Моя революция. События 1917 года глазами русского офицера, художника, студентки, писателя, историка, сельской учительницы, служащего пароходства, революционера

Как хорошо там ранним утром. Море тихое, тихо уходит вдаль, к горизонту, нежно-голубой, атласной пеленой, изрезанной кое-где синими и меловыми морщинами, и сливается там с синим небом. Солнце недавно поднялось. И песчаный берег, и здания ангаров, и гидропланы, и далекие дачки на берегу бухты – все это залито мягким розоватым светом солнца, еще нежаркого. Какая тогда невозмути мая, успокаивающая душу тишина и какой мир!

Гидропланы стоят на бетонной набережной, у воды, и возле них возятся матросы. <…>

26 августа (13 августа). Сегодня дядя вернулся из похода на Варну[258]. <…> Несколько дней тому назад дядя как-то вскользь сказал, что он уходит на некоторое время с эскадрой в поход. Но куда именно, когда и на сколько дней – об этом ни слова.

<…>

27 августа (14 августа). Вчера дядя рассказывал мне о своем походе. Между прочим, я так и думал, что он отправился именно туда. Когда наша эскадра была в 60 милях от берегов Болгарии, ее внезапно атаковали немецкие «альбатросы». Пользуясь тем, что никакой воздушной охраны не было, а также благодаря глушителям своих моторов и тому, что они летели не со стороны берега, а с моря, немцам удалось подобраться совершенно незаметно, и наши опомнились только тогда, когда вокруг стали рваться бомбы. Дядя был на «Николае»[259] (который я осматривал в прошлом году), и на его глазах одна за другой взорвались пять бомб с одного борта, а затем несколько штук с другого, осыпая стоящих на палубе корабля какой-то грязью. Но меткостью немцы не отличались. Из около пятидесяти сброшенных бомб только две попали в один из наших миноносцев, причем пострадали около 30 человек. Из них шесть человек убитых.

<…>

По заданию, самый налет на Варну должен был произойти ночью, но благодаря все той же зыби пришлось его отложить наутро, что очень не понравилось бывшему тут же новому командующему, Колчаку4, человеку очень энергичному, настойчивому и своенравному.

Двадцать аппаратов появились над Варной и стали метать бомбы. Болгары и немцы встретили их отчаянным обстрелом из своих береговых и зенитных батарей, так что некоторые гидропланы летели в сплошном дыму шрапнельных разрывов. Но, к счастью, никто не пострадал. Между прочим, в один аппарат попал целый шрапнельный стакан, настолько был силен огонь. Несмотря на такую бешеную канонаду, наши летчики успешно бросали бомбы, вызвавшие пожары в порту и на рейде и, насколько я понял, в самом городе.

Последнее навело меня на размышления. Когда теперь самый последний, самый ничтожный газетный писака говорит пышные слова о «настоящем виде немецкой культуры», неизменно сопровождает слово «немец» эпитетом «варвар», «зверь», «чудовище», меня это и смешит, и бесит.

В самом деле, неужели одни только немцы делают «зверства» (сопряженные всегда и везде с войной, замечу в скобках), грабят, мародерствуют, насильничают, убивают мирных жителей? Неужели во всей нашей громадной многомиллионной армии все военные без исключения такие идеально-благородные, кристальные люди, что не воспользуются удобным случаем, чтобы не пограбить, не изнасилуют одинокую беззащитную девушку, не изувечат мирного жителя, не заколют в боевом озверении безоружного, сдающегося в плен врага?

Я понимаю, все это можно скрыть ради идиотского ложного чувства патриотизма, но тогда зачем же обвинять в том же самом другого и потому только, что этот другой немец и враг? Глупо и несправедливо.

Теперь газеты полны упреков и брани по адресу немецких авиаторов, бомбардирующих наши лазареты, но я не вижу здесь ничего ужасного. С точки зрения немцев неприятельский солдат, будь он даже и раненым, всегда враг, враг, которого сама война требует уничтожить. Пусть даже он сейчас беззащитен, зато через некоторое время, выздоровев, он возьмет винтовку и пойдет на войну. Чем же здесь возмущаться? Тогда справедливее возмущаться самим фактом существования в XX веке войны – этого величайшего, старательно культивируемого зверства.

