Моя революция. События 1917 года глазами русского офицера, художника, студентки, писателя, историка, сельской учительницы, служащего пароходства, революционера

<…>

<8 февраля (26 января) – 13 марта (28 февраля)>

15 марта (2 марта). Настают великие события. Одним мгновенным громовым ударом Россия, в лице своей Думы, сбила с ног дряхлый колосс бюрократического самодержавия, тот колосс, который, возникнув при Петре, высшего своего развития достиг при Николае I и погиб теперь при Николае II11.

Сегодня утром, когда я развернул газету, меня точно хватило обухом по голове. Ясно, черным по белому, было напечатано, что 27 февраля ночью организовался Исполнительный комитет Государственной думы, состоящий из 12 наиболее лучших, наиболее свободомыслящих членов, в число которых вошли Чхеидзе12, Керенский, Милюков, Родзянко13. Этот комитет стал ныне Временным правительством, и по его распоряжению арестована вся свора министров – Протопопов14, Штюрмер15, Щегловитов16 и прочая сволочь. Это громовой, великолепный, потрясающий первый шаг новой России. Кажется, в истории еще не было такого примера, чтобы парламент в лице своих лучших представителей одним внезапным, неожиданным мгновенным ударом сверг старое правительство, которое благодаря своей бездарности и дряхлости ввело страну в анархию. Россия была на краю гибели. Голод, страшная дороговизна, мошенничества, каленые идиотские выходки правительства – вот к чему привело господство бюрократического самодержавия. И честь и слава Думе, что она в решительную минуту внезапно для всех, в ответ на приказ о роспуске, арестовала эту сволочь и организовала новое, чисто народное правительство. Теперь скоро война, эта проклятая, надоевшая всем война, окончится. И тогда наступит эпоха коренной ломки всего старого и создание нового. Может быть, и мы, кружковцы, окажемся полезными.

Теперь все будет зависеть от тактики нового правительства. Если оно окажется на высоте своего положения (в чем я почти уверен), то в стране наступит спокойствие, к чему и призывает Исполнительный комитет, война будет окончена в этом же году и наступит создание Новой России.

Но особенно интересна телеграмма Родзянко к царю 26 февраля: «Положение серьезное: в столице анархия; правительство парализовано; транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство; растет общее недовольство; на улицах происходит беспорядочная стрельба, частью войска стреляют друг в друга; необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство; медлить нельзя; всякое промедление смерти подобно; молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Итак, в то время как мы мирно коптим в Пензе, в России внутри льется кровь, начинается революция. 25 000 восставших солдат послало 26 февраля в Думу депутацию узнать решение Государственной думы.

Начальником петроградского гарнизона стал член Думы полковник Энгельгардт17, вступивший в свою должность в ночь на 28 февраля.

Да, первые шаги народа в лице его представителей блестящи. Посмотрим, что покажет будущее. Новое Временное правительство призывает всех к порядку и спокойствию и в своем воззвании к железнодорожникам требует у них не только исполнения своего долга, но прямо подвига ради успешной работы для армии.

Всем главнокомандующим разослан текст телеграммы к царю.

Интересное время теперь мы переживаем!

16 марта (3 марта). Вчера пошел к Симаковым. Васька встретил меня с улыбкой:

– Ну, с праздником.

Весть о неожиданной революции мгновенно разнеслась по всему городу. В гимназиях ученики и педагоги поздравляют друг друга и ведут между собою разговоры на эту тему. Телеграммы у газетчиков мгновенно расхватываются, причем платят по рублю за телеграмму. Но на улицах пока ничего не заметно. Тихо, как обычно. Городовых нету почти.

Приходят все новые известия. Революция, громовая, блестящая, бескровная почти, революция в полном разгаре. <…>

Аресты министров и прочей камарильи продолжаются. В числе арестованных Горемыкин18, Трепов19, Сухомлинов20, председатель Союза русского народа[262] мерзавец Дубровин21. Всех сановников отправляют в Петропавловскую крепость. Пусть-ка, сидючи в казематах, эти столпы отечества, посылавшие некогда туда сотни лучших людей России, узнают теперь прелести этой жизни.

Организовался Совет рабочих депутатов (как и в 5-м году), который вместе с Исполнительным комитетом призывает всю страну к спокойствию и полезной работе для армии.

Но поразительнее всего общая солидарность, общее уважение к Думе. Весь петроградский гарнизон, флотские экипажи на стороне народа. Даже казаки; даже конвой царя в полном составе явился в Думу, заявляя, что он на стороне ее и прося приставить караул к офицерам, не принявшим участие в восстании. Члены Думы говорят горячие речи полкам, где их встречают с энтузиазмом. Родзянко и Керенский произнесли речи к юнкерам Михайловского артиллерийского училища, которые все поклялись, что Россия будет свободна. Черт возьми, какие великие минуты переживает страна, а я, сидя тут, не могу этого видеть. Конечно, сейчас же возникли сплетни о том, что царь и царица арестованы (кстати, о Николае ни слуху ни духу). <…>

Нет, я все не могу опомниться от восхищения и восторга гениальностью членов Думы, так блестяще совершивших этот великий, бескровный переворот. Одним ударом, ударом суворовским сбили с ног старое правительство и этим спасли Россию. И, захватив внезапно всю свору негодяев министров, запрятав их в крепость, Дума свергла окончательно темные силы. Где они? Их точно ветром сдуло. Страна ликует. Да, весна наступила.

18 марта (5 марта). Вчерашний день был богат событиями. Я видел, как Пенза отозвалась на счастливую революцию. И при этом я видел многое взволновавшее меня.

Я вышел из дому днем и натолкнулся на характерную сценку. По другой стороне улицы шли, обнявшись, два солдата и нестройными голосами пели «Дружно, товарищи, в ногу…». Повстречался с ними какой-то прапорщик, остановил их, но затем пошел дальше. Через некоторое время их остановил другой офицер, шедший по моей стороне. Он долго всматривался в них и наконец окликнул их, подозвал к себе и начал спрашивать, какого они полка.

– Вы, наверно, напились?

– Так точно, – почтительно отвечают солдаты. – Ваше благородие, Россия воскресла!

– Верно, голубчик, верно, но зачем же непременно напиваться? Неужели без этого обойтись нельзя? Нам сейчас всем надо быть трезвыми, надо работать, а не пьянствовать. Вот если бы вы были трезвые, тогда другое дело, тогда я бы слова не сказал, – говорил офицер, как мне казалось, нарочно громко, видя, что несколько прохожих остановились, слушая.

Какая-то ветхая старушонка вообразила, что солдата будут за это наказывать, и слезливым голосом обратилась к офицеру, прося этого не делать. Солдаты принялись успокаивать ее:

– Иди, иди, бабка, иди. Теперь не то. Теперь мы все одна семья.

Чем это кончилось, я не знаю, т. к. уже давно слышал где-то поблизости крики «ура» и теперь поспешил туда. На перекрестке Садовой и Суворовской улицы стояла толпа манифестантов. На дороге стройно рядами стояли полки солдат, и оттуда гремело «ура». Толпы публики, взбудораженные, лихорадочные, окружали их. У всех, даже у солдат, лица были какие-то другие, светлые. Я шнырял в толпе, стараясь найти наших кружковцев.

– Скажите, что будут делать? – обращается из публики какая-то дама к стоящему возле выстроенного полка офицеру.

– Покричим «ура» да и разойдемся по домам.

Однако мирная, светлая манифестация кончилась кровавой драмой. Но об этом после.

Вот над толпой солдат показался плывущий шест, украшенный красным бантом с висящим портретом Николая Николаевича[263]22. Затем поплыли мимо разноцветные плакаты, которые несли солдаты: «Да здравствует Народная Государственная Дума», «Долой немецкое правительство» и т. д. И при появлении этих медленно движущихся плакатов еще громче, еще одушевленнее загремело «ура». Какой-то солдат с красной тряпкой на шее свернул с дороги на тротуар. Моментально за ним ринулась целая толпа коренастых, неуклюжих солдат, бежавших по тротуару за красным знаменем. Да, это была настоящая революционная армия. Но вот наконец я увидел в толпе стоявших Юрия, Федора и Знаменского. Поздоровавшись, мы принялись смотреть. Мимо над щетиной штыков медленно плыли красные флаги и разнообразные плакаты. То затихая, то разрастаясь снова, как прибой, неслось все время громовое «ура». Толпа колыхалась и двигалась с места на место, росла все больше и больше. Двух или трех солдаты качали. Один из них был офицер, остальные тоже солдаты. Из толпы войск вылетали они вверх на секунду, затем скрывались и снова взлетали вверх. Офицер при этом ритмично взмахивал папахой, которую держал в руке.

Но вот внезапно толпа колыхнулась и дрогнула.

– Бем, Бем! – пронеслось. – Бьют Бема!

Дело в том, что тут же присутствовал генерал Бем23, которого солдаты страшно ненавидели за его жестокое и несправедливое обращение с ними. К тому же ходили слухи, будто он, немец, предал два корпуса на Карпатах.

Желая узнать, в чем дело, еще не веря тому, что Бема бьют, я и Юрий врезались в толпу. Около самого здания Городской думы плотной стеной стояли солдаты. Что происходило в этой серой, как волны моря, колыхающейся массе, я не знал. Я видел только море кричащих солдатских голов. В воздухе стоял сплошной, оглушающий и поэтому какой-то беззвучный крик:

– А-а-а-а…

Толпа колыхалась из стороны в сторону, увлекая за собой и нас. Все деревья возле Думы были облеплены гроздьями солдат, и оттуда слышались крики:

– Довольно бить! Довольно!

Я чувствовал, что происходит что-то страшное, и поэтому, не щадя глотки, вместе с Юрием, кричал:

– Довольно! Довольно!

Но вряд ли эти немногочисленные крики было слышно в том реве, который стоял в воздухе. Мы выбились из этой толпы на более свободное место. Юрий видел все-таки, как Бема стиснули со всех сторон, сорвали с него погоны и фуражку и сыпали на его лысую голову снег. Затем эта лысая голова исчезла, видимо, очутившись под ногами толпы солдат.

– Что с Бемом? – спросили мы какого-то солдата.

Тот равнодушно ответил:

– Убили.

– Чего убили! Вот он, пошел сам, – вмешался другой солдат с бородатым симпатичным лицом, указывая на хлынувшую в другую улицу толпу. Но я не видел ничего, кроме солдатских серых спин. Затем мы решили идти на собрание литературного кружка.

<…> Но вот прибыли гимназисты, рассказывая, что толпа солдат убила Бема окончательно. Передавали, что озверение солдат дошло до крайних пределов. Несчастного Бема толпа всего истоптала. Сапоги солдат были обрызганы кровью. Но всего возмутительнее, всего отвратительнее были надругательства над телом. Какова же была ненависть солдат к нему, если каждый из них считал своим долгом ударить безобразный, истоптанный, кровавый труп или плюнуть на него. Всю одежду с Бема сорвали клочьями, и труп валялся совершенно обнаженным. Мне потом очевидец рассказывал, как на его глазах солдат подбежал к стоявшим офицерам и, протягивая клочок красной подкладки шинели растерзанного Бема, в исступлении кричал:

– Вот она, солдатская кровь! Вот теперь сохраню на память!

А офицеры, ни один, не сделали попытки спасти генерала от озверелой толпы. Говорят даже, что какой-то прапорщик первый сорвал погоны с Бема. Впрочем, то же самое утверждают и о гимназистах, и даже о студентах.

Как я и Юрий потом узнавали от солдат, вся сцена убийства произошла таким образом. Бем вышел из здания Городской думы, сел на лошадь и накинулся на солдат, крича, что эта манифестация недопустима. Тогда Бема хотели арестовать, но он отказался.

Разъяренная толпа солдат кинулась к нему, опрокинула его лошадь, стащила его, сорвала погоны и шапку и, стиснув со всех сторон, прижала его к Городской думе. Эту-то сцену мы с Юрием и видели. Говорят, будто Бем пытался стрелять. Затем его сбили с ног и принялись топтать ногами. Это происходило в двух шагах от остальных офицеров.

Наконец кое-как окровавленному Бему удалось освободиться. Он поднялся и инстинктивно сделал несколько шагов. Но тут, видя, что добыча ускользает из рук, один из солдат закричал:

– Ребята, неужто мы его отпустим?

Толпа кинулась вдогонку, сбила Бема с ног и принялась топтать его снова. Так как благодаря этому он засыпался снегом, его откапывали снова и били его труп. Наконец его сволокли в соседний двор, но и тут не оставили в покое. Юрий, видевший его тело, рассказывал, что труп, желтый, замерзший, был совершенно голый. Голова представляла из себя бесформенную кровавую массу. Рассказы о том, будто бы солдаты разрезали живот и вытащили кишки, были вздорны, но половые органы у него были отрезаны. Каждый из прибежавших сюда солдат считал своим прямым долгом, своей обязанностью ударить ногой или плюнуть на это страшное, бесформенное тело.

Вот это-то гнусное надругательство, это варварство возмущало всего более. Пусть Бем заслуживал смерти, пусть он негодяй, но тогда проще было заколоть его или застрелить, нежели рвать на клочки и потом издеваться над трупом.

Отчасти тут вина самого Бема, который грубо накинулся на солдат и отказался сдаться в плен, но еще больше здесь виноват пензенский Исполнительный комитет, который не арестовал его раньше. И эта кровавая трагедия омрачила все торжество. Это было пятно, как выражался Юрий, которому очень понравилось, видимо, это выражение, пятно на белоснежной одежде Революции.

Мы потом не раз говорили солдатам, что лучше было его арестовать, нежели убить так зверски. Но почти все были довольны.

– Чего там арестовать! Тут, по крайней мере, своим судом эту сволочь.

<…> Перед домом, на улице выстроились солдаты. Барабан затрещал, раздалась команда, и эти солдаты, только что в озверении топтавшие бесформенный труп, повернулись и стройно, рядами пошли. Точно они исполнили свой долг и теперь в сознании этого пошли домой. Убийство Бема было жестокой солдатской казнью.

Казнили и спокойно разошлись.

Публика стояла по сторонам. Юрий замахал фуражкой и закричал:

– Свобода! Ура!

– Ура-а-а, – дружно подхватили солдаты с просветлевшими лицами, и вся проходящая мимо рота побежала, в то время, когда «ура» стало перекатываться по всей толпе.

Манифестация продолжалась по-прежнему. Гремело «ура», летели вверх шапки, плавно двигались мимо красные флаги и плакаты.

Я пошел с Юрием домой и через несколько времени отправился с ним в театр, где было заседание Исполнительного Пензенского комитета.

На улицах виднелась милиция – молодые люди с белыми повязками на рукаве. Некоторые гимназисты для чего-то получили красные повязки.

Публики в театре было много, и эта публика была преимущественно демократической. Конечно, вход был бесплатный.

<…>

Мы долго ждали перед закрытым занавесом. Наконец вышел какой-то господин, который извинился перед «гражданами» и заявил, что сейчас производятся выборы.

<…> Но вот раскрылся занавес. На сцене стоял стол, накрытый красной скатертью, вокруг которого сидели выбранные представители от города и от офицеров. Позади стояли делегаты от солдат.

Вся сцена была полна народом.

<…> Комитет решил из своей среды выбрать особое Бюро, состоящее из 15–12 членов. Большинством голосовавших было постановлено, чтобы в число их вошло двое делегатов от офицеров, четверо – от солдат, четверо, кажется, от рабочих и остальные депутаты от города.

<…>

19 марта (6 марта). Какое прекрасное, счастливое время, какое великое историческое событие мы сейчас переживаем. Как рад я и доволен, что я сейчас сознательный, разумный человек, а не двухлетний ребенок, и могу вполне наслаждаться событиями. Прав был полупьяный солдат, твердивший все время:

– Ваше благородие, Россия воскресла.

Да, она воскресла. Все то, к чему стремилась наша святая интеллигенция, наши герои революционеры, лучшая соль народа, за что они страдали, умирали, все это достигнуто. Первая ступень в царство вековечной мысли и света пройдена. Программа наших социалистов, по всей вероятности, будет введена в жизнь Учредительным собранием, которое в скором времени соберется. Да, а тогда еще один переворот, еще одна последняя революция, третья, и наступит царство социализма, царство труда и счастья.

Теперь зовут всех изгнанников и выпускают на волю всех политических. Скоро прибудут Плеханов24, апостол анархизма Кропоткин25, Лопатин26, тот Герман Лопатин, который пытался воскресить партию «Народной воли»[264], уже здесь. Он счастлив, видя исполнение того, за что он бился всю жизнь. Он был во время уличных петроградских беспорядков, вокруг него свистели пули, а он был рад погибнуть в эту минуту.

Теперь как-то радостно стало на душе. Идешь по улице, видишь солдат и офицеров, видишь публику и с теплым чувством думаешь: все это наши. Это все братья и товарищи. Теперь нам ничто не страшно и теперь мы добились свободы.

Люди те и как будто не те. Что-то их изменило, хотя уличная жизнь почти та же, все же чувствуешь что-то иное.

Идет коренная ломка всего старого. В мгновение, в одно только мгновение все стало вверх дном, все перевернулось и изменилось. И Боже мой, как хорошо себя чувствуешь в это время.

Царь отказался от престола в пользу брата Михаила Александровича27, который ждет пока приговора Учредительного собрания. Но будет ли это конституционная монархия или республика, право, это не важно. Суть здесь та, что монархизм с бюрократией исчез навеки и наступила новая жизнь. Князь Львов28, Керенский, Милюков, Гучков29 и др. члены Думы стали пока министрами, и надо сказать, первые их шаги на этом поприще блестящи.

Вчера часов в 5 явился ко мне Юрий, и мы пошли в театр на митинг, первый свободный митинг народа.

Когда мы вышли на улицу, издалека доносилось громовое «ура». Скоро мы увидели бесконечные, стройные полки, идущие с музыкой, с красными флагами и плакатами на Московскую, главную улицу Пензы. Толпы публики сопровождали их. Впереди ехали на лошадях офицеры, за ними солдаты несли красное знамя с надписью на нем: «Да здравствует свободная Государственная дума. Низко кланяемся нашей доблестной армии». На других плакатах были надписи: «Да здравствует свобода», «Да здравствует свободная Россия». Солдаты, почти отдельно от офицеров, шли быстро и стройно, и по их рядам все время перекатывалось «ура». Их было, наверно, несколько тысяч. Когда голова манифестации достигла конца Московской, то позади, в начале улицы, все еще двигались бесконечные полки. Музыка гремела.

Какой-то студент высунулся из форточки с красным платком в руке (впрочем, скорее он был розовый) и, махая, закричал:

– Да здравствует свобода!

– Ура! – загремели полки, быстро под музыку идя по улице.

Дойдя до театра, солдаты повернули и прошли мимо. Большая же часть публики вошла вовнутрь. Вошли и мы.

Толпа идущих на митинг все прибывала и прибывала. Снаружи театра стояла масса публики.

Но вот наконец среди этой толпы я увидел массу странных людей в арестантских шапках и серых шинелях. Некоторые были в желтых овчинных сюртуках.

20 марта (7 марта). Продолжаю вчерашнее. Вся эта масса людей, которых, как потом оказалось, было человек 300–350, столпилась у дверей театра, понемногу впускаемая вовнутрь. Скоро дело выяснилось. Это были арестанты, каким-то образом, сами или с помощью тюремщиков, освобожденные из тюрьмы, явившиеся сюда просить помощи и суда. Почти все были солдаты, осужденные на каторжные работы за всякую ерунду.

<…> Публика, окружавшая их, относилась к ним тепло и сочувственно. В самом деле, поступок этих арестантов был в высшей степени красивый. Каким-то образом вырвавшись на волю и разгромив тюрьму, большая часть их (всего было 600 человек) не разбежалась по сторонам, что она свободно могла сделать, а явилась на суд народа, может быть, чтобы опять быть заключенными в тюрьму. Каким образом они освободились – темно и неизвестно. По всей вероятности, как потом на митинге говорил полковник, здесь была провокация со стороны полиции, выпустившей на волю народ, среди арестованных солдат и массу грабителей и мошенников.

Скоро вестибюль театра был битком набит арестантами. Мы с Юрием были здесь же в публике. Энергичный старичок с белой повязкой на рукаве, указывавшей на то, что это был член Пензенского Исполнительного комитета, взобрался на стол и, возвышаясь над массой голов, пытался с ними говорить.

Интересны были слова солдат. Они говорили, что среди них есть и грабители, и воры, но они сами будут следить за ними и, в случае чего, сами их выдадут.

Что касается того, где разместить арестованных, то часть их была отправлена под конвоем обратно в тюрьму, часть же помещена в пустых казармах.

И то же теплое настроение царило все время. Во время речи делегата какой-то арестованный солдатик позади не мог сдержать своего воодушевления и крикнул:

– Браво, гражданин, браво!

Затем мы отправились на самый митинг. Над оркестром был устроен помост, на котором стоял стол и несколько стульев. Публики была масса, еще больше, чем вчера, во время заседания Комитета, и надо было видеть, как внимательно, как почти благоговейно относилась эта публика ко всему происшедшему. Какое хорошее время переживаем!

Всего говорило до 30 ораторов, выходивших из публики. Все, что накипело на душе за долгие годы молчания, все, что переполняло их сердца, все это вылилось теперь в горячих, пламенных, свободных словах. А с каким сочувствием встречала эти речи публика, простая демократическая публика – солдаты, рабочие, приказчики и тому подобный люд.

<…> В числе ораторов, которых было, как я сказал, до 30, выступало человек 6–7 солдат и столько же офицеров.

Всех, конечно, я перечислять не буду, коснусь только наиболее интересных. Содержание речей было самое разнообразное. Одни призывали к спокойствию, просили солдат не смещать начальников и не пьянствовать, т. к. теперь именно надо быть трезвыми, другие разъясняли происшедшие события и дарованные народу свободы, касались отчасти и истории, третьи были о более специальных вопросах.

Я видел, что население, даже солдаты, вполне понимает происшедшее. Простым даже мужицким языком солдаты делились своею радостью с собравшимися. Оригинальна и забавно мила была речь последнего оратора – солдата. Не смущаясь ничем, он вышел на эстраду, чтобы поделиться своим возмущением по поводу слов одного человека. Этот солдат, слыша, что какой-то из публики, одетый в шубу, «которую по нынешнему времени он бы оценил рубликов примерно в 500» (в зале мелкий смешок), сказал, что все толкуют о свободе, а желудок у него тоже равноправный и есть хочет. Оратор предлагал, чтобы такого человека вывести на общее собрание, ткнуть в него пальцем «как бы на вора», чтобы каждый знал его.