пэлхема[696]; правда, вдовствующая герцогиня[697] опротестовала завещание и ведет сейчас тяжбу с лордом Пэлхемом. Но даже в самом худшем случае девушка будет иметь около десяти тысяч фунтов годового дохода для поддержания чести семьи; это как нельзя более кстати, ведь сам лорд-казначей никогда для себя не прибережет и пенса. Лорд Гарли весьма достойный молодой человек, а девушка, как говорят, хороша собой и рассудительна, разве только что рыжая.

9. Я хотел нынче прогуляться пешком в Сити, чтобы немного развлечься, но обманулся в своих надеждах; так всегда происходит в сей жизни. Мне не удалось также повидать лорда Дартмута, с которым я должен был обсудить одно дело. Как видите, дела и удовольствия равно обманули мои ожидания. Вы вольны идти к своему декану, а не застав его, отправиться к тетушке Стоит, или Уоллсам, или к Мэнли, и везде для вас припасены кларет и карты. Пообедал я наедине с приятелем, удовольствовавшись сельдью и цыпленком и запив их половиной фьяски скверного флорентийского. Если по утрам холодно, у меня топят теперь камин. Я раздобыл несколько кирпичей и как рачительный хозяин уложил их за каминной решеткой. Погода сейчас стоит хорошая. Патрик говорит, что мои ночные колпаки совсем износились, и я понятия не имею, как обзавестись новыми. Мне крайне необходима служанка; я беспомощен, как слон. — От архиепископа Дублинского пришло три пакета, которые обошлись мне в четыре шиллинга; все они касаются Хиггинса[698]: печатная дребедень и два длинных письма. Его люди забыли адресовать это Льюису и просто надписали «Доктору Свифту», не указывая ни Лондона, ни чего-либо еще. Удивляюсь, как они дошли: не иначе, как сам почтмейстер позаботился об их доставке. Я перечел весь этот вздор и очень утомился.

10. Что ж, если уж вам непременно надобно знать, то вскоре должно быть напечатано нечто чрезвычайно важное, вот только еще три или четыре высокопоставленных лица должны удостовериться, нет ли каких-либо ошибок в изложении фактов; но разослать это им и заполучить их исправления — дело настолько хлопотное, что я устал, как собака. Обедал я нынче у типографа и провел у него все послеобеденное время; до чего мне это надоело, мочи нет; но скоро, слава богу, конец. А вы как думали? Дочь лорда-казначея леди Даплин благополучно разрешилась сыном. У лорда-казначея снова был тяжелый приступ из-за камней в мочевом пузыре. Одно дело, когда мы располагаемся пожить в каменном карьере[699], что весьма полезно, и совсем другое дело, когда каменный карьер располагается в нас; в последнем случае человеку следует не оставить камня на камне. Болезнь лорда-казначея, подагра королевы и стремление как можно скорее заключить мир — вот причины, из-за которых заседания парламента отложены на две недели. У меня пока не было больше приступов головокружений. Я прекрасно прогулялся сегодня пешком в Сити и постарался извлечь из этой прогулки все, что она могла дать для моего здоровья. В парке я сейчас гулять не могу, потому что это прогулка ради прогулки и трата дорогого времени, так что я стараюсь сочетать гулянье с делом. Если бы МД гуляли хотя бы вполовину столько, сколько Престо! Будь я сейчас с вами, я бы заставил вас гулять и шел бы впереди или сзади, а вам пришлось бы принять надлежащий вид и подтянуться; Стелла от природы ходок отменный и держится твердо; я словно вижу, как уверенно она выступает и ловко перешагивает через канаву; Дингли тоже вполне бы справилась, если бы подколола свои юбки булавкой, но она очень уж растерялась и трусит, а тут еще Стелла начинает браниться и Дингли спотыкается и забрызгивает всю свою одежду грязью. По-прежнему ли у вас носят юбки на китовом усе?[700] Я их терпеть не могу; у нас здесь дама вполне может спрятать под ними любовника средних размеров. Тьфу, о чем это я все болтаю? Мне показалось, будто я беседую с МД лицом к лицу.

11. Говорил ли я вам, что этот старый осел Фроуд[701] продает свое поместье в Пепперхара? Он прячется где-то здесь в Лондоне, но где именно, никто не ведает. И кто бы вы думали устраивает ему все это? Мошенник Чайлд[702], сей увертливый сквайр из Фарнхема? Я надоумил фаворитку королевы миссис Мэшем купить его поместье, но это пока еще большая тайна. Леди Оглторп обещала мне разузнать подробности. Нынче я был у нее; она только неделю или две как приехала в Лондон. А завтра я попытаюсь выследить старого осла; он разорился в пух и прах и наверняка обретается теперь у какой-нибудь грязной шлюхи в одном из глухих переулков. У него два сына, которые принуждены будут голодать, но он никогда не дает им ни фартинга. Если миссис Мэшем купит его землю, я попрошу ее выхлопотать старому дуралею у королевы какую-нибудь пенсию, чтобы спасти его от неминуемой голодной смерти. — Чего ради вы вмешиваетесь в чужие дела? — спрашивает Стелла. — О, но мистер Мэшем и его жена очень просят меня посодействовать им; правда, я сам надоумил их совершить эту покупку. Обедал я нынче с сэром Мэтью Дадли, который, боюсь, скоро лишится своей должности.

12. Утро. Я собираюсь отыскать старика Фроуда и сделать кое-какие дела в Сити. Однако я еще не звал Патрика, чтобы спросить, хорошая ли нынче погода. Последние два дня перестало лить. Дождливая погода вредна моей башке и моей мошне. Патрик говорит, что очень ветрено и небо начинает хмуриться: плакали мои шиллинги. Как справедливо говорится в старой поговорке: покапает самую малость, а шиллингов, глядь, не осталось. Если туч на небе соберется густо, в кошелечке скоро станет пусто. Пусть это падет проклятием на головы моих врагов: туч на небе густо, а в кошелечке пусто. Ну-с, а теперь я встану и расположусь у камина; Патрик говорит, что камин уже затоплен, хотя сегодня я не должен бриться, да и погода не слишком холодная, так что это излишняя роскошь. Что сталось с Дилли? Полагаю, он теперь в Ирландии? Стелла как раз сейчас выставила белую ножку из-под одеяла и сунула ее в комнатную туфлю. — Передайте ей от меня поклон; скажите, что я уже приглашена к декану и хочу, чтобы она тоже пришла; или лучше, Дингли, напишите ей записку? Это утренний диалог Стеллы, или, вернее сказать, ее утренняя речь. — Доброго вам утра, сударыни, и позвольте мне тоже встать. Однако уверяю вас, миссис Уоллс не может сегодня обедать у декана; ведь как раз после обеда она должна побывать у миссис Проби, а оттуда вместе с Грэйси Спенсер пойти в лавки, чтобы купить ярд муслина и серебряную тесьму для нижней юбки. Еще раз доброго утра, сударыни. — Вечером. Обедал со Стрэтфордом в Сити, но дело, ради которого я с ним встречался, пока еще не удалось закончить. Видите ли, я решил приобрести акции Компании Южных морей на сумму в пятьсот фунтов, что обойдется мне только в триста восемьдесят фунтов наличными. Я воспользуюсь для этой цели присланным вами векселем миссис Уоллс на сто фунтов с тем, чтобы причитающиеся по этому векселю деньги выплатил Хокшоу, если же она будет недовольна, я одолжу сто фунтов у секретаря и уплачу ей сам. Три шиллинга истратил нынче на наемную карету. Я говорил с братом Фроуда и просил его разузнать самую низкую продажную цену поместья, чтобы сообщить ее миссис Мэшем.

13. Пообедал нынче вдвоем с приятелем, живущим по соседству. В прошлую субботу, возвратясь вечером домой, я обнаружил, что моя шлюха-хозяйка как раз перед моим приходом вымыла полы в моей комнате и спальне, а камин затопить не догадалась, и такую развела сырость, что мне пришлось лечь в постель. В воскресенье я все же расхворался, и теперь у меня сильная простуда. Я как пес накинулся на Патрика, хотя его тоже тогда не было дома, потому что терпеть не могу, когда моют полы; как будто нельзя сделать это утром, а потом затопить камин и оставить открытыми окна? И вот всю прошлую ночь я глаз не сомкнул, оттого что беспрерывно кашлял и отплевывался, и теперь все в доме простужены. Судите поэтому сами, что у нас тут творится; а засим я, пожалуй, лягу и попытаюсь заснуть.

14. Леди Маунтджой еще два дня тому назад звала меня к себе на обед, и посему я сегодня пообедал с ней, а вечером пошел проведать лорда-казначея. Оказалось, что чуть-чуть раньше там побывал Патрик: он приходил справиться, как милорд себя чувствует, и тот передал ему, что желает меня видеть. Когда я пришел, у милорда была как раз миссис Мэшем, а надобно заметить, что их никогда в таких случаях не беспокоят, и то обстоятельство, что она не слишком хороша собой, весьма в таких случаях кстати, поскольку они беседуют с глазу на глаз, решая судьбы нации. Я сидел тем временем с леди Оксфорд и, когда миссис Мэшем выходила, остановил ее, чтобы рассказать об успехах в моих хлопотах касательно поместья и прочем, а потом прошел к лорду-казначею; он чувствует себя превосходно и лишь когда встает или садится, испытывает некоторую ревматическую боль в бедре и слабость в ногах. Он показал мне небольшой листок бумаги, отправленный неизвестным лицом некоему мистеру Куку, который в свой черед переслал его милорду. На листке крупным разборчивым почерком было написано следующее:

«Хотя Г[иска]ра нож не довершил то дело,Страшись, сталь Ф[елтон]а его закончит смело».

и чуть пониже: «Сожги это, собака». Милорд нередко получает послания подобного рода. Он показал, мне как-то письмо, которое якобы представляло собой пророческое видение; в нем описывалась одежда, шпага и наружность человека, которому предназначено убить милорда. И он сказал мне, что как-то во время богослужения в Виндзорской часовне заметил человека, одежда которого очень походила на это описание. Ему нередко посылают письма с подписью: «Ваш покорнейший слуга Сатана» и прочее в таком же духе. Я расстался с ним в одиннадцатом часу, и мне еще необходимо кое-что сделать.

15. Узнав, что секретарь вчера приехал из Хэмптон-Корта, я нынче утром пошел к нему пораньше, но оказалось, что вечером того же дня он успел укатить, а, возвратясь домой, я застал от него письмо, в коем он извещал меня, что только что приехал в Лондон, но тотчас возвращается обратно в Хэмптон-Корт и снова будет в Лондоне лишь в субботу вечером. Чума его забери! он задерживает всю мою работу. Я попрошу позволения уехать отсюда, как только доведу это дело до конца, и надеюсь вскоре после Рождества увидеться с МД в Ирландии. — Я устал от двора, и мне недостает моих поездок в Ларакор: мне от них было больше пользы, нежели от всех министров вместе взятых за последние двадцать лет. Обедал нынче в Сити, но не сделал ничего из того, что собирался сделать. Леди Маунтджой сказала мне, что Дилли уже в Ирландии и что причиной его столь поспешного возвращения — архиепископ Дублинский. Два дня тому назад сессия парламента была отложена на две недели, и из-за этого, а также из-за отсутствия королевы, в Лондоне довольно уныло и пусто. Говорят, будто герцог Ормонд собирается привезти сюда из Ирландии всех, кто только пожелает. Зимой в Лондоне нет ничего хуже, нежели полчища ирландцев. Впрочем, я не бываю теперь ни в каких кофейнях и потому редко с ними встречаюсь. Это письмо будет отправлено в субботу, и тогда мы опять будем квиты. Я дал взаймы деньги и никак не могу получить их обратно, а посему принужден, в свою очередь, взять в долг.

16. Мой слуга сплоховал нынче утром и впустил визитера, несмотря на то, что ему велено было никого не пускать, и мне пришлось поэтому спешно препроводить в спальню моего подручного висельника и заставить его прохлаждаться там более часа. — Я продолжаю благополучно хворать со всеми обычными последствиями тяжелой простуды и полагаю, что это продлится не менее десяти дней. — Мне следовало пояснить вам, что в тех двух стихотворных строчках, присланных лорду-казначею, под буквами «Г….ра» подразумевается Гискар, но об этом догадаться нетрудно, а вот относительно «Ф…..а» мы разошлись во мнениях: я решил, что здесь подразумевается — «француза», ведь милорд ненавидит их, а они — его, то есть хотя нож Гискара не осуществил его умысла, нож француза еще может это довершить. Однако милорд считает, что здесь подразумевается имя Фелтона[703], заколовшего герцога Бакингема. — Сэр Эндрю Фаунтейн и я обедали нынче у миссис Ван, а потом по причине простуды я весь вечер бездельничал. Постойте-ка, юные дамы, а не наступило ли время, когда мне полагается получить от вас письмо? Сегодня ровно месяц, как я получил ваше № 22. Так и быть, подожду еще с неделю, но потом мое терпение истощится; а до тех пор можете играть в ломбер и тому подобное сколько вам заблагорассудится. Виги продолжают всячески поносить наш мир, но я надеюсь, что мы все же его получим им наперекор. А тут еще австрийский император вмешивается со всяким вздором и сулит нам чудеса, только бы мы продолжали войну; но уже слишком поздно; я надеюсь, что именно страх перед такой возможностью принудит французов быть поуступчивей и откровенней. Доброй ночи, сударыни, я намерен нынче рано лечь спать.

17. Утро. Это письмо будет вечером отправлено: я собственнолично отнесу его в почтовую контору. Мне только что доставили довольно пространное письмо от архиепископа Дублинского с отчетом об окончании сессии вашего парламента, какой бурей она завершилась; впрочем, пока сия буря достигнет здешних мест, она заметно утихнет. Признаться, я ничем тут не могу помочь и ни от кого этого не скрываю. Я не раз советовал распустить ваш парламент, хотя и не предполагал, что эти негодяи так расхрабрились; правда, храбры они не там, где надо, как трактирный буян, который рвется в драку из-за шлюхи, но улепетывает с поля боя. Судя по некоторым подробностям, рассказанным архиепископом, у него не слишком добрые отношения ни с правительством, ни с духовенством. — Поглядите, как удачно я исписал весь лист как раз за две недели. — Господь всемогущий, благослови и сохрани драгоценнейших малюток МД. — Ваш лорд-лейтенант, как я предполагаю, отбывает сейчас в Англию. Удивляюсь, почему епископ Клогерский ничего мне не пишет; известите меня хотя бы, получил ли он свои статуэтки и понравились ли они ему; я снова напишу ему, как только выберу время. Прощайте, драгоценнейшие МД, и любите Престо, который любит и будет любить МД бесконечно больше всего сущего на земле. — Поклон от меня миссис Стоит и Кэтрин. Я сижу в постели, но встану, чтобы запечатать письмо. Доброго вам утра, дорогие плутовки. Еще раз прощайте, драгоценнейшие МД, и прочее.

Письмо XXXV

Лондон, 17 ноября 1711.

[суббота]

Вечером я отнес свое последнее письмо в почтовую контору. Обедал с доктором Кокберном. Поскольку нынче день рождения королевы Елизаветы, у нас здесь черт знает что творилось. Я услыхал обо всем этом как раз после того, как запечатал утром мое письмо, и так вознегодовал, что даже не стал его открывать, чтобы рассказать вам о случившемся. Сделал сегодня визиты леди Оглторп и леди Уорсли, которая совсем недавно приехала на зиму в Лондон и собирается рожать, но вам собственно какая о том забота? В Лондоне испокон веку заведено, что подмастерья празднуют день рождения королевы Елизаветы и прочее, однако виги затеяли устроить в полночь многолюдное шествие и выложили тысячу фунтов, чтобы изготовить восковые фигуры, изображающие папу, дьявола, кардиналов, Сэчверела и прочих и пронести их по улицам с факелами, а после сжечь. Для этой цели были собраны пожертвования. Гарт, например, дал пять гиней; я имею в виду доктора Гарта, если вы когда-нибудь слыхали о таком. Но прошлой ночью по распоряжению секретаря все эти куклы были у них отобраны; вы, впрочем, вскоре об этом узнаете, потому что об этом уже болтают на всех перекрестках. У вигов были чрезвычайно дурацкие и злокозненные намерения; говорят даже, что они замышляли подстрекнуть чернь напасть на дома лорда-казначея и секретаря, а также другие бесчинства[704]. Во избежание этого было заблаговременно поднято на ноги городское ополчение и теперь, я думаю, все будет спокойно. Куклы теперь в канцелярии секретаря в Уайт-холле, и я собираюсь взглянуть на них, если выберу время.

18. Утром побывал у господина секретаря, который только что приехал из Хэмптон-Корта. Он сообщил мне еще кое-какие подробности насчет предполагавшегося сожжения папы. Затея эта стоила уйму денег, и если бы она удалась, то обошлась бы втрое дороже; в городе только и разговоров, что об этом, и уже появилось с полдюжины листков Граб-стрит. Мы с секретарем обедали у бригадира Бриттона, но я расстался с ними в шесть, поскольку уговорился, что приду пить пунш к сэру Эндрю Фаунтейну в обществе благонравных мужчин и дам. Там было не слишком весело, и к тому же я не люблю пунша из арака, мне больше по вкусу из коньяка. А что предпочитаете вы? Ну-с, что еще? Погода не стоит и двадцати пенсов. Да, послушайте, сударыни, отчего вы не играете в волан? Мне это уже сто раз приходило на ум. Верьте слову, Престо приедет к вам после Рождества и будет играть со Стеллой, пока не кончатся холода. Читаете ли вы «Спектэйтора»? Я, например, никогда — он никогда мне не попадается: ведь я не бываю ни в одной кофейне[705]. Говорят, будто многие номера весьма удачны; их собираются напечатать отдельными небольшими книжками, я привезу их с собой. Через неделю кончится, наконец, моя спешка, и, если Ли к тому времени еще не уедет, я пошлю вам тогда с ним то, что сейчас заканчиваю. Признаться, я понятия не имею, где он сейчас обретается; за все это время я ни разу его не видал, хотя он и обещал наведаться; пошлю к нему разузнать. В четверг королева окончательно переедет в город.

19. Утром был в канцелярии лорда Дартмута и послал вызвать его с заседания совета, чтобы переговорить об одном деле. Заодно я хотел разузнать у него еще кое-какие подробности суматохи, вызванной этой затеей с восковыми фигурами папы, сатаны и прочих. Но ему, видно, было недосуг, в противном случае он нашел бы время полюбоваться ими. Владельцы этих кукол настолько обнаглели, что намерены, как я слыхал, требовать возмещения убытков по суду. Меня уверяли, будто изображение сатаны постарались сделать как можно более похожим на лорда-казначея. Обедал я с приятелем на Сент-Джеймс-стрит. Говорят, будто лорд-казначей выходил нынче из дома; завтра я узнаю, как он себя после этого чувствует. В Англию возвратился герцог Мальборо; вчера он был у королевы в Хэмптон-Корте; постойте, кажется это было позавчера; нет-нет, все-таки вчера, потому что, помнится, господин секретарь собирался его повидать, когда я у него находился; не у герцога Мальборо, разумеется, а у секретаря, потому что герцог не настолько меня любит. Но мне-то что до этого? Я выиграл вечером семь шиллингов в пикет, а играю я раза два-три в году.

20. До чего мне надоели миссис Бартон и леди Бетти Джермейн со своей вигистской болтовней; право, никогда не слыхивал ничего подобного. Затею с сожжением папы они пытаются превратить в шутку; впрочем, министры и в самом деле подняли вокруг этого слишком много шума, если только у них не было действительных оснований опасаться каких-нибудь бесчинств. Я обедал у леди Бетти. Назначение Прайора чрезвычайным и полномочным послом на переговорах о заключении мира уже, как я слыхал, утверждено; вторым послом назначен лорд-хранитель королевской печати, которым, как вам известно, является теперь епископ Бристольский, а третьим — наш посол в Гааге лорд Страффорд. Невежественные девчонки, мне то и дело приходится сообщать вам, кто есть кто. Сегодня вечером я обменивался вымученными каламбурами с сэром Эндрю Фаунтейном и лордом Пемброком. А вы еще занимаетесь этим? — Да, с деканом и еще с Томом Ли. — Прайор большой мастак по этой части. Кстати, мне надобно нанести визит его превосходительству; полученное им назначение весьма почетно; оно и понятно: после того как его посылали во Францию, ему уже не могли дать что-нибудь меньшее. Лорд Страффорд дьявольски заносчив, и я не представляю, как он стерпит, что человек столь низкого происхождения, как Прайор, занимает равное с ним положение. А засим, я примусь за свои дела и пожелаю вам доброй ночи.

21. Нынче утром я был занят дома с моим типографом и отдал ему пятый лист, а потом пошел к нему в Сити, чтобы кое-что подправить, изменить и прочее, а заодно пообедал. Возвращался я уже в сумерках, и по дороге меня настиг дождь, а дома ожидало письмо от мистера Льюиса, да-с; разумеется, я открыл его, он пишет, что заключению мира уже ничто не грозит и прочее; да-с; но кроме того, внутри оказалось еще одно письмо, да-с; и вот я стал рассматривать это второе письмо снаружи, да-с; и от кого бы вы думали было это второе письмо? Что ж, так и быть, скажу вам: оно было от малюток МД № 23, 23, 23, 23. Вот и все, что я решил пока сказать, а ответа вам придется подождать. Так и быть, доставлю вам удовольствие и еще разочек в него загляну. Ишь, какой у вас, Стелла, почерк прекрасный, прямо-таки императорский, буква к букве; и всего лишь четыре ошибки в правописании. Не послать ли их вам? Весьма рад тому, что вы не обиделись на мои исправления. Да-с; однако я все же не стану сейчас отвечать на ваше письмо, слышите вы, дерзкие девчонки, то бишь сударыни; нет, нет, ни в коем случае. Ровно месяц и три дня со времени получения вашего предыдущего письма, и, следовательно, ровно пять недель; как видите, оно пришло как раз вовремя, потому что я уже начал было ворчать.

22. Утро. Тук только что принес мне деньги Дингли. В конце этого письма я выпишу вам вексель на такую же сумму. Полагалось уплатить полкроны за внесение письма стряпчего в реестр, однако я поклялся, что не допущу такой траты. А теперь я отважно промотаю ваши денежки. Доброго вам утра, дорогие сударыни. — Вечером. Обедал у сэра Томаса Ханмера; с нами обедала также его жена, герцогиня Грэфтон; у нее необычайной высоты прическа, на манер тех, что были в моде лет пятнадцать тому назад; из-за этой прически у нее вид полоумной; при всем том в ней все еще заметны следы замечательной красоты. Вечером я пошел повидать лорда Гарли и думал, что мне удастся посидеть и с лордом-казначеем, но он был занят с голландским послом[706] и прочей публикой такого же сорта, так что я решил не дожидаться. Одна из особенностей, отличающих мою здешнюю жизнь от дублинской, состоит в том, что всякий раз, возвращаясь домой, я ожидаю найти какое-нибудь адресованное мне письмо и редко когда ошибаюсь; причем, как правило, любое из них не стоит и фартинга, и чаще всего они меня только злят. Королева не переедет в Лондон раньше субботы. О назначении Прайора пока еще не объявляли, но теперь, когда министры в Хэмптон-Корте, я ни о чем не знаю; если же я сообщаю новости, полученные обычным путем, то это почти всегда вранье. Вы, возможно, сочтете мои слова кокетством, но в последние месяцы меня ничто так не раздражало, как люди, утверждающие, будто они со мной знакомы, хотя я и в глаза их не видал, и при этом дурно обо мне отзывающиеся; по крайней мере некоторые из них. Старая карга, шотландская графиня, о существовании которой я и не подозревал, сказала на днях герцогине Гамильтон[707], будто я частенько у нее бываю. А поскольку люди с весом никогда к ней не захаживают, вот и начинают сплетничать, будто ты не слишком разборчив в своих знакомствах. Не так давно три дамы злословили обо мне, уверяя, что коротко со мной знакомы, между тем о двух из них я впервые услышал, а третью встретил случайно раза два, бывая где-нибудь с визитом. Человек, один-единственный раз встретивший меня в кофейне, увидя при дворе, что я разговариваю с министром, непременно подойдет поздороваться, и мой собеседник, конечно же, спросит, каким образом я знаком с этим негодяем. Но довольно об этом: ведь для вас, сударыни, все это пустяки, так что на этой стороне листа я ничего больше не скажу и переверну его.

23. Мой типограф пригласил нынче меня и мистера Льюиса пообедать в таверне, чего я не делал и пяти раз со времени моего приезда в Англию. Я ни за что не стану называть ее Британией и вас о том прошу; ради бога, не называйте ее Британией. Не прошло и недели, а одна сторона этого листа уже исписана, а ведь мне еще предстоит ответить на письмо МД. Неужто придется исписать и третью страницу? Право же, так можно избаловать вас. Вчера вечером я видел Ли, который сообщил мне ужасные сведения относительно Стерна; тот, видимо, попал в сети какой-то шлюхи; он по уши в долгах и уже заложил кое-какие вещи. В следующий понедельник Ли собирается выехать в Ирландию, но думает, что Стерн едва ли с ним поедет, хотя именно из-за него Ли задержался здесь на три месяца дольше, нежели предполагал. Ли взял передник и другие вещи и обещал осведомиться в Честере относительно посылки, но я уже потерял на этот счет всякую надежду. Спокойной вам ночи, сударыни; я нынче поздно возвратился домой.

24. Сегодня я, наконец, закончил памфлет[708], стоивший мне столько времени и хлопот; он будет напечатан дня через три-четыре, когда начнется сессия парламента. Королева, надо полагать, уже возвратилась в Лондон, но я ничего не знаю, потому что весь день провел в Сити, заканчивая и выправляя памфлет у типографа. Возвратясь домой, я, как обычно, увидал на столе несколько писем и в том числе от вашей матушки, сообщающей, что вы желаете, чтобы ваши писания и портрет были отправлены мне, а уж я переслал их потом вам. Я тотчас ей ответил и обещал позаботиться о пересылке, как только все получу. Она находится сейчас в Фарнхеме. Переслать все это с Ли я, правда, уже не успею, да и, кроме того, хочу дождаться сначала ваших распоряжений, мадам Стелла. Я собираюсь в ближайшее время закончить свое письмо лорду-казначею касательно исправления нашего языка, но сперва должен дописать одну балладу[709]. А теперь садитесь-ка, сударыни, за карты, потому что наступил картежный сезон.

25. Нынче я пришел к секретарю пораньше, но, оказалось, что он уже ушел на утреннее богослужение с тем, чтобы заодно принять потом причастие; то же самое сделали еще несколько распутников, не из благочестия, разумеется, а по долгу службы, как того требует постановление парламента. Обедал я с леди Мери Дадли[710], а остальную часть дня провел довольно нелепо, разве только что побывал днем при дворе и сразу увидел с полсотни знакомых, которых давно не встречал: вот в чем преимущество посещения двора, и я склонен думать, что меня знают больше, чем любого из тех, кто там обычно бывает. Наша ссора с сэром Джонсом Уолтером продолжала все это время служить в городе источником развлечения, хотя мы с тех пор не перемолвились и словом, и он лишь поносит меня за глаза. Парламент опять будет отложен на восемь или десять дней, потому что виги в палате лордов слишком сильны; все другие причины лишь для отвода глаз, а дело заключается в этом. О новой отсрочке никто пока не знает, о ней объявят завтра.

26. Обедал нынче вместе с мистером Льюисом у его приятеля, где за столом неожиданно оказался один ирландский джентльмен, некий сэр Джон Сент-Леджер[711], подвизающийся здесь в качестве стряпчего, он, правда, сидел на другом конце стола, но вел себя настолько развязно, что мне пришлось его осадить и притом не однажды. Сегодня я видел, наконец, папу, сатану, кардиналов и прочие восковые фигуры, общим числом пятнадцать, из-за которых поднялся такой переполох. Я усадил одного подручного щелкопера за сочинение памфлета ценой в два пенни по поводу всей этой затеи. Мой большой памфлет начнут продавать завтра, а нынче вечером несколько его экземпляров были разосланы важным особам. Домвиль уже возвратился из своих странствий домой; надеюсь, с ним ничего не стряслось; мы с ним еще не успели повидаться; я намерен представить его всем влиятельным людям.

27. Домвиль пришел ко мне нынче утром; мы пообедали у Понтэка и весь день до шести вечера провели неразлучно. Насколько я могу судить, он джентльмен в полном смысле этого слова. Он высадил меня у дома лорда-казначея, с которым я пробыл около часа, пока голландский посол мосье Бюис не пришел к нему по делу. Лорд-казначей чувствует себя довольно сносно, хотя из-за ревматизма с трудом разгибает поясницу. Денька через два я приведу Домвиля к лорду Гарли. Я не припомню другого такого ненастного дождливого дня, как сегодня. Памфлет мой, наконец-то, вышел из печати; он лежал на столе у лорда-казначея, который осведомился у меня относительно эпиграфов[712], помещенных на титульном листе; один из них он подсказал мне сам. Я непременно пошлю вам этот памфлет, как только представится возможность.

28. Миссис Ван прислала мне сегодня приглашение на обед; поскольку там должны были также присутствовать некоторые из знакомых мне дам, я обедал у нее. Утром я нанес ответный визит Домвилю и отправился навестить миссис Мэшем, однако не застал ее дома. Моя хозяйка попросила меня съехать с квартиры, так как ее муж и сын возвращаются домой, но мне удалось снять другую квартиру неподалеку отсюда, тоже в Лестер-филдс. Нынче утром я представил мистера Домвиля мистеру Льюису и мистеру Прайору. Виги в одной своей газетенке обозвали Прайора и меня двумя Созиями[713]. Можете вы прочитать это слово: «Созиями»? Мой памфлет начинает вызывать разные толки, уже несколько человек спрашивали меня, видел ли я его, и советовали непременно его прочитать, потому что это нечто совершенно необычайное. Меня, конечно, заподозрят и появится несколько жалких ответов. Но предоставим его своей судьбе, как сказал Сэведж[714] в Фарнхеме в своей проповеди по поводу кончины сэра Уильяма Темпла. К слову сказать, Домвиль видел Сэведжа в Италии и говорит, что он хлыщ и едва ли не полоумный; он ходит в красном и носит желтые камзолы и в вербное воскресенье присутствовал на церемонии коленопреклонения перед папой, а это посерьезнее, нежели поцеловать его туфлю, и если слух об этом дойдет сюда, то, боюсь, ему не поздоровится. На ваше письмо отвечу уже на новой квартире, вот только у меня почти не осталось места и придется перейти на следующую страницу.

29. На новой квартире. Мой типограф пришел нынче утром сказать мне, что он должен без промедления напечатать второе издание и что лорд-казначей внес два-три небольших добавления. Им придется трудиться днем и ночью, чтобы поспешить выпустить его в субботу; тысяча экземпляров распродана за два дня. Нынче собралось, наконец, наше Общество; присутствовало девять человек; обед происходил у нашего брата Батхерста[715]; мы установили несколько правил и избрали трех новых членов: лорда Оррери, Джека Хилла (брата миссис Мэшем, того самого, что потерпел недавно неудачу во время экспедиции в Квебек) и некоего полковника Диснея. Для наших встреч мы сняли комнату в одном доме неподалеку от Сент-Джеймса. Я ушел пораньше, чтобы успеть внести исправления в памфлет и прочее и сейчас уже дома.

30. Нынче утром повез Домвиля к лорду Гарли и уладил кое-какие дела с лордом-казначеем, а после обеда провел несколько часов у типографа, внося добавления во второе издание; у него я и пообедал. Кругом только и разговоров, что о моем памфлете; он принесет необычайную пользу; в нем предаются огласке множество наиважнейших обстоятельств, доселе вовсе неизвестных. На ваше письмо отвечу завтра утром или, пожалуй, лучше прямо сейчас, хотя уже довольно-таки поздно. Ну что ж, в таком случае приступим. — Вы говорите, что заняты сейчас вашими парламентскими делами; вот уж чем я не буду заниматься, когда вернусь в Ирландию; да и то сказать, в ближайшие два года у вас ничего такого больше и не произойдет. Лорд Сэнтри[716] и прочее … да я уже сыт этим по горло. Очень рад слышать, что Дилли поправился; не благодарил ли он меня за то, что я показал ему двор и всех вельмож? Ведь он даже вооружился очками, чтобы получше разглядеть королеву и прочих. То, что сказал Дилли, истинная правда: я не возлагаю на моих друзей никаких надежд и возвращусь восвояси с тем же, с чем приехал; Ларакор нисколько меня не страшит, после заключения мира там будет даже лучше; а скорее всего мне дадут приход в Дублине. Стелла совершенно права: епископ Оссорийский глупейшее и добродушнейшее существо среди смертных, и проку от него не больше, чем от козла молока. — Так-с, насчет правописания я уже говорил раньше, вот только еще пишите впредь «по крайней мере», а не «по крайний мере». Чума забери вашего Ньюбери[717]! Чем я могу ему помочь? Я передам его дело тем членам парламента (это все же легче, чем пересылать женщинам посылку[718]), коих знаю, и это все, что я могу предпринять. Лорд-казначей с каждым днем все меньше хромает. Я молю господа сохранить бедную добрую миссис Стоит; это была бы для всех нас большая утрата; пожалуйста, передайте ей мой поклон и скажите, что я от всей души молюсь за нее. Мне жаль бедняжки миссис Мэнли, но сдается мне, для младенца было счастьем умереть, принимая в соображение, сколь мало он был бы потом обеспечен. Подумаешь, нет такого памфлета, в котором меня не поносили бы и притом за вещи, которых я никогда не писал. Джо, между прочим, мог бы и прислать мне благодарственное письмо за полученные им двести фунтов: я все-таки считаю, что он получил их только моими стараниями; а мне придется теперь поблагодарить герцога Ормонда, который, готов в том поклясться, скажет, что сделал это только ради меня. Какого же сорта были эти семь яблок? золотой пепин? У нас, точно так же, как и у вас, дождь льет ежедневно. 7 фунтов, 17 шиллингов и 8 пенсов — вот сколько, а не 18 шиллингов; он — старый путаник; я пересчитал их 18 раз. Восемь фунтов Хокшоу не в счет. Так вот, если эти деньги будут в целости и сохранности, то пусть остаются у них, пока они не надумают их вернуть; так что передайте Парвисолу, чтобы впредь до моих дальнейших распоряжений он их не требовал, потому что деньги миссис Уэсли я внес в банк, а с ней расплачусь деньгами Хокшоу. — Я хотел сказать, как вы, наверно, догадались, что восемь фунтов Хокшоу послужат прибавкой к деньгам МД; но при всем том будьте бережливыми хозяйками. Бернидж больше теперь ко мне не наведывается, да оно и неудивительно: ведь просить ему больше не о чем; впрочем, он, как я слыхал, был болен. — Чума забери это дело миссис Саут, я ничем не могу ей помочь, разве только что поддержать хлопоты какого-нибудь другого ходатая, обронив, если представится удобный случай, несколько благоприятных слов. Скажите Уоллсу, что я ни за кого больше перед лордом-казначеем не хлопочу и особенно в делах такого рода. И еще скажите ему, что я уже истощил все мое влияние, так что мне нечем больше воспользоваться. — Ну что ж, полагаю, я ответил на ваше письмо ясно и исчерпывающе. — Как видите, я перебрался на третью страницу моего письма, а это уже больше, нежели вам причитается, мои юные дамы. Письмо это завтра отсюда отчалит и это едва ли кого опечалит. Сами вы дурочки, а я — поэт; будь у меня только… и прочее… — Ну, кто теперь из нас глупый? Плутовки и проказницы вы эдакие, вздорные девчонки и болтушки. О господи, я, видно, совсем одурел: мне показалось будто я разговариваю с драгоценными малютками МД лицом к лицу. Так-с, ну вот что, ребятки, на сегодняшний вечер достаточно; а теперь развлекайтесь картишками со своими плутишками. Доброй вам ночи, дорогие очи, и прочее.

1 декабря. Вот что, сударыни, потрудитесь впредь проставлять число не только в начале своего письма, но и в конце, дабы я мог знать, когда вы его отправили. Ваше последнее письмо было от 3 ноября, а между тем я получил одновременно другие, написанные двумя неделями позднее. Всякий раз, когда вам понадобятся деньги, предупредите меня об этом за три недели и тогда вы наверняка своевременно получите ответ с векселем на имя Парвисола; прошу вас, поступайте так впредь, потому что голова моя и без того забита всякими делами, и мне не придется обременять память хотя бы этими заботами. Отчего же, я, помнится, привел вам несколько отрывков из письма — а[719], так что вы легко можете себе представить, сколь остроумно было все остальное, потому что там все одного помета, как говаривал добряк Пизли. Прошу вас, не пишите больше: «полложение», а «полажение». Тьфу, черт меня побери, если я сам теперь знаю, как надо писать! Ваше неправильное написание, мадам Стелла, совсем сбило меня с толку; пожалуй, я тоже написал неправильно. Дайте-ка взглянуть: «полложение, полажение, положение, паложение, положенее, паллажение…» Поверите ли, я уже и сам не знаю, где написано правильно; судя по всему, во втором случае. Похоже, я никогда в жизни не писал этого слова, хотя, право, должен же был когда-нибудь им воспользоваться. «Положение, полажение, паложение». — Тьфу, дьявольщина, я совсем зашел в тупик и решительно не в состоянии на чем-нибудь остановиться. Бога ради, спросите у Уоллса. Положение — вот так, я все же думаю, будет правильно. Да, это правильно. Я только что заглянул в свой памфлет с намерением убедить вас, что никогда прежде не употреблял это слово, и тотчас обнаружил его дважды в каких-нибудь десяти строках. Ох, теперь, наконец, я совершенно ясно вижу в чем тут загвоздка: в вашем написании слишком много «л», только и всего. Парламент теперь уже наверняка откроется в следующую пятницу. У вигов будет большое превосходство в палате лордов, и, тем не менее, так ничего и не предпринято, чтобы этого не допустить. Примерам такой беззаботности несть числа. Министров на сей счет предупреждали, но это не возымело никакого действия, а ведь лорды наверняка направят королеве адрес, выражающий недовольство попытками заключить мир. По городу ходят слухи, будто кое-кто из союзников начинает теперь выражать удовлетворение в связи с предстоящими переговорами о мире. Вот, собственно, и все известные мне новости. Королева чувствует себя довольно сносно. А теперь я попрощаюсь с бедными драгоценными МД до вечера, а тогда снова с ними немного побеседую.

Пятнадцать восковых фигур, которые я видел, не стоили, оказывается, и сорока фунтов, так что я малость приврал, сказав про тысячу. Граб-стрит уже откликнулась на это происшествие, напечатав подробнейшее его описание. Сатана вовсе не похож на лорда-казначея; все это просто шутовские маски, купленные в лавке. Боюсь, что Прайор все же не будет назначен полномочным послом[720].

Просмотрев одну из моих ежедневных записей, я обнаружил, что то и дело пропускаю слова, подчас и не догадаешься, что я имел в виду, если вы только не волшебницы. Впредь постараюсь быть более внимательным и стану всякий раз перечитывать написанное за день; не так уж много это займет времени.

Письмо XXXVI

Лондон, 1 декабря 1711.

[суббота]

Мое последнее письмо отнесено в почтовую контору нынче вечером. Я собирался пообедать с мистером Мэшемом и заглянул в кондитерскую Уайта, чтобы посмотреть, нет ли его там. В то время как я стоял в дверях, меня заметил лорд Уортон; я, конечно, тоже его увидел, но притворился, будто не замечаю, и уже хотел было уйти, однако он, пройдя через толпу посетителей, окликнул меня и поздоровался. Мило, не правда ли? Он, я полагаю, не прочь, чтобы каждое произнесенное им слово было веревкой, на которой бы меня повесили. Мэшем не обедал дома, а посему я поел с приятелем, живущим по соседству. Типограф не прислал мне второе издание, уж не знаю, по какой причине, ведь оно наверняка сегодня появилось. Быть может, памфлетом уже сыты по горло. Дома меня дожидалось на столе письмо от лорда Гарли, сообщавшего, что его отец просит меня внести две небольших поправки; этим я сейчас и займусь.

2. Утро. Посмотрите, как я оплошал: написал, что сегодня 37 число, а все из-за номера письма наверху страницы. Так-с, я дожидаюсь сейчас старого Фроуда, который обещал заглянуть нынче утром. Я уже одет, потому что собираюсь пойти потом в церковь. Кроме как по воскресеньям, Фроуд, видимо, не рискует выходить из дома[721]. Рано утром у меня был типограф, он пришел сказать, что второе издание было распродано вчера за пять часов, и к завтрашнему дню нужно подготовить третье; возможно, удастся продать еще половину такого же количества; в его типографии сейчас этим заняты, несмотря на воскресный день. Старый олух Фроуд, судя по всему, не явится, и я пропущу из-за него службу. — Доброго вам утра, сударыни. — Вечером. Был нынче при дворе. Королева пребывает в добром здравии и прошлась немного по залам. Обедал с секретарем и быстро разрешил с ним кое-какие дела. Он говорит, что голландский посол намерен выразить недовольство в связи с моим памфлетом, который вызвал здесь невообразимый шум. Он пришелся более чем кстати и вполне оправдывает труды, которых мне стоил. Думаю, что его напечатают и в Ирландии[722]. Одни приписывают его Прайору, другие — господину секретарю Сент-Джону, но я, разумеется, как всегда, первый, кому приписывают все. А теперь я лягу спать.

3. Я велел Патрику не впускать ко мне никаких незнакомых посетителей, а нынче какой-то малый все рвался переговорить со мной по поручению сэра Джорджа Преттимена[723]. Поскольку я никогда о таком не слыхал, то и не пожелал видеть его посыльного; в конце концов оказалось, что этот самый сэр Джордж продал свое поместье и теперь просто побирается. Смизерс, посыльный из Фарнхема, принес мне нынче утром письмо от вашей матушки с тремя вложенными в него бумагами, написанными рукой леди Джиффард: одна представляет собой расписку на 100 фунтов, которые принадлежат вам и хранятся у нее; я переслал эту расписку вам для передачи Меристону[724]; другая — удостоверяет, что причитающиеся ей от казны 100 фунтов принадлежат Стелле, и третья на гербовой бумаге на сумму в 300 фунтов. Думаю, что последние две лучше хранить в Англии в надежных руках до тех пор, пока не преставится леди Джиффард, и я постараюсь подыскать такого человека до моего отъезда отсюда. Я расспросил Смизерса относительно всех обитателей Фарнхема. Миссис Уайт[725] перестала модничать, она хромает, и у нее опухают ноги, а посему она почти не выходит из дома, а ее престарелый висельник-муж, как всегда, пребывает в добром здравии. Нынче утром я пошел к лорду-казначею справиться относительно изменений, которые он хотел бы внести в памфлет, однако сделать это можно будет только в четвертом издании, которое, как я полагаю, не замедлит появиться; типограф сказал мне нынче за обедом, что половина третьего издания уже разошлась. Оказывается, миссис Персивал[726] с дочерью последние три недели находились в Лондоне, но я услыхал об этом не далее как сегодня; миссис Уэсли тоже приехала в город, чтобы посоветоваться с доктором Рэдклифом. Виги вознамерились представить мой памфлет на обсуждение палаты лордов с тем, чтобы осудить его, так во всяком случае я слышал. Но типограф будет твердо стоять на своем и не назовет автора: он скажет, что получил памфлет с пенни-почтой. Поговаривают, будто палата лордов непременно затеет свару, ведь виги располагают там сейчас внушительным большинством, а наши министры на редкость беззаботны на этот счет. Я не упускал случая предостеречь их, и некоторые из них сознают грозящую им опасность, однако лорд-казначей слишком уж уверен в себе. Я, правда, думаю, что его удачливая судьба вывезет его из всех передряг, но по здравом рассуждении должен признать, что положение нынешнего кабинета крайне неустойчиво; они еще смогут удержаться, если добьются заключения мира, но не иначе.

4. Господин секретарь прислал нынче сказать, что желает пообедать со мной наедине, тем не менее за столом оказалось еще два человека, и мне так и не удалось обсудить с ним кое-какие дела. Утром я отправился вместе с молодым Харкуром, секретарем нашего Общества, снять комнату для наших еженедельных собраний, и что же вы думаете? — Хозяин запросил с нас по пять гиней в неделю только за то, что мы раз в неделю будем там обедать; не правда ли, куда как славно? Разумеется, мы с ним не сошлись в цене и в следующий четверг будем обедать у Харкура (он сын лорда-хранителя печати). Уже распродано более половины третьего издания и начинают сказываться последствия: так, например, голландский посол отказался обедать с доктором Дэвенантом, потому что того заподозрили в авторстве. В каждое издание памфлета я вношу некоторые изменения, и с тех пор, как его печатают, у меня больше хлопот, нежели когда я его писал. Его уже переслали в Ирландию и полагаю, что он будет там перепечатан.

5. Готовится уже четвертое издание, а это из ряда вон выходящий случай, тем более, что книга стоит недешево — двенадцать пенсов, и тории не покупают ее оптом, с тем чтобы раздавать потом даром, как это в обычае у вигов; памфлет раскупается исключительно по причине своих неоспоримых достоинств. Я подыскал одного подручного борзописца, который снова будет сочинять «Экзаминер», а мы с секретарем будем время от времени подсказывать ему то да се; однако нам бы хотелось противопоставить журнал изделиям Граб-стрит, чтобы иметь возможность соперничать с тамошними писаками. Обедал нынче у лорда-казначея в пять часов; семья уже пообедала; он не выпил ни капли кларета, опасаясь нового приступа ревматизма, от которого почти оправился, и хотя был, как всегда, чрезвычайно любезен, но мне все же показалось, что он несколько расстроен нынешним положением дел. Посол ганноверского курфюрста[727] вручил гневную ноту, направленную против мира и позаботился о ее опубликовании. Лорды-виги пускаются во все тяжкие, стараясь заручиться к пятнице большинством и, если им это удастся, намерены обратиться к королеве с адресом, направленным против мира. Лорд Ноттингем[728] — видный торий, известный вития, переметнулся на сторону вигов; они пьют сегодня за его здоровье, и лорд Уортон объявил, что «не кто иной, как Угрюмец (так его прозвали за выражение лица) спасет, наконец-то, Англию». Лорд-казначей намекнул, что было бы не худо, если бы появилась баллада на Ноттингема, и к завтрашнему утру я постараюсь ее накропать. Он показал мне печатный листок с оскорбительными и скверными стишками, направленными против него, под названием «Английский Катилина»[729] и заставил меня прочитать их всем присутствующим. Оказалось, что нынче день его рождения, о чем он не хотел нам говорить, однако лорд Гарли шепнул мне об этом.

6. Нынче утром сочинил балладу; она на две головы выше изделий Граб-стрит. Днем нанес визит миссис Мэшем, после чего отправился на обед нашего Общества. Бедняга лорд-хранитель печати ограничился кусочком баранины. Мы избрали еще двух членов; сегодня присутствовало одиннадцать человек — больше, чем когда бы то ни было. На той неделе я должен буду представить лорда Оррери. Прежде, чем мы разошлись, пришел типограф и принес мою балладу, при чтении она по меньшей мере раз двенадцать вызывала всеобщий хохот. Он собирается выпустить пятое издание памфлета книжкой небольшого размера в расчете на то, что она будет раскуплена и разослана нашим друзьям в провинцию. Появился ответ ценой в шесть пенсов, совершенно никчемный, но в числе прочих предполагаемых авторов памфлета в нем называют и меня. Завтрашнее заседание парламента решит нашу судьбу, и мы преисполнены надежд и опасений. По нашим расчетам мы обладаем в палате лордов большинством в десять голосов, и все-таки я заметил, что миссис Мэшем несколько обеспокоена, хотя она и уверяла меня, что королева преисполнена решимости. Герцог Мальборо в последние дни не виделся с королевой, чему миссис Мэшем чрезвычайно рада; по ее словам, он имеет обыкновение плести своим дружкам сотню небылиц, якобы услышанных им от королевы. Один день он ведет себя тише воды, ниже травы, а другой — начинает хорохориться. Говорят, что сегодня к полуночи в Лондон прибудет герцог Ормонд.

7. Поскольку на сегодня назначено было открытие парламента, на котором предстояло решить вопрос чрезвычайной важности, я нарочно пошел с доктором Фрейндом пообедать в Сити, чтобы ни с кем не встречаться, а нашего типографа мы послали понаблюдать, какая нам уготована участь. Отчет, который он нам принес, оказался самым неутешительным. Первым выступил граф Ноттингем, который обрушился на мирный договор, и предложил лордам внести в их адрес, обращенный к королеве, поправку, в которой они советовали бы ей не заключать мира без Испании, и после обсуждения вигам удалось-таки провести эту поправку большинством в шесть голосов. И все это случилось единственно из-за беззаботности лорда-казначея, который своевременно не потрудился собрать всех своих сторонников, хотя мы не раз его предупреждали. Ноттингем, без сомнения, был подкуплен. Но эта поправка пока еще принята только в комитете палаты лордов, и мы надеемся, что когда завтра о ней доложат всей палате, мы соберем большинство с помощью нескольких шотландских лордов, приехавших в Лондон. Тем не менее, для лорда-казначея эта чувствительный удар, который пагубно отразится на его репутации и может повлечь за собой его крушение. Я, правда, знаю обо всем этом только со слов типографа, присутствовавшего при обсуждении, а как это восприняли министры и каковы их надежды и опасения, сказать не могу до тех пор, пока не увижусь с ними. Завтра рано утром я буду у секретаря и тогда смогу рассказать вам больше, а также, если выберу время, напишу полный отчет епископу Клогерскому и архиепископу Дублинскому. Я ужасно пал духом. Мне не терпится узнать, как перенес удар лорд-казначей и что он намерен предпринять. На заседании парламента присутствовал и герцог Ормонд, приехавший в Лондон сегодня.

8. Рано утром я побывал у секретаря и говорил с ним о вчерашних событиях. Он выразил надежду, что когда обо всем этом доложат нынче палате лордов, те откажутся одобрить решение своего комитета, и дело таким образом кончится ничем, кроме разве некоторого ущерба для репутации лорда-казначея. Только я успел пообедать с доктором Кокберном, как пришел член парламента от Шотландии и сказал, что поправка, направленная против кабинета министров, все-таки прошла в палате лордов большинством почти два к одному. Я тотчас же отправился к миссис Мэшем; по дороге мне встретился доктор Арбетнот (любимый лекарь королевы), и мы пошли вместе. Миссис Мэшем только что вернулась от королевы, которой она прислуживала за обедом, и собиралась сама сесть за стол. Оказалось, она еще не слыхала о том, что дело обернулось против нас. Как выяснилось, лорд-казначей был настолько беззаботен, что в то время как этот вопрос обсуждался в палате лордов, он находился у королевы. Я тотчас же сказал миссис Мэшем, что либо она и лорд-казначей сговорились с королевой предать нас, либо же королева предала их обоих. Мое первое предположение она со всей решительностью отвергла, и я ей поверил, однако она сообщила мне кое-какие сведения, дающие основания заподозрить, что королева от нас отступилась. Так, вчера, например, когда королева уходила из палаты лордов, где она присутствовала во время прений, лорд-камергер герцог Шрусбери спросил ее, кому из них ее проводить — ему или обер-гофмейстеру графу Линдсею[730], на что она коротко ответила: «Ни тому, ни другому», — и подала руку герцогу Сомерсету, громче всех других ратовавшему в палате лордов за поправку, направленную против мира. Она привела еще несколько примеров в том же духе, убедивших меня, что королева вероломна или, по крайней мере, слишком уж колеблется. Мистер Мэшем просил нас задержаться, потому что к ним должен был зайти лорд-казначей, и мы решили задать ему жару за допущенную им беззаботность в обеспечении большинства. Он пришел, казалось, в таком же хорошем настроении как обычно, однако выражение его лица изобличало, как я заметил, явное смущение. Я стал над ним подшучивать и попросил его отдать мне свой жезл, он так и сделал, и тогда я сказал, что если бы он доверил его мне хотя бы на неделю, я бы все уладил наилучшим образом; он спросил: каким же именно? И я ответил, что немедленно отстранил бы лорда Мальборо, обеих его дочерей[731], герцога и герцогиню Сомерсет и лорда Чомли[732] от всех занимаемых ими должностей и что едва ли кто из его друзей со мной не согласится. Арбетнот спросил его: как могло случиться, что он не заручился поддержкой большинства? И единственное, что лорд-казначей нашелся ответить, было, что он бессилен, если люди лгут и нарушают клятву. Ответ довольно жалкий для министра ее величества. Он еще обмолвился словами из Писания, что «сердце царей неисследимо»[733]. Я сказал, что именно этого я и опасался и что это наихудшая новость из всех, какие он мог мне сообщить. Я заклинал его разузнать, на что мы можем теперь рассчитывать, и после некоторой заминки он попросил меня не беспокоиться, потому что все, мол, еще уладится. Мы всячески упрашивали его хоть немного перекусить, но он непременно хотел идти домой, потому что был уже седьмой час, и уговорил меня пойти с ним. У него дома мы застали его брата и господина секретаря. Он велел своему сыну составить список всех тех членов палаты общин, которые занимают какие-нибудь должности и тем не менее голосовали против кабинета министров, притом в таком тоне, как если бы всех их ожидало неминуемое смещение. Боюсь, однако, что ему не удастся это осуществить. Через час пришел лорд-хранитель печати, и они занялись делами, а посему я попрощался с ними и возвратился к миссис Мэшем, но у нее были гости, и я не захотел остаться. — Сегодняшняя запись получилась очень длинной, но ведь речь шла о дне, который может привести к большим переменам и повлечь за собой гибель Англии. Виги теперь ликуют, они предсказывали, как все произойдет, но мы думали, что это лишь пустое бахвальство. Более того, они заявляли, что парламент распустят еще до Рождества и, возможно, что так оно и будет. И все это козни пр[оклят]ой герцогини Сомерсет. Я предупреждал их об этом еще девять месяцев тому назад и с тех пор повторял по меньшей мере раз сто, да и секретарь всегда опасался этого. Я сказал нынче лорду-казначею, что у меня по сравнению с ним хотя бы то преимущество, что ему отрубят голову, а меня повесят, и потому я унесу свое тело в могилу в целости и сохранности.

9. Утром был у господина секретаря; мы оба с ним того мнения, что королева вероломна. Я рассказал ему обо всем, что слышал, и он подтвердил это другими примерами. Потом я пошел к моему другу Льюису, который посылал за мной. Он ни о чем другом не говорит, кроме как о намерении укрыться в своем поместье в Уэльсе. Он дал мне основания предположить, что между королевой и вигами существовал сговор. Лорд, Сомерс, как он слыхал, будет назначен казначеем, а что касается герцогини Сомерсет, то, по его мнению, прежде чем удастся ее удалить, она добьется роспуска парламента и созыва нового, вигистского, что вполне возможно сделать, взяв проведение выборов в свои руки. Положение сейчас критическое, и ближайший день или два окажутся решающими. Я попросил Льюиса заручиться обещанием лорда-казначея, что как только тот убедится, что перемены неизбежны, он тотчас отправит меня куда-нибудь за границу в качестве секретаря при посольстве, где я мог бы оставаться до тех пор, пока новый кабинет министров не сочтет необходимым меня отозвать, а тогда я месяцев на пять или шесть скажусь больным, пока вся эта буря не уляжется. Надеюсь, он мне в этом не откажет, ведь мне едва ли стоит полагаться на милосердие моих врагов, пока их гнев не остыл. Обедал с секретарем; он притворяется веселым, и, судя по всему, уповает на то, что все еще уладится. После обеда я отвел его в сторонку и, напомнив о всех услугах, которые я им оказывал и за которые не просил никакого вознаграждения, полагая, что, по крайней мере, могу рассчитывать на безопасность, обратился к нему с той же просьбой: послать меня за границу до наступления перемен. Обняв меня, он поклялся, что позаботится обо мне, как о самом себе, и просил не терять присутствия духа, потому что в ближайшие два дня мудрость лорда-казначея проявится больше, нежели когда бы то ни было; он-де умышленно не противодействовал событиям, а тем временем принял меры, чтобы обратить потом все к своей выгоде. Я ответил: «Дай-то бог!», хотя ничему теперь не верю; насколько я могу судить, игра проиграна. Вскоре я узнаю больше, и мои письма явятся, во всяком случае, достоверной историей, показывающей вам шаг за шагом эти перемены.

10. Утром был у Льюиса, который высказал предположение, что они позволят парламенту заседать до тех пор, пока он не выделит необходимых денег, а весной распустят его и разделаются с нынешним кабинетом, Он передал лорду-казначею мою просьбу, и милорд настоятельно просил его заверить меня, что все будет хорошо и мне нечего опасаться. Пообедал я в Сити с приятелем. Палата общин явилась нынче к королеве, чтобы вручить ей свой адрес, и все лорды, которые стояли за договор о мире, пришли вместе с ними, дабы выказать тем свою добрую волю. У меня имеются теперь новые доказательства вероломности королевы, и это постепенно становится известно всем.

11. Между двумя и тремя я пошел повидать миссис Мэшем; в то время, как я дожидался, когда она выйдет из спальни, где она примеряла юбку, к ней пришел лорд-казначей и, увидя меня, стал надо мной посмеиваться. «Чем знаться с таким малым, как Льюис, — сказал он, — вам бы следовало лучше водиться со мной. У меня, по крайней мере, не цыплячья душа и сердце не как у мышонка». Потом он прошел к миссис Мэшем, а когда уходил, то попросил ее позволить мне пойти к нему на обед. Он полюбопытствовал, не боюсь ли я появляться на людях в его обществе? Я ответил, что никогда в жизни не придавал цены должности лорда-казначея и потому всегда буду питать равное почтение, будь то к мистеру Гарли или к лорду Оксфорду. Мне показалось, что он говорил довольно хладнокровно, как если бы рассчитывал, что все случившееся послужит ему только на пользу. Я не удержался и намекнул, что он и сам не был уверен в королеве и что эти подлые заморыши — лорды никогда бы не осмелились голосовать против кабинета министров, если бы Сомерсет не заверил их, что тем самым они угодят королеве. Он согласился со мной, что это действительно дело рук Сомерсета. Я просидел у него до шести, после чего к нему пришел голландский посол де Бюис, и я откланялся. Прайор тоже остался после обеда и посидел немного с нами; я заметил, что он, как и все они, пал духом, хотя каждый старается не подавать вида.

12. В Лондон приехал Форд, я виделся с ним вчера вечером, и хотя рассказал ему о положении дел, он, тем не менее, не только этим не обескуражен, но, напротив того, настроен весьма бодро. Нынешние перемены столь живо напоминают недавнее прошлое, что я диву даюсь, как люди этого не замечают. Секретарь посылал вчера за мной с приглашением на обед, но меня не было дома: возможно, он хотел мне что-нибудь сообщить. Сейчас утро, и я пишу в постели. Я собираюсь пойти к герцогу Ормонду, которого еще не видал. Доброго вам утра, сударыни. — Вечером. Утром повидал герцога Ормонда; с обычной своей учтивостью он задал мне два-три вопроса, но все они относились к Ирландии, в конце концов я заметил ему, что с того времени, как мы последний раз виделись, ирландские дела меня не занимали. Тогда он шепнул, что я, как он надеется, сумел за это время оказать кое-какие добрые услуги; я ответил, что если бы каждый сделал хотя бы вполовину столько, сколько я, мы не очутились бы сейчас в таком положении, после чего мы отошли в сторонку и обсудили события этих дней. Я рассказал ему, как все произошло, и посоветовал, что следует предпринять. Потом я прошел к герцогине и посидел с ней около часа, а потом еще столько же с леди Оглторп, которая так дьявольски хитра, что могла бы еще, я полагаю, найти какой-нибудь выход, если бы только ее совета послушались. Обедал я с приятелем при дворе.

13. Утром был у секретаря; у него прямо-таки какая-то потребность делать вид, что все устроится наилучшим образом. «Поверите ли вы в это, — сказал он, — если увидите, что все эти людишки отстранены?» Я сказал: «Да, если увижу, что отстранены герцог и герцогиня Сомерсет». И он поклялся, что, если это не произойдет, то он уйдет со своего поста. Наше Общество обедало сегодня у сэра Уильяма Уиндхема, присутствовало тринадцать человек, и были представлены лорд Оррери и еще два новых члена. В семь я с ними попрощался. Забыл упомянуть вам, что типограф сказал мне вчера, будто лорд главный судья[734], тот самый, что руководил судебным процессом против Сэчверела, посылал вчера за издателем Морфью: он предъявил ему несколько листков и памфлетов, в том числе мое «Поведение союзников», всячески грозил, допытывался, кто автор, и обязал его во время следующей сессии явиться в суд. Он, без сомнения, никогда не отважился бы на такую дерзость, если бы не предвидел того, что должно произойти при дворе.

14. Утром ко мне явился лорд Шелберн, чтобы осведомиться о положении дел, и попросил меня ответить на все его возражения против заключения мирного договора, что не заняло много времени, так как он почти не давал мне рта раскрыть. Он вполне здравомыслящий человек, но спорит всегда с такой горячностью, что рано или поздно доведет себя до чахотки. Он пожелал, чтобы я непременно его принимал, когда бы ему ни вздумалось ко мне прийти, и я обещал, хотя делать этого, по правде говоря, не собираюсь. Ли и Стерн выедут в Ирландию в следующий понедельник и прибудут к вам, я полагаю, намного раньше этого письма. — Нынче вечером я пил отличное вино в довольно-таки гнусной компании; по крайней мере, о некоторых из присутствующих вполне можно так сказать. Меня туда затащили, однако впредь я буду осмотрительней. Уже поздний час и прочее.

15. Утро. Говорят будто сегодня на рассмотрение палаты лордов представлен «Билль касательно временного принятия англиканства», но мне пока ничего об этом неизвестно. Сейчас я закончу это письмо и собственной персоной отнесу его в почтовую контору. Это будет очень достопамятное письмо и, возможно, несколько лет спустя мне захочется его перечесть. В нем запечатлены первые шаги на пути к падению прекрасного кабинета министров, потому что я смотрю на них, как на людей конченых, и одному богу ведомо, каковы будут последствия. — А теперь я попрощаюсь с моими драгоценными МД, потому что ко мне должны прийти и, кроме того, днем необходимо побывать в канцелярии лорда Дартмута. Прощайте, драгоценные МД, я желаю вам веселого Рождества; надеюсь, что к тому времени вы уже получите это письмо. Любите Престо, который любит МД в тысячу раз больше чего бы то ни было на свете. Еще раз прощайте, драгоценные МД и прочее.

Письмо XXXVII

Лондон, 15 декабря 1711.

[суббота]

Я сам отнес нынче вечером свое письмо. Днем побывал в канцелярии секретаря, у мистера Льюиса, чтобы узнать, как обстоят дела. Там мне встретился Прайор. который сказал, что потерял всякую надежду и что, по его мнению, весь кабинет уйдет на следующей неделе в отставку. Льюис, правда, считает, что кабинет продержится до весны, то есть до окончания сессии парламента, но оба они в полном отчаянии. Я зашел также повидать миссис Мэшем, она приглашала меня на обед, но поскольку я уже уговорился обедать с Льюисом, то явился к ним в четыре. Мэшем подошел и шепнул мне, что, как ему доподлинно известно из надежного источника, все уладится, и оба они показались мне весьма радужно настроенными. Они собирались в оперу, но просили меня непременно прийти к ужину. Я так и сделал и, придя к десяти, застал там лорда-казначея, который ушел только в первом часу и был веселее, чем когда бы то ни было за все эти десять дней. Миссис Мэшем сказала мне, что несколько дней тому назад он совсем было отчаялся, да и от меня это не ускользнуло. Арбетнот не теряет надежд, он считает, что королева не отступилась от нас, а только лишь была напугана и не знала, на что решиться. Но я все же не могу с ним согласиться, потому ли, что мои доводы основательнее, или же опасения более велики. Я решил, в случае, если они вскоре уйдут в отставку или будут смещены, удалиться на несколько месяцев и уже облюбовал себе одно место, но при этом изыщу какой-нибудь способ, чтобы получать известия от МД и иметь возможность писать им. Как бы то ни было, я уберусь отсюда при первых же признаках начинающейся смуты: ведь мне припишут все и даже то, чего я никогда в глаза не видал.

16. Набрался сегодня храбрости и отправился ко двору, приняв чрезвычайно бодрый вид. Там была невообразимая толчея, и каждая партия по выражению лиц пыталась определить настроение противника. Я старался не замечать попыток лорда Галифакса раскланяться со мной, пока он не вынудил меня к этому, однако мы с ним не разговаривали. Мне пришлось отвесить не менее восьмидесяти поклонов, из коих не менее двадцати пришлось на долю вигов. Герцог Сомерсет уехал в Петуорт, и герцогиня, как я слыхал, будто бы последовала за ним, чему я был бы весьма рад. Поговаривают также, что принц Евгений, которого здесь ожидали несколько дней тому назад, не приедет[735]. По замыслу вигов принца должны были встречать сорок тысяч конных. Несколько дней тому назад лорд-казначей рассказал мне о своей беседе с резидентом императора — этим самодовольным хлыщом Гофманом[736] относительно приезда принца Евгения, из чего мне стало ясно, что милорд охотно воспрепятствовал бы этому, будь его власть; мы все были бы рады, если бы визит принца Евгения не состоялся, и сочли бы это немалой для себя удачей. Сэр Эндрю Фаунтейн, Форд и я обедали сегодня у пригласившей нас миссис Ван.

17. Я забыл, какое сегодня число и принужден был трижды его исправлять. Обедал нынче с мистером Мэшемом и его женой, которые меня пригласили; ожидали еще лорда-казначея, но он почему-то не пришел. Они принимали у себя голландского посла Бюиса, который довольно сносно говорит по-английски; он вел себя дьявольски изворотливо и плел всякие небылицы, но никто из нас не поверил ни единому его слову. Мы все еще остаемся в неопределенном положении, и, на мой взгляд, надеяться нам особенно не на что. Как выяснилось, герцогиня Сомерсет вовсе не уехала в Петуорт, уехал только ее супруг, а это небольшой убыток. Похоже, королева в самом деле намерена сменить кабинет министров, но только, возможно, отложит это до окончания сессии, и, думаю, для них было бы лучше самим подать в отставку, если только она не станет действовать в открытую, ведь в таком случае им не пришлось бы отвечать за исход мирных переговоров, если это дело окажется в других руках и, паче чаяния, окончится неудачей. Но говорят, будто лорд-хранитель королевской печати уезжает на этой неделе в Гаагу, так что заключение мира все же мало-помалу подвигается вперед.

18. Сегодня с утра до вечера, не переставая, лил дождь; мне пришлось истратить три шиллинга на наемную карету. Необычайно дождливая в этом году погода. Пообедал в Сити и был у типографа, который выпустил пятое издание «Поведения союзников», на этот раз книжкой небольшого размера ценой в шесть пенсов и притом в количестве, равном трем первым изданиям вместе взятым, так как им предстоит быть во множестве разосланными в провинцию, для чего знатные особы заказывают себе сотни экземпляров. Две недели тому назад памфлет был отправлен в Ирландию и, полагаю, что у вас его тоже напечатают. Сторонники ториев, как среди лордов, так и в палате общин, черпают из него свои доводы, и все сходятся на том, что еще не было памфлета, который оказал бы столь большое влияние и заставил столь многих людей переменить свои взгляды. Надеюсь, что к тому времени, когда придет срок отправить это письмо, я получу что-нибудь от малюток МД: ведь будет уже месяц и два дня с тех пор, как я получил от вас последнее письмо; но я готов накинуть еще девять дней на всякие непредвиденные обстоятельства. Никак не избавлюсь от последствий простуды, хотя заболел еще месяц тому назад; впрочем, быть может, это уже новая? Весь нынешний вечер строчил письма до полного изнеможения; кроме того, я задумал издать еще одну небольшую вещицу[737], которую надеюсь закончить на этой неделе, после чего отправлю ее типографу переписанной неизвестным ему почерком. Вышла речь лорда Ноттингема[738], поделка в духе Граб-стрит, а он не придумал ничего лучшего, как пожаловаться в палате лордов, и те вынесли решение арестовать типографа. Я слыхал при дворе, что Уолпол[739] (один из самых влиятельных вигов) заявил, будто это я и мой нелепый клуб сочинили сию речь на одном из наших сборищ, и что я должен за это поплатиться. Он у меня еще убедится, что солгал, я дам ему понять, что я о нем думаю, но только не собственноручно, а кому-нибудь поручу. Если произойдет смена кабинета, он станет государственным секретарем, а ведь совсем недавно в парламенте было видвинуто против него обвинение в том, что в бытность свою военным министром он брал взятки. Среди вигов он один из главных говорунов.

19. Ненастная, наводящая уныние погода. Я наведался в канцелярию секретаря, и Льюис уговорил меня пообедать с ним, хотя я собирался обедать с лордом-казначеем. На этой неделе мне ни разу не удалось повидать секретаря. Между тем положение нисколько не улучшилось. Лорд Дартмут в отчаянии и считает, что необходимо подавать в отставку; Льюис придерживается того же мнения, и только один лорд-казначей неизменно твердит: «Ничего, ничего, все образуется». Домой я возвратился рано с намерением довершить одну начатую вещицу, но почувствовал, что душа ни к чему не лежит, нет настроения и что я охотнее почитал бы первую подвернувшуюся под руку книжонку. Я только что послал типографу листок ценой в пенни, чтобы немного насолить кое-кому. Патрик отправился на похороны одного ирландца, который был слугой доктора Кинга[740]; он умер от чахотки — вполне подходящая смерть для лакея этого нищего умирающего от голода остряка. Ирландские слуги почитают непременной обязанностью присутствовать на похоронах соотечественника.

20. Нынче утром опять был у секретаря; судя по всему, нас ожидает томительная кончина, но толком я ничего не знаю, да и они сами тоже. Обедал нынче, как вы знаете, с нашим Обществом, и этот подлый секретарь настоял на том, чтобы в следующий раз за обедом непременно председательствовал я, так что через неделю в этот же день мне придется угощать их в таверне «Под соломенной крышей»[741], где мы обедали и сегодня; это обойдется мне в пять или шесть фунтов; правда, секретарь обещает снабдить меня вином. Возвратясь домой, я обнаружил письмо от епископа Клогерского.

21. Впервые в жизни меня угораздило простудиться вторично, в то время как я не успел еще оправиться от прежней простуды; это началось вчера и сопровождается всеми полагающимися в таких случаях последствиями: течет из глаз и носа и прочее; чувствую себя сейчас преотвратительно и даже не могу сказать, где я эту простуду подхватил. Сэр Эндрю Фаунтейн и я были приглашены сегодня на обед к миссис Ван. — Утром виделся с герцогом Ормондом; ни он, ни я не видим при нынешнем положении вещей ничего хоть сколько-нибудь обнадеживающего. Если герцогиня Сомерсет не будет отстранена, нас ожидает неминуемое падение, но никто не верит, что королева когда-либо расстанется с ней. Я уговаривался с герцогом относительно дня, когда господин секретарь и я могли бы с ним отобедать, и он назначил следующий вторник и, только придя домой, вспомнил, что это как раз придется на Рождество. Навестил сегодня леди —[742], только что оправившуюся после родов; до чего же уродливое зрелище предстало моим очам: бледная, безжизненная, старая и желтая, а все потому, что не нарумянена. Меня чуть не стошнило. Впрочем, вскоре она снова начнет румяниться и снова станет красавицей.

22. Я почувствовал сильнейшую боль в пояснице и поначалу приписал это выпитому мной шампанскому, но потом понял, что это следствие новой простуды. Сегодня был славный морозный день, и я решил прогуляться пешком в Сити. В одиннадцать я зашел повидать лорда-казначея. Он показал мне письмо от одного видного пастора из пресвитериан[743]; тот жалуется, что друзья предали их, утвердив «Билль о временном принятии англиканства», и мистер Гарли показал мне также свой ответ, который друзья все же отговорили его отправлять, хотя он весьма удачен. Он пребывает в отличном расположении духа, однако не выражает никаких надежд, да и не питает их. От него я отправился в Сити, где и пообедал.

23. Утро. Я уже было оделся, чтобы пойти в церковь, но навестивший меня приятель посоветовал мне лучше сегодня не выходить, так что я посижу нынче дома и обойдусь одним хлебом, если смогу раздобыть. На дворе сейчас лютый мороз, и выпавший вчера снег так и не растаял; взгляните сами, вон он лежит на крышах пристроек и навесах. Лорды приняли вчера два или три решения касательно мирного договора[744] и Ганноверской династии, притом крайне злобного характера, чтобы досадить кабинету министров; их очередное заседание состоится двумя неделями раньше, нежели палаты общин, и поговаривают, будто они готовят несколько сокрушительных обращений. Доброго вам утра, сударыни. Я посижу дома, а когда улягусь в постель, сообщу, как себя чувствую. — Весь день просидел дома и съел только немного бульона и булочку. Успел сочинить сегодня «Пророчество», которое собираюсь напечатать, и еще несколько виршей.

24. Ездил нынче в Сити в наемной карете и там пообедал. Моя простуда не проходит. Вот уже три или четыре дня стоит свирепый мороз. «Пророчество» напечатали и после Рождества пустят в продажу; мне оно нравится до чрезвычайности, не знаю только, как оно будет воспринято. На таком расстоянии вам ни за что не уразуметь его смысла без особых пояснений. Все, конечно, тотчас догадаются, что это написано мной, потому что оно сделано отчасти в той же манере, что и «Мерлин»[745], напечатанный в «Разных сочинениях…» Лорд-хранитель королевской печати отбыл сегодня в Голландию; что ж, ему предстоит довольно-таки прохладное путешествие. По случаю Рождества я подарил нынче Патрику полкроны с условием, что он будет пристойно себя вести, и, что же вы думаете, — в полночь он заявился вдребезги пьяный, после чего я твердо решил не давать ему впредь ни единого пенса. Какой лютый мороз!

25. Желаю МД веселого Рождества и еще много таких же праздников в грядущем; что до меня, то я провожу его довольно-таки безрадостно. Пойти нынче в церковь я не решился, потому что не совсем здоров, а на дворе сильнейший снегопад и стужа. Днем я отправился к миссис Ван, которая еще раньше пригласила меня сегодня отобедать. У них я узнал о кончине бедной миссис Лонг, которая преставилась в прошлую субботу в Линне в графстве Норфолк в четыре часа утра; она промучилась только четыре часа. Мы предполагаем, что это произошло вследствие астмы, от которой она страдала, как и от водянки, о чем писала мне в своем последнем письме, отправленном около пяти недель тому назад; однако она верила тогда, что уже поправилась. Ни одна смерть не опечалила меня так сильно, как эта. Бедняжка уехала в Линн два года тому назад, чтобы сократить расходы и выплатить долги. В своем последнем письме она выражала надежду, что к Рождеству избавится от своих затруднений; она сдержала свое слово, хотя имела в виду совсем другое. Она была наделена всеми достоинствами и не имела ни одного недостатка, кроме разве того, что по беспечности слишком уж пренебрегала своими делами. Ее бабка, женщина весьма преклонного возраста, отказала ей две тысячи фунтов, с помощью которых она и намеревалась выплатить долги, с тем чтобы жить потом на сто фунтов ежегодной ренты, в придачу к доходам от Ньюберг-хауза, составляющим шестьдесят фунтов. Но поскольку старая карга и не думает умирать, ей пришлось уехать в провинцию, ведь согласно завещанию эти две тысячи фунтов должны были ей достаться только после смерти старухи, а ее братец, сэр Джеймс Лонг, это бесчувственное животное, не пожелал ссудить ей такую сумму, хотя она могла бы тогда расплатиться с долгами, осталась бы жить в Лондоне и не умерла бы так быстро; тоска, я убежден, ускорила ее кончину. Я распорядился о том, чтобы в газете «Пост-бой» поместили сообщение[746] о ее смерти и несколько приличествующих случаю слов о ней самой, — это все, чем я мог почтить ее память, хотя даже и этому препятствовало одно соображение: ее братец, конечно, предпочел бы, чтобы ее кончина осталась в тайне, дабы избавить себя от расходов, связанных с необходимостью перевезти сюда тело покойной для погребения или хотя бы надеть траурное платье. Простите мне все, что я написал здесь, ради несчастного создания, к которому я питал столь сильную привязанность.

26. Утром пошел к господину секретарю, который пригласил меня к себе на обед, а днем наведался к миссис Мэшем; она уговаривала меня воздержаться от опубликования «Пророчества» из опасения, как бы королева не разгневалась за нападки на герцогиню Сомерсет; поэтому я послал записку типографу с просьбой приостановить работу[747]. Однако стихи были уже напечатаны и даже кое-кому розданы, только что не пущены в продажу. Я застал у нее лорда-казначея, он провел перед тем два часа у королевы, и миссис Мэшем преисполнена надежд, что дела опять примут благоприятный оборот. Вечером еще раз зашел к ним и поужинал с мистером Мэшемом и лордом-казначеем. Мы просидели до часу ночи, так что теперь уже очень поздно и прочее.

27. Нынче я угощал обедом наше Общество в таверне «Под соломенной крышей»; правда, брату Батхерсту пришлось послать за вином, его в этой таверне не подают. Типограф не получил моей записки и принес каждому из присутствовавших по дюжине экземпляров «Пророчества»; я велел ему никому больше не давать. Вещица получилась отменная, и все от нее просто без ума. У нас по-прежнему стоят свирепые морозы. Миссис Мэшем пригласила меня прийти к ним вечером играть в карты, но наше Общество засиделось до девяти часов. Однако я ужинал у ее сестры, миссис Хилл, и к ней пришли потом миссис Мэшем и лорд-казначей, и мы просидели до полуночи. В следующую среду соберется палата лордов, и лорд-казначей пытается обеспечить к этому дню большинство; если ему это не удастся, виги пойдут на все, лишь бы добиться осуждения договора о мире. Одному господу известно, что нас ожидает. — Стоит лютый мороз, впрочем, я вам это уже говорил. Мы стараемся теперь изо всех сил, вот только будет ли от этого какой прок. Возвратясь домой поздно ночью, я, представьте себе, обнаружил письмо от МД № 24, 24, 24, 24. Ну как, теперь, я надеюсь, вы запомните номер? И еще письмо от Джо, переполненное изъявлениями благодарности. Передайте ему, пожалуйста, что письмо я получил и рад его успеху, а сам ему не пишу, дабы не подвергать его лишним расходам. Недавно я получил также письмо от мистера Уорбертона, в связи с чем прошу кого-нибудь из вас переписать то, что я сейчас скажу, и при первой возможности переслать это ему. Напишите дословно следующее: Доктор получил письмо мистера Уорбертона и желал бы, чтобы тот уведомил доктора, действительно ли событие, о коем он упоминает, должно вскоре произойти, и что доктор окажет тогда всемерное содействие. — И пожалуйста, уведомьте их обоих, мадам, что я поступаю так только из желания избавить себя от излишних хлопот, а их от оплаты почтовых расходов. — Ну что ж, полагаю, что для человека, возвратившегося домой в полночь от лорда-казначея и миссис Мэшем, этого предостаточно. Я мог бы привести вам десять тысяч примеров в доказательство того, что наша политика безумна и ничтожные обстоятельства движут великими событиями. Но пусть отдохнет моя удрученная голова.

28. Вместе со своим братом Батхерстом я навестил нынче утром герцога Ормонда; мы дали его светлости некоторые основания полагать, что он будет допущен в наше Общество, и условились, что в следующее воскресенье господин секретарь, я и Батхерст с ним пообедаем. Хотя герцог и не питает особых надежд, он не жалеет сейчас усилий, чтобы успеть до следующей среды переманить кое-кого из лордов на нашу сторону. Я уже собрался было уходить, когда меня задержала герцогиня; она крайне встревожена нынешним положением и винит меня в том, что я не воспользовался своим влиянием на лорда-казначея, дабы как-то поправить дело, а я, в свой черед, виню ее. Днем она встретила меня на улице и пригласила пообедать с ней, что я и сделал, после чего мы около часа беседовали в ее кабинете. Ежели в среду мы потерпим неудачу, то это, на мой взгляд, произойдет вследствие какой-то необъяснимой небрежности. Поговаривают о том, что в палату будут введены восемь новых лордов из старших сыновей некоторых пэров, но с этим поразительно медлят. Нынче у герцога Ормонда я застал судью Кута, он жаждет прийти ко мне, чтобы оправдаться передо мной[748].

29. Утро. Это письмо будет нынче отправлено. А ответ на ваше, я имею в виду 24, я отложу до следующего своего письма, которое, как обычно, начну сегодня вечером. Лорд Шелберн прислал сказать, что ожидает меня к обеду, но я уже зван вместе с Льюисом к Нэду Саутуэлу. Сыновья лорда Нортхемптона и лорда Эйлсбери назначены пэрами, но этого нам недостаточно. С той же почтой я отправлю письмо вашему декану. Я уже давно не писал архиепископу. Все, кто приезжает из Ирландии, жалуются на него и бранят меня за то, что я за него заступаюсь. Прошу вас, мадам Дингли, сообщите мне, сколько Престо получил за этот год и причитается ли ему что-нибудь за прошедший, потому что я не в состоянии теперь просматривать ваши предыдущие письма. Что же касается моего отчета о деньгах, полученных из казначейства для Дингли, то я приведу его на оборотной стороне листа. Прощайте, мои родные драгоценнейшие МД, и любите Престо, и да хранит всегда господь драгоценнейших МД и прочее, и прочее. Я желаю вам еще много счастливых рождественских и новогодних праздников.

Я написал декану, что на-днях получил от вас письмо, а до того от вас вообще долго ничего не было.

Отчет для Дингли

Получено от мистера Тука — 6 ф. 17 ш. 6 п.

Удержано за внесение письма стряпчего в реестр — 0 ф. 2 ш. 6 п.

Еще три полукроны, удержанные уже не знаю почему и для какой цели — 0 ф. 7 ш. 6 п.

За перевод денег в Ирландию — 0 ф. 10 ш. 0 п.

Уплачено за наемную карету — 0 ф. 2 ш. 6 п.

Итого, ровно — 8 ф. 0 ш. 0 п.[749]

Вот и все ваши деньги, и мы с вами в расчете, потому что ничего сверх этих восьми ирландских фунтов я платить вам не стану, так что будьте любезны довольствоваться этим.

Напоминает счета церковного старосты, не правда ли?

В субботу вечером. Я распечатал письмо и умудрился при этом его разорвать, но лишь потому, что спешил сообщить вам, что все мы теперь вне опасности: чтобы обеспечить большинство, королева назначила не больше и не меньше как двенадцать новых лордов; девять из них удостоены этого титула впервые, а остальные — старшие сыновья пэров. Мало того: она сместила герцога Сомерсета. Наконец-то королева очнулась! и лорд-казначей тоже! Единственное мое желание теперь — увидеть, как будет изгнана герцогиня. Впрочем, мы сумеем ее обойти. Все мы чрезвычайно счастливы. Можете меня поздравить, слышите, сударыни! Я написал это в кофейне. Трое из новых лордов[750] принадлежат к нашему Обществу.

Письмо XXXVIII

Лондон, 29 декабря 1711.

[суббота]

Отправил свое письмо нынче вечером, после обеда у Нэда Саутуэла, где пил очень славное ирландское вино, и все мы от души радовались столь счастливому повороту событий. Наконец-то, королеву убедили позаботиться о своих интересах и безопасности; если б она поступила иначе, то неминуемо навлекла бы немало бед и на себя, и на королевство. В числе новых лордов значится и Мэшем, но это пока величайшая тайна; говорят, он еще и сам об этом не знает: королева хочет, чтобы это было для него сюрпризом. Господин секретарь тоже станет лордом, но только к концу сессии, поскольку для пользы дела ему лучше пока быть в палате общин. Надобно, конечно, признать, что одновременное возведение в пэры стольких лиц, — случай из ряда вон выходящий, вызванный печальной необходимостью, однако королева сама навлекла на себя эту необходимость своим достойным удивления непостоянством и нерешительностью. Трое из них, как я уже говорил вам, принадлежат к нашему Обществу.

30. Оказывается, я ввел вчера декана и вас в заблуждение, потому что герцог Сомерсет все еще не смещен. Побывал нынче при дворе, заранее решив, что буду с вигами отменно любезен, но видел там лишь очень немногих из них. Находясь в королевской опочивальне, я перемолвился несколькими словами с лордом Рочестером; он подошел потом к леди Берлингтон[751], и она осведомилась у него, с кем это он разговаривал, а потом шепталась обо мне с леди Сандерленд. Я попросил лорда Рочестера передать леди Сандерленд, что она, боюсь, любит меня меньше, нежели я ее, однако он не выполнил моей просьбы. Герцогиня Шрусбери, подойдя ко мне, раскрыла веер, дабы присутствующие не могли за нами наблюдать, и мы поздравили друг друга по случаю произошедших перемен, но вместе с тем и вздохнули при мысли, что семейство Сомерсет все еще не отстранено. Секретарь, наш брат Батхерст, сын герцога Виндзора и я обедали нынче с герцогом Ормондом. Батхерст и Виндзор[752] числятся в списке новых лордов. Нынче при дворе я попросил брата лорда Рэднора передать его милости, что в шесть я приду к нему; я так и сделал и три часа кряду спорил с ним, пытаясь переманить на нашу сторону. Я так настойчиво его убеждал, что надеюсь, он станет сговорчивей; при всем том он отъявленный негодяй, и хотя я уверял его, что решился переговорить с ним единственно из любви к нему, но это была ложь, и я нисколько бы не опечалился, если бы его в один прекрасный день вздернули; что поделаешь, сейчас каждый добытый голос значит для нас очень много. Герцог Мальборо тоже был нынче при дворе, но едва ли хоть одна живая душа обратила на него внимание. Уже распространился слух о том, что Мэшем станет лордом. При дворе решительно ничего нельзя сохранить в тайне. Среда будет поистине достопамятным днем, и вы узнаете тогда о дальнейшем.

31. Со вчерашнего дня у нас неожиданно потеплело, и стало очень сыро, тем не менее, я прогулялся пешком в Сити, где пообедал и уладил дела с типографом. Мне удалось добиться назначения доктора Кинга редактором «Газеты», это даст ему двести фунтов ежегодного дохода. Патенты наших новых лордов уже утверждены; и все же не могу сказать, чтобы меры, на которые решился двор, были мне по душе, коль скоро мы могли бы принять какие-нибудь другие. Впрочем, я вам это уже говорил. Мне сказали, что герцог Мальборо смещен со всех своих постов[753]. Завтра я буду знать об этом, когда пойду с доктором Кингом на обед к господину секретарю. — Это сильное лекарство, и да ниспошлет господь пациенту силы перенесть его. Приверженцы прошлого кабинета министров в полном отчаянии.

1 января. Желаю моим драгоценным малюткам МД многих счастливых новогодних праздников; да, да, обеим, Дингли и Стелле, ну, и Престо, конечно, тоже — много счастливых новогодних праздников. Обедал с господином секретарем. Герцог Мальборо в самом деле отстранен от всех своих должностей; командование гвардейским пехотным полком передано герцогу Ормонду, а к кому перешли другие должности — не знаю. Если у кабинета министров нет твердой уверенности, что мир будет заключен, то такой шаг меня, признаться, удивляет, и я не могу его одобрить с легким сердцем. Королева и лорд-казначей люто ненавидят герцога, и своим падением он обязан именно этому больше, нежели любым своим промахам; разве только еще, что он слишком уж стакнулся с кликой вигов; однако никаких подробностей я пока не знаю. Как бы там ни было, за границей нас наверняка за это осудят. Сказать по чести, я не нахожу у него ни единого достоинства, кроме таланта полководца, хотя и в этом, как мне доводилось слышать, некоторые опытные военачальники ему отказывают. Но пока он был командующим, нам, во всяком случае, всегда сопутствовал успех на поле брани. Репутация на войне — великое дело и, боюсь, французы уверены, что армия, которой он командует, непобедима, да и наши солдаты думают точно так же, поэтому, кто знает, не подстрекнет ли такой шаг Францию на какие-нибудь козни против нас. Мне досадно видеть, как к делам государственным примешивают личную неприязнь.

2. На сегодня было назначено заседание палаты лордов, на котором в ее состав должны были ввести новых пэров. Я отправился в Вестминстер, чтобы увидеть все собственными глазами, но в помещении палаты было слишком многолюдно, а посему я зашел только в гардеробную и поздравил четырех моих братьев, а также сэра Томаса Мэнсела и молодого Виндзора; с шестью остальными я незнаком. Опасались, как бы виги не стали чинить препятствия, однако ничего такого не произошло. Днем я пошел повидать миссис Мэшем, поздравил ее с новым титулом и пожелал счастливого нового года. Она, как я убедился, чрезвычайно довольна; ведь принадлежность к сословию пэров послужит ей своего рода защитой, как бы ни повернулось дело. Она попросила меня непременно прийти к ним вечером поужинать с ней и лордом-казначеем; я пришел к девяти, но не застал ее дома и решил не дожидаться. — Нет, нет, мои юные дамы, я пока еще не собираюсь отвечать на ваше письмо. Обедал с приятелем, живущим по соседству. Что-то не видно здесь никаких примет Рождества, вот только всюду, где я обедаю, подают соленую свинину или пирожки со сладкой начинкой, да еще приходится раздавать лакеям и дворецким всяких вельмож полукроны как будто это фартинги. Вчера я отдал семь добрых гиней хозяину таверны, где на прошлой неделе угощал наше Общество. Я всерьез намерен послать вам счет; кажется, я уже перечислял кое-какие из моих расходов. Я пока не слыхал, принимала ли палата лордов какие-нибудь решения после назначения новых пэров. Форд ушел от меня только в пееэрвом чааасу.

3. Нынче день встречи нашего Общества, председательствовал лорд Даплин: у нас каждую неделю новый председатель, который угощает и назначает себе преемника. Сегодняшний обед обошелся, я полагаю, в пятнадцать фунтов, не считая вина. Мистер Сент-Джон чрезвычайно разгорячился от выпитого и никак не давал уйти ни мне, ни лорду Лэнсдауну[754], который охотно удалился бы к своей молодой супруге, поскольку он недавно женился на леди Мери Тинн. Мы разошлись уже далеко за полночь, так что, как вы сами понимаете, я не в силах сейчас много писать. Решение отложить дальнейшие заседания палаты лордов, как того пожелала королева, было вчера принято именно благодаря большинству, полученному с помощью двенадцати новых пэров. Лорд Рэднор отсутствовал; надеюсь, я окончательно его исцелил. Говорил ли я вам, что добился назначения доктора Кинга на пост редактора «Газеты»? Это принесет ему более двухсот фунтов годового дохода. Впрочем, я, кажется, уже писал вам об этом раньше; я стал очень забывчив. А теперь уходите, слышите, сударыни, и усаживайтесь за ломбер, и угощайтесь себе на здоровье кларетом и апельсиновыми корочками в сахаре, а я лягу спать.

4. Я все еще не могу избавиться от последствий простуды. Был нынче в Сити, где обедал у моего типографа, и отдал ему балладу[755], в сочинении которой участвовало несколько человек, ни кто именно — не знаю; думаю только, что лорд-казначей тоже приложил к этому руку; три станса сочинил я, но большая часть принадлежит, видимо, перу доктора Арбетнота. Просмотрел также кое-что из напечатанных мелочей и памфлет, сочиненный одним из моих подручных. Сомерсет все еще не отстранен. Я почти не сомневаюсь в том, что «Пророчество» появится у вас в Ирландии, хотя оно не поступало здесь в продажу, и лишь несколько печатных экземпляров было роздано друзьям. Скажите мне, по крайней мере, поняли ли вы его? — Нет, право же, без посторонней помощи это нам не под силу. — В таком случае скажите, какие места вас затрудняют, и я вам их поясню. Мы исключили вчера одного из членов нашего Общества: он грубо нарушал правила и не являлся на наши обеды. Мне поручено написать ему, дабы известить о нашем решении. Это Том Гарли, секретарь казначейства и двоюродный брат лорда-казначея. Он уезжает в Ганновер с поручением королевы. Мне предстоит также, как только я увижу герцога Ормонда, уведомить его об избрании.

5. Утром отправился по делам одного из моих прихожан, некоего Наттэла[756], который приехал сюда, чтобы получить сто фунтов, оставленных ему по наследству. Пройдоха стряпчий отказался выплатить деньги под тем предлогом, что Наттэл не тот, за кого себя выдает. Я написал стряпчему очень суровое письмо и предупредил его, что беру Наттэла под свое покровительство и не оставлю в беде, после чего этот мошенник попросил меня встретиться с ним и засвидетельствовать, что Наттэл не самозванец, что я нынче и сделал, и деньги тотчас же были ему выплачены. Потом я нанес визит лорду-казначею; он ведет себя как ни в чем не бывало и считает, что все обстоит как нельзя лучше, кроме того только, что семейство Сомерсет все еще не удалено: Эта беспечность выводит меня из себя, или, как говорит в таких случаях мой слуга, не нравится мне это. Потом я пошел навестить беднягу Уилла Конгрива и застал у него какого-то француза, который пользует его: ведь он почти ослеп на оба глаза. Обедал в Сити в обществе нескольких коммерсантов; у меня было дело к Стрэтфорду, но повидать его так и не удалось. — Послушайте, Престо, перестаньте важничать и отвечайте на наше письмо, — говорит МД. — Да, да, непременно отвечу как-нибудь на днях, когда у меня не будет других дел. Ох, что же это такое, — я пишу вам уже целую неделю, а не написал еще и страницы. — Эти безобразные пятна вовсе не от табака, и вообще это последний лист с золотым обрезом из тех, что у меня были, так что попридержите язычок. Наттэл изумился, когда ему вместо денег вручили несколько клочков бумаги, однако я велел Бену Туку вразумить его; он никак не мог взять в толк, что каждая бумажка — это десять фунтов, и был озадачен, как истинный ирландец. Бен Тук и мой типограф просят меня похлопотать, чтобы их назначили поставщиками канцелярских принадлежностей для артиллерийского управления, ведь генерал-фельдцехмейстером вместо герцога Мальборо назначен теперь лорд Риверс. Если мне это удастся, то каждый из них получит еще по сто фунтов годового дохода. Завтра попытаюсь это сделать.

6. Утром пошел к графу Риверсу, чтобы поздравить его с новым назначением и выпросить поставку канцелярских принадлежностей для его управления моему типографу и книготорговцу. Он тотчас же изъявил согласие и, как бывалый придворный, присовокупил, что делает это исключительно ради меня, но, поскольку я, как он слыхал, собирался попросить господина секретаря, чтобы и тот переговорил с ним об этом деле, то, хотя он и без того уже дал свое согласие, чтобы уважить меня, но все-таки желал бы, чтобы и секретарь тоже его об этом попросил. Обычная придворная уловка: одним махом связать обязательством как можно больше людей. Вместо того, чтобы пойти в церковь, я прочитал молитвы у бедной миссис Уэсли, которая очень тяжко хворает, а потом побывал при дворе, где было чрезвычайно многолюдно: все жаждали увидеть принца Евгения, прибывшего сюда вчера и остановившегося в Лестер-хауз[757], но оказалось, что он должен встретиться с королевой только в шесть часов вечера. Надеюсь, он прибыл слишком поздно и вряд ли уже сумеет чем-нибудь помочь вигам. Я отказался обедать с господином секретарем и чуть было не пропустил обеда у одного моего приватного знакомого. В шесть я побывал при дворе еще раз, чтобы все же увидеть принца, но он беседовал с королевой, а когда выходил от нее, то сопровождавший его господин секретарь совсем заслонил его от меня своим огромным париком. Я расскажу вам в связи с этим об одном забавном эпизоде. Направляясь во дворец вместе с господином секретарем, принц Евгений сказал ему, будто Гофман, резидент императора в Лондоне, предупредил его высочество, что здесь не принято являться ко двору без длинного парика и что его парик чересчур короток. «Я решительно не знал, как мне быть, — продолжал принц, — так как никогда в жизни не нашивал длинного парика, а потому послал узнать у всех моих камердинеров и лакеев, не найдется ли у кого из них подходящего, чтобы одолжить мне, но ни у одного из них не оказалось длинного парика[758]». — Превосходно сказано, да? И сколько презрения? Правда, господин секретарь ответил ему, что это не имеет ровно никакого значения и что такого обычая придерживаются только придворные церемониймейстеры. Ужинал я у лорда Мэшема вместе с лордом-казначеем и господином секретарем; милорд ушел в полночь, а мы просидели до двух, и, тем не менее, я счел необходимым написать вам обо всем этом, поскольку это свежие новости. А теперь я лягу спать и постараюсь заснуть; надеюсь, мне это удастся, потому что я немного выпил.

7. Утром отправился уведомить герцога Ормонда, что он удостоился быть избранным в наше Общество, и пригласить его на следующий четверг в таверну «Под соломенной крышей». Он воспринял это известие с подобающей благодарностью и скромностью, ведь это большая честь, но на нашем ближайшем собрании присутствовать не сможет: у него в четверг обедает принц Евгений; по-моему, это достаточно веская причина, и я соответственно и доложу. Обедал с лордом Мэшемом и просидел у него до восьми вечера, после чего ушел домой, почувствовав некоторое недомогание, какие-то рези в желудке, но теперь уже все прошло. Впредь я, пожалуй, не стану больше ужинать у лорда Мэшема, разве что изредка. Там частенько бывает лорд-казначей, и это-то меня и прельщает, но мне положительно вредно так поздно засиживаться. Существуют вещи короткие и длинные — последних я делать не намерен, так что, дорогие мои юные дамы, довольствуйтесь сим кратким отчетом, ведь нынче вечером я не могу больше с вами беседовать: я собираюсь написать сейчас длинное письмо архиепископу, но не стану особенно вдаваться в политику, как бывало прежде, потому что больше ему не доверяю.

8. Что ж, быть посему, раз уж я должен отвечать на ваше письмо, — стало быть, должен и никуда не денешься; позвольте только еще раз перечесть его. О чем там идет речь? Да, я в самом деле оплакал свой день рождения[759], но только с опозданием на два дня, вот и все. А вы, мадам Стелла, оказывается умеете рифмовать[760]? И эти стихи, выходит, были сочинены по случаю моего дня рождения? Поверите ли, после того, как я их прочитал, они целый день вертелись у меня в голове, и я твердил их на тысячу ладов: «они за ваше здравье пьют из всех своих бокалов и вам желают…» и прочее. Никак не мог от них избавиться. Что-что? По-моему, я ничего такого не писал. Что я там говорил восьмого декабря? Не поленитесь-ка перечесть и убедиться, говорил ли я что-нибудь подобное. Весьма рад тому, что миссис Стоит выздоровела, право же, от души рад. А что касается кончины младенцев вашей Долли Мэнли и епископа Клойнского, то я нисколько этим не огорчен, а сочувствие выразил им лишь из вежливости и только. Да, да, сэр Джордж Сент-Джордж[761] действительно почил, так что рыдайте, мадам Дингли. Декану я уже написал. Как вижу, наш Раймонд вот-вот разбогатеет и все от зуда к зодческим затеям. Желаю, чтобы все, что он получил, помогло ему избавиться от долгов. Подумаешь, да у меня в камине огонь полыхает молнией; это, правда, обходится мне в двенадцать пенсов в неделю. К вашему сведению, мадам, я обзавелся четырьмя новыми ночными колпаками, они очень красивые и как раз впору мне и не из муслина, а из полосатого батиста; теперь Патрику незачем чинить старые, я просто отдал их ему. Стелла вырвала это слово чуть не с кончика пера у Дингли — избавился ли Престо от своей простуды? Так ведь здесь от нее чуть не все перемерли; во всяком случае, у меня никогда еще такого не бывало: она продолжалась пять недель. Надеюсь, Ли уже добрался до ваших краев и привез эту злополучную посылку. Понравился ли вам напильничек из слоновой кости? Стелла недовольна им? Тогда я раздобуду для нее что-нибудь получше. А чем плох передник? Чует мое сердце, что денег за него мне не видать; но поручения я выполнил, и все опять обстоит прекрасно. Какая там еще ссора с сэром Джоном Уолтером? Да мы не обменялись с ним ни единым бранным словом, просто он проехался на мой счет после того, как я ушел, а лорд-хранитель печати и лорд-казначей потом донимали меня целую неделю и получали от этого удовольствие — еще бы, такое важное событие. Вигам в их положении остается только либо пустить все свое имущество с молотка, либо повеситься, потому что мир всенепременно будет заключен. Лорд-казначей сказал мне, что Конноли отбыл в Ганновер. Ваш ректор изрядный вертопрах. А вот Стелла очень хорошая девочка, она не сердится, когда я поправляю ее ошибки в правописании; в этом письме, кстати, я не обнаружил ни одной. Вы чувствуете себя лучше, хвала всевышнему; я теперь еще больше надеюсь на то, что все ваши недуги со временем пройдут. А, может быть, вас просто мучил страх перед возможными мучениями? Не обращайте внимания на всякого рода россказни; я уже слышал об этом раз пятьсот. Как вы там пишете: «возмущения убытков»? святая простота (я имею в виду Дингли), не «возмущения», а «возмещения»; впрочем, это трудное слово, так что я охотно вам его прощаю. Отчет для Дингли я привел в своем последнем письме, вот разве только забыл упомянуть семь пенсов, в которые вам обошелся обед Кэтрин. Надеюсь, вас угощали бифштексами. Весной я непременно зайду отведать их, и тетушке Стоит придется угостить меня еще и кофием или зеленым чаем, потому что дешевого черного чая я не пью. Что касается памфлета, то в четвертом издании есть кое-какие добавления, а пятое — было выпущено в четырех тысячах экземпляров более мелким шрифтом и ценой в шесть пенсов. Да, я получил от Парвисола вексель на двадцать фунтов, ну и что из того? Ешьте, пожалуйста, ларакорские яблоки, прошу вас, и не вздумайте их хранить, а лучше напишите мне, каковы они на вкус. Получили ли вы вексель Тука, вложенный в мое последнее письмо? Ну вот, я, кажется, ответил на все вопросы. Рассказать, как я это делаю: кладу ваше письмо перед собой, перечитываю листок за листком и отвечаю по порядку, на что считаю нужным, и так далее, и так далее. Да, когда я думал, что все мы погибли, то решил скрыться отсюда месяцев на шесть, с тем чтобы потом потихоньку перебраться в Ларакор, и у меня тысячу раз вертелись на языке две строки из Шекспира, которые произносит кардинал Вулси

Больной старик, державной смутой сломлен,Пришел, чтоб упокоить здесь свой прах[762].

Я вас обманул, исписав все поля, вы уж меня извините, — сам не заметил, как это получилось, просто писал все шире и шире, точь-в-точь, как Стелла. Дурочки, да ведь она пишет вот так, вот так, этаким манером, буковки мелкие, как яички, по пенни за пару. — Ну вот, опять стали вертеться на языке эти слова: «Больной старик…»; теперь мне от них до завтрашнего дня не избавиться. — Герцог Мальборо говорит, что он ничего так сейчас не желает, как придумать какой-нибудь способ умилостивить доктора Свифта; он заблуждается, самые беспощадные памфлеты против него были написаны не мной[763]. Господин секретарь знает об этом со слов одного из приятелей герцога. Я, разумеется, не стану попирать его теперь, когда он низложен; хоть я и питаю к нему неприязнь, однако полное его отстранение не одобряю. — Нынче утром ко мне пожаловал Бернидж; он все приводил какие-то жалкие оправдания своего столь долгого отсутствия, но меня это нисколько не трогает. Принц Евгений не обедал в воскресенье с герцогом Мальборо, но зато посетил вчера вечером ассамблею у леди Бетти Джермейн, где собралось множество дам, жаждавших его лицезреть. Мы с мистером Льюисом обедали нынче у нашего близкого приятеля. Утром я пошел повидаться с герцогом Ормондом, который назначил мне встречу на час дня в Кокпите, но так его и не дождался; я посидел некоторое время с герцогиней. Положение дел не кажется нам пока таким уж обнадеживающим. Домой я возвратился рано и намерен сейчас заняться делами: сесть кое-что написать.