Я не виню ни наших, ни немецких летчиков. Я понимаю, что, будучи окружен со всех сторон опасностью, видя перед собой смерть, летчик забывает о беззащитных жителях, о женщинах и детях, о человеческих существах, во всем подобных ему. Он видит перед собой только неприятеля, врага, которому надо причинить вред, надо уничтожить, убить, стереть с лица земли, и он поступает сообразно с этим.

Помню, какой взрыв негодования произвело появление немецких ядовитых газов. «Новое немецкое зверство», «величайшая германская жестокость», «Каинов дым, дыхание антихриста», только и видно было в газете. А теперь мирно и спокойно наши газеты пишут:

– Вчера мы успешно отразили немецкую атаку, употребляя газы.

– Наши батареи успешно обстреляли снарядами с удушливыми газами германские окопы и вытеснили врага.

Наконец-то поняли, что не ахать и возмущаться, а удивляться надо было немецкому остроумию и искусству, применившему на практике новое страшное оружие.

И в самом деле, чем газы отвратительнее хотя бы фугасов, рвущих на клочки целые роты, или пулеметов, сметающих мгновенно десятки, сотни людей?..

Как все это смешно и досадно.

Возмущаются у нас хамством и тупостью германской военщины. Но не лучше ли на себя обратиться?

Не у нас ли офицерство было самой отсталой и некультурной частью общества? Не у нас ли Куприн заклеймил это в своем «Поединке»? Не у нас ли в славные и страшные 1905–1906 гг. наши же военные зверствовали еще похуже немцев? Не у нас ли, наконец, черт знает что выделывали эти ныне «доблестные», «славные», «удалые» молодцы-казаки?.. Удивительно коротка память у нашего обывателя.

<28 августа (15 августа) – 2 октября (19 сентября)>

27 октября (14 октября).[Пенза]. Вот уже третий год тянется эта проклятая война, и, несмотря на первоначальный всеобщий взрыв патриотизма, взрыв, смешавший воедино бывших врагов, либералов и правых, «жида» и националиста, поляка и русского, этот восторженный порыв, когда все стали монархистами и отчаянными патриотами, когда горы бумаги были написаны в оправдание, возвеличение, идеализирование этой войны, то теперь наконец надоела и эта бойня, еще небывалая до сих пор, грозящая перебить все мужское население Европы, надоела и страшная дороговизна жизни, и житье впроголодь. Да, как бы ни говорили газетные писаки о прелести гибели за родину, о необходимости свергнуть «германское иго» (почему же до сих пор никто не знал и слышал, что это «иго» существует на свете), о братьях-славянах, но теперь частью прошел первоначальный страшный кошмар, гипноз, под влиянием которого люди шли на смерть, не отдавая себе отчета, подобно стаду баранов, прыгающих в овраг за своим вожаком. Как ни вынослив, покорен наш забитый мужик, забитый веками рабства и тьмы, все же и он начинает проявлять нежелание становиться пушечным мясом. По крайней мере, уже не раз случалось, что запасники отказывались идти на фронт.

Да и вокруг себя только и слышишь: когда, наконец, кончится эта проклятая война!

Говорят, идет глухое брожение, начинается ропот, сам не знаю этого точно, не был свидетелем этого народного недовольства и не могу поэтому утверждать это. Да и кому роптать? Мальчишкам до 18 лет, надобно ли старикам да увечным?.. Весь цвет народа поглотила, и сожрала, и исторгла эта «освободительная» война, новый страшный Молох, перед которым древний кажется невинным ребенком. Бабы? Но русская обыкновенная женщина так унижена и забита, что ей не выступать в роли мятежницы и бунтовщицы.

Теперь нам, мирным жителям, известна только мизерная показная сторона войны. «Взяли такой-то город», «отступили», «столько-то пленных орудий и пулеметов». Вдобавок к этому, продажные перья газетных и журнальных литераторов строчат восторги, похвалы и славословия русским генералам, офицерам и «серым защитникам родины – солдатам». Но быт, обычный, ежедневный быт, настроения, переживания, истинное, а не поддельное, подкрашенное и подчищенное существование этого серого героя – мы так и не знаем. И узнаем это только лет через пять, десять после войны. Я уверен, что эта война по своему существу будет походить на прежние войны – Крымскую, Турецкую, Японскую. То же геройство солдат, та же российская безалаберность и халатность, те же мошенничества и хищения интендантов, те же страдания и то же унижение наших солдат офицерством, те же ужас, смерть и кровь войн. А в результате этих страданий и лишений, этих миллионов погибших молодых и здоровых человеческих жизней – взятый или отданный жалкий клочок земли. Ведь это страшно. Я помню, какое негодование вызвало когда-то распоряжение турков бросить на произвол судьбы на острове несколько сотен бродячих собак.

А тут даром, бесплодно гибнут не десятки, а сотни и сотни тысяч, миллионы людей. И все привыкли к этому, и только теперь, на третий год войны, начинается какое-то недовольство, ворчание сквозь зубы на что-то и кого-то. Люди сами ни за что ни про что умирали, убивали ни в чем не повинных таких же людей, как они сами, немцев, люди теряли своих отцов, мужей, сыновей, дочерей, люди в несколько минут лишались всего, что они имели, и бежали куда-то в неизвестную даль, люди, здоровые и цветущие вчера, становились внезапно жалкими калеками – и все эти люди молчали, не произнося ни одного слова нежелания вести войну. До каких же пределов может еще дойти человеческая выносливость и безропотность?!

А каковы будут результаты войны, этой «освободительной» войны, которая избавит мир от «германского ига»?

Лучшие, богатейшие области разорены. Треть Франции, вся Бельгия, вся Сербия и Черногория, вся Польша, Курляндия, Галиция, Армения – все эти страны и области превращены в груды развалин и пустынны. Этих тысяч разрушенных и сожженных городов и сел, уничтоженных хлебов и пашен, разрушенных художественных памятников старины не окупят богатства всего мира.

Легионы убитых и изуродованных людей. По крайней мере треть своих жителей потеряла Европа.

Цивилизация и человеческая культура пошла насмарку, на много десятков, даже, может быть, сотен лет человечество остановится на своем пути к прогрессу. Море крови и море слез. А результатом всего этого является уничтожение какого-то мистического германского ига и несколько десятков квадратных верст, взятых или отданных. Такова-то «мировая», «святая», «освободительная» война!

Да, теперь наконец Россия недовольна и войной, и страшной дороговизной, и правительством. Говорят о будущей революции чуть ли не как о чем-то вполне достоверном. Мама раз также мне сказала, что будто бы уже решено после войны свергнуть с престола царя. Царицу, наследника отдать под опеку и учредить республику или что-либо подобное. Так, по крайней мере, говорят в ее лазарете.

Откровенно говоря, я плохо верю в это <…>.

6 ноября (24 октября). Почему я, человек состоятельный, ни в чем не нуждающийся, избалованный, человек, которому живется в материальном отношении отлично, почему же я интересуюсь социализмом и революционным движением, и не только интересуюсь, а увлекаюсь им и сам считаю себя социалистом? Почему же это?

Я отвечу на это, что, прежде всего, я в этом чувствую какую-то святую правду и красоту. Затем по чувству справедливости. Если я человек справедливый, или же считаю себя таковым, то я неминуемо должен возмутиться современной, ужасающей социальной несправедливостью, когда громадное большинство людей мира сведено к положению рабов, почти рабочей скотины, а меньшинство наслаждается жизнью, как только хочет. Разве это нормально? И если мне дорога справедливость, то я обязан не только возмущаться этим, а все свои силы приложить к тому, чтобы изменить этот неестественный порядок вещей.

Во-вторых, по чувству альтруизма, человеколюбия. Я член общества, пользуюсь дарами и благами его, и поэтому мне должен быть дорог и близок каждый член этого общества, и я обязан стараться, чтобы каждому члену жилось так же хорошо, как и мне самому. И поэтому, когда я вижу, что в современном обществе большая часть членов его живет не по-человечески, а по-скотски, то я обязан, я должен по чувству справедливости, по чувству долга, по чувству человеколюбия стараться улучшить их жизнь.

Затем перейду на более узкую почву – национальную. Если человек считает себя патриотом и ему дорого процветание своей страны, т. е. своего народа, т. к. страна и народ – это синонимы, то этот человек должен стараться всеми силами улучшить существование своего народа, народа, который сдавлен тисками, забит в грязь, затоптан.

Поэтому все революционеры, будь они русские, китайцы, немцы, итальянцы, все они, прежде всего, были величайшими, искренними патриотами. И в тюрьмах, в казематах крепостей, в ссылках, на виселицах эти люди гибли за свое человеколюбие. Разве одно это не может вооружить всякого чуткого человека против современного порядка вещей, допускающего такие подлости?

Теперь я «совращаю в веру свою» Васю Симакова. <…>

24 ноября (11 ноября). <…>

А время сейчас тревожное. По рукам ходят запрещенные цензурой речи Милюкова5, Керенского6 и других ораторов Государственной думы. Даже и в Пензе, в этом медвежьем углу, циркулируют слухи о том, что правительство хочет заключить мир с Германией и идти войной на Англию. Где правда, где ложь – трудно разобрать. Появилось новое страшное слово: «измена».

Да, время очень тревожное. <…>

7 декабря (24 ноября). Читаю книги, взятые у Архангельского, «Рассказы из русской истории» известного чайковца Шишко7, «Программы партий» и др. Мне очень понравилась книга Шишко. Написана она простым, ясным и понятным языком, замечательно правдива, своими словами называя то, что обычно скрывается, затушевывается, и ясно показывает весь тот страшный вред, который принесло России самодержавие.

С удовольствием я познакомился с программами наших социалистов. Теперь вижу, что по своим взглядам я ближе всего приближаюсь к социалистам-революционерам, к эс-эрам.

В Пензе ходят странные слухи. Говорят, что будто бы на соборной колокольне поставлен пулемет, будто бы разосланы кем-то прокламации, зовущие не то сегодня, не то 26-го на Московскую улицу всех желающих заключения мира. Уж один факт появления в обществе таких слухов показывает ненормальное, неспокойное состояние общества.

Я думаю, что письма на почте тайно вскрываются. <…> Да, надо быть осторожнее. В воздухе что-то чувствуется.

8 декабря (25 ноября). Меня очень занимает вопрос: будет или не будет революция? И если будет, то какую форму она примет, во что выльется? Каковы будут ее стремление и задачи?

Я предчувствую, что если революционеры и достигнут своей главной, первоначальной цели – свержения самодержавия, то потом в их среде произойдут раздоры. Социалисты, т. е. организованный, сознательный пролетариат неминуемо должен перейти от политических к социальным, экономическим преобразованиям, которые для России, для народа гораздо нужнее и важнее политики, представляющей в понятии крестьянских и рабочих масс нечто отвлеченное и туманное. Быть может, социалисты даже попытаются произвести социальную революцию, т. е. захватят частную собственность и орудия производства в свои руки, чтобы затем справедливо распределить между всем народом.

Если это произойдет, то либеральная буржуазия, во главе с партией кадетов, только что вместе с социалистами идущая против общего врага – самодержавного правительства, теперь восстанет против своего союзника. Ведь это далеко не одно и то же – захватить ли власть, т. е. подчинить ее себе, или же жертвовать своим карманом. Ведь социальные стремления рабочих прямо враждебны, прямо опасны буржуазии, какой бы либеральной она ни была.

Во время нашей прошлой революции произошло точно то же. Как только буржуазия добилась или ей показалось, что она добилась некоторых политических прав, и как только она увидела, что народ во главе с социалистами свернул с этой дороги на другую, на социальную, то даже буржуазия дружно ополчилась против своих вчерашних союзников, требуя прекращений забастовок. Так было и так будет. И эта борьба, борьба между двумя классами, борьба между угнетателями и угнетенными будет еще, пожалуй, страшнее, чем борьба против абсолютизма. Кто-то победит?

Теперь вопрос в том, каков будет внешний вид грядущей революции. Еще Фридрих Энгельс8 сказал, что время баррикад, время уличной борьбы прошло. Надо избрать другое, более опасное оружие для революции.

Действительно, теперь идти с револьвером в руках против скорострельных пушек и пулеметов или же прятаться от солдатских выстрелов за пустыми ящиками и тюфяками, которые современная пуля пронизывает, как иголка пальто, не только бесполезная трата дорогих человеческих жизней, а прямо бессмысленно и нелепо. Если бы революционеры обладали более хорошим оружием, чем пистолеты и самодельные бомбы, если бы у них были хотя бы пулеметы, если бы, наконец, они строили свои укрепления надежнее и безопаснее, а не составленные из разного хлама баррикады, тогда дело другое, тогда бы можно было открыто потягаться с правительством. Но в том-то и горе, что русский народ безоружен.

Поэтому надо как можно энергичнее вести пропаганду среди армии. Это тем легче, что современная русская армия почти сплошь состоит из наскоро обученных мужиков, т. е. людей, еще не забитых солдатчиной, людей, которым ближе свои насущные, экономические вопросы, чем какое-нибудь отвлеченное понятие о полковой доблести или о чести знамени.

А кроме того, армия – это почти вся Россия. Дома остались лишь старики, мальчишки да бабы. Но и они восстанут, как только будет пущен слух о прибавке земли, т. к. крестьянство все более и более разоряется и скоро не в состоянии будет переносить ужасный гнет войны.

То оружие, о котором говорит Энгельс, отчасти есть. Это забастовка. Но и забастовка – палка о двух концах. Хотя она и наносит сильный вред буржуазии в лице фабрикантов, но вредит также и рабочему, заставляя его жить впроголодь и терпеть всякие лишения. Да кроме того, зачастую забастовка, как это видно хотя бы из прошлой революции, не достигает своей цели, даже приносит вред рабочим. Значит, особенно на забастовку полагаться не следует.

По-моему <…>, произвести революцию надо так.

Подготовивши умной агитацией настроение народа, надо отряду энергичных и решительных людей внезапно напасть на Зимний дворец, в случае сопротивления перебить бомбами дворцовую стражу и захватить власть в свои руки. Учредить диктатуру пролетариата. Царя держать почетным пленником, отнюдь не причиняя ему никакого вреда, т. к. это будет недостойно революционеров. Для более сильного эффекта можно другому отряду во главе толпы народа двинуться против Петропавловской крепости и взять ее. Но это, повторяю, лишь для эффекта, т. к. крепость и сама, вероятно, сдастся, как только власть будет захвачена в руки народа. Столичное восстание – только застрельщик общей революции. Весть о захвате власти, разнесенная по России, заставит восстать весь народ. Повторяются времена Разина и Пугачева. По всей стране возникают аграрные и иные беспорядки, возникшие под влиянием, главным образом, слухов о прибавке земли. Всеобщая забастовка железнодорожников затруднит или даже прекратит доставку войск для усмирения. Затем следует созыв Учредительного собрания, на котором уже окончательно совершается государственное и экономическое переустройство страны. В случае возникновения конфликта между буржуазией и пролетариатом, что неминуемо и будет, самое лучшее оружие – это всеобщая грандиозная забастовка. Хотя она десять лет тому назад не увенчалась успехом, но в случае если она будет организована стройно и осмотрительно, если будут существовать комитеты помощи стачечникам, то, я думаю, победа останется за народом.

Такова моя схема революции. Будущее покажет, осуществится ли это или нет.

Теперь вопрос в том, когда именно надо начать восстание. Во время ли войны или же ждать ее окончания. Вот это самый трудный, самый щекотливый и опасный вопрос. Если начать революцию во время войны, то войска, будучи не на фронте, почти никакого сопротивления в тылу оказать не могут. Затем тогда неминуемо прекратится эта ужасная война, губящая столько жизней совершенно даром. Но, с другой стороны, это возбудит общество против революционеров, т. к. как ни ужасна эта война, но еще есть достаточное число патриотов, особенно в верхних кругах страны, которые иначе и не думают, как о победном мире. Тогда реакционеры будут направлять темную массу народа на борцов за свободу как на изменников и немецких шпионов. Солдат будут посылать расстреливать забастовщиков и демонстрантов, внушая им, что это немецкие наемники, внутренние враги. Тогда са мая последняя газетная, журналистская и иная тварь будет оклевывать социалистов, называя их уже не «жидами», как обычно, а «немецкими шпионами». Одним словом, получится такая каша, что не приведи Боже. Даже и теперь внутреннее недовольство страны происходит на патриотической подкладке. «Россию продают». Чуть ли не самого царя называют изменником, не говоря уже о том, что все правительство считается немецким и сочувствующим Германии.

Если же ждать конца войны, то сколько еще народу погибнет совершенно бессмысленно. Сколько крови и слез будет еще пролито. <…>

Во всяком случае, раньше года война не окончится, а за это время еще многое может произойти. Надо сейчас быть настороже. Надо внимательно и зорко следить за окружающим, за настроением народа, и если начать революцию, то начать в виде толчка к общему народному негодованию и недовольству.

Увенчается ли революция успехом? Я думаю, что да. За десять лет парламентской русской деятельности мужик свыкся с ограничением воли царя, развился в умственном и политическом отношении. Затем эта война раз в десять изнурительнее и тяжелее японской войны. А если мужик мог бунтовать тогда, то теперь он тем более будет бунтовать, когда настоящая война так изнурила и разорила его.

11 декабря (28 ноября). Революция непременно будет. Но только вопрос в том, в какую форму она выльется.

Уже не говоря о тревожном состоянии страны, всевозможных слухах, распускаемых тайно в публике, вся наша печать, вся Дума намекает на это. Не только либеральные газеты, а даже консервативное «Новое время»[260] говорит, что мы переживаем «кризис государственной власти» и что «нужна прежде всего стройная и прочная внутренняя организация власти, опирающейся на народ, а не на безответственные круги». В осознании этой мысли сходятся все партии Думы. И социалисты, и кадеты, и правые в лице бывшего политического шута Пуришкевича9 – все говорят о том, что для победы нужна другая власть.

В чем же будет заключаться эта перемена власти, судя по газетам? Если бы все произошло так, как хотят этого газеты и наши парламентарии, то эта революция будет очень скорой. По всей вероятности, по моему мнению, хотят министров поставить в полную зависимость от Думы, которая сама будет назначать и снимать их. Вот и все. Правда, власть царя здесь будет ограничена, но это далеко еще до той конституции, которую уже свыше пятидесяти лет хотят видеть лучшие умы России.

Да, если бы дело прошло как по маслу, тогда наша будущая революция и окончилась бы этим. Но вся суть в том, что Россия не удовлетворится подобной ерундой. Слишком уже нагорело на сердце, слишком уж много выстрадано народом, слишком уж царит бесправие, произвол и страшный политический и экономический гнет по всей стране, чтобы народ довольствовался подобной дворцовой революцией. Нет, это будет искра, брошенная в бочку пороха. Чуть коснется эта искра взрывчатой массы, какую из себя представляет в настоящую минуту Россия, как грянет страшный взрыв, всколыхнет страшный пожар, перед которым прежний будет казаться ничтожным. Быть может, и я сгорю. Может быть, и я погибну, но это меня не пугает. И так жизнь моя очень тяжелая, а своей смертью на баррикадах я заглажу, затушую убожество и обиды моего существования. Я хочу высказать этими словами ту мысль, что в том случае, если я погибну, то если не в собственных, так в глазах чужих я буду казаться уж не тем несчастным существом, каков я сейчас, а человеком, жизнью заплатившим за свои убеждения, человеком стойким и решительным. <…>

14 декабря (1 декабря). Специально лазил на колокольню здешнего собора, желая проверить слухи о том, что там поставлен пулемет. Конечно, это оказалось только сплетней. Никакого пулемета там не было. Правда, можно подумать, что он был спрятан где-нибудь в укромном месте, но в таком случае, едва ли так свободно пускали бы публику на колокольню, и едва ли пулемет был оставлен без часового. Между тем никаких солдат я там не видал. Затем я пошел 26-го на сквер вечером, где была будто бы назначена антивоенная сходка. Конечно, и этого ничего не было.

Все оказалось опять-таки сплетнями.

Зашел ко мне Архангельский вчера потолковать насчет помещения. У них образовался так называемый самообразовательный кружок, в котором участвуют свыше 10 человек, преимущественно ученики 7-го класса, а также две барышни. Знаю хорошо я эти кружки. Меня радует это. Только дело в том, что сейчас у них нет подходящего помещения для собраний, и Архангельский, видимо, по поручению остальных членов (я так думаю) решил поговорить об этом со мной. Но для такой оравы моя комната оказалась слишком мала. Поэтому я посоветовал ему поговорить об этом с Симаковыми, у которых комната больше.

Я посмотрю, что будет дальше. Возможно, что мы трое, т. е. я и Симаковы, примкнем к ним. Тогда нас будет 15 человек.

23 декабря (10 декабря). Что касается кружка, то ничего определенного я сказать не могу. До сих пор, например, я не знаю всех участников. С одной стороны, это хорошо, т. к. показывает, что там собрались не болтуны, а люди, умеющие держать язык за зубами, но, с другой стороны, Архангельский, который сообщил мне об этом кружке, должен хоть немного знать меня и мог бы мне довериться. Впрочем, все это не важно. Дело в том, что отчасти не находя помещения, а главным образом, под влиянием малоотзывчивых, инертных участников этот кружок начинает рушиться. Не расцветши, отвял в утре пасмурных дней.

Мы с Модестом решили повести дело энергичнее, и сегодня я познакомлюсь с полным составом этого кружка. Дай Бог, чтобы, считая и нас, набралось 10 человек. Впрочем, во-первых, это достаточно, а во-вторых, все более слабые, робкие отпадут, а останутся люди нужные, деятельные. Что касается помещения, то я в конце концов принужден буду предложить свою комнату, несмотря на ее малые размеры. Иначе дело станет на точке замерзания. <…>

Вообще, в душе я организатор и конспиратор. Моя страсть организовывать тайные кружки. С самых нежных лет я организовывал всевозможные «общества»: разбойничьи, самообразовательные, литературные, но почти все они распались, даже не появившись на свет. Что здесь служило причиной этого – мое ли неумение или избыток с моей стороны энергии при пассивности других моих товарищей, я не знаю. С годами это прошло, но и теперь я не прочь участвовать в каком-нибудь кружке, подходящем под мои взгляды, если мне предложат в нем участие.

Поэтому мне как революционеру в душе, как энергичному организатору будет очень жаль, если распадется этот кружок, и я приложу все свое старание, чтобы этого не случилось. Даже если из 10 человек будут участвовать только пять, то и тогда я буду этим доволен.

25 декабря (12 декабря). С появлением министра народного просвещения Игнатьева10, видимо, любящего свое дело, в душную, затхлую обстановку гимназического быта пахнуло свежей струей воздуха. Производятся всевозможные реформы, нововведения, преобразования. <…>

Так, в Пензе, в нашей гимназии теперь возникли всевозможные кружки: литературные, драматические и даже спортивные. Все это, конечно, под наблюдением учителей. Но я подозреваю в этом еще кое-что другое, вовсе не такое благородное, как это кажется на первый взгляд. Основав эти совершенно легальные, но находящиеся под наблюдением начальства ученические кружки, хотят раздробить молодежь, хотят отвлечь ее в сторону от всевозможных тайных, антиправительственных кружков с более или менее революционной окраской. Зная, что горячее, пылкое, смелое юношество больше всего склонно к освободительным идеям, теперь хотят отвлечь его в сторону от этого, хотят заинтересовать его другим, отняв у него свободное время, и вместе с тем в тесной, интимной обстановке кружка наблюдать за настроением молодежи. Это не моя фантазия. Гимназический учитель пения, человек, видимо, либеральный, раз по секрету предупредил учеников, чтобы они были осторожнее на собраниях кружков, т. к. за ними там следят. Но ухищрения правительства оказываются неудачными. Правда, гимназисты охотно принимают участие в этих кружках, но это не мешает им организовывать в то же время и тайные, секретные кружки.

Дня два, три тому назад я пошел вечером на собрание литературного кружка вместе с Модестом. Мне надо было там повидаться и поговорить с участниками «того» кружка, а затем меня интересовало и это заседание. Так как я официально числюсь учеником гимназии, хотя и учусь дома и гимназистом себя совершенно не считаю и форму не ношу, то я мог пойти на это заседание.

Знакомые гимназисты (а таковы почти все) встретили меня радушно и с удивлением. Я чувствовал себя там превосходно. Старая, знакомая, шумная, товарищеская среда, отсутствие учителей, всеобщее радушие и удивление, с которым меня встретили, – все это воодушевило меня и привело в хорошее настроение. Гимназисты интересовались тем, где я сейчас учусь и что намерен делать вперед. Но вот пришел директор с учителем русского языка. Мы, человек тридцать, уселись за парты, впереди сели за столик директор с учителем, затем председатель и двое его помощников, выбранные из числа членов кружка. На кафедру взошел референт – ученик 7-го класса Михлицкий, еврей, недавно поступивший. На вид очень умный и симпатичный парень. Ни в его наружности, ни в акценте не было ничего неприятного, специфически жидовского. Реферат был о русской интеллигенции. Слышал имена Радищева, Новикова, некоторые выражения, вроде «петровской революции» и т. д. Я думал о том, как мог наш директор согласиться на чтение такого реферата. Михлицкий прочитал очень удачный реферат, хотя и злоупотреблял иностранными словами.

Затем стали говорить о гимназическом журнале. Большинство высказалось за издание его. В кружке участвовали преимущественно ученики 7-го класса, но были и из б-го и из 8-го. Преподавателем был Архангельский. На обратном пути шли четверо: я, Модест, Архангельский и Мишка Сафронов. Мы, то есть я с Модестом, особенно я, все время добивались узнать о составе «того» кружка, о его собраниях. Но и А. и М.С. все время медлили, мямлили, не говоря ничего определенного. Это меня взорвало. Мы остановились на углу пустынной улицы, и я, в эту минуту отбросив свое заикание к чертям, стал говорить им о том, что, как я вижу, они только умеют болтать языком, ничего не делая и не желая делать, что ни к какому результату это не приведет и что если они так относятся, так зачем же было им затевать устройство этого кружка?

Давно я так не говорил. Речь моя была несвязная, отрывистая, но, видимо, подействовала на них своей горячностью. Они отошли в сторону, несколько минут о чем-то совещались, затем подошли к нам, ожидавшим их, и сказали, что они лично ничего не имеют против участия нас в кружке, но все дело в том, как отнесутся к этому остальные. Затем я сказал, что предлагаю им помещение – нашу гостиную.

Вчера, в воскресенье, было собрание этого кружка, решавшее нашу участь, и я сегодня узнаю о результатах.

Откровенно говоря, мне будет неприятно и обидно, если мне откажут в принятии. Обидно за то, что вся моя горячность, вся моя энергия, все мои старания укрепить этот кружок пропадут так глупо и даром. Я уверен, что из всех участников его (пока, впрочем, я участником назвать себя не могу) я самый энергичный и настойчивый. Я умею молчать. Я могу дать удобное, безопасное помещение. Поэтому я могу принести большую пользу этому кружку. А что касается моего заикания, то это не может служить помехой. Правда, речей я произносить не могу, быть пропагандистом и агитатором не в состоянии, но живую речь могу заменить пером, которым я умею владеть. Разве среди наших революционеров не было заик? Разве Камилл Демулен[261], один из героев Великой французской революции, не заикался, что не помешало стать ему деятельным, талантливым революционером? Разве, наконец, мое заикание помешает мне погибнуть за свои взгляды, убеждения? Впрочем, оговорюсь, пока погибнуть я не желаю, а, напротив, хочу принести большую пользу.

<…>

<28 декабря (15 декабря)>

1917

1 января (19 декабря). Наконец-то у меня собрания. <…>

…Мне поручили написать реферат о русской социал-демократии. Конечно, читать я его отказываюсь, вместо меня прочтет кто-нибудь другой, хотя бы Модест. Так как с социализмом наши, видимо, не знакомы, да и сама тема мне нравится, я хочу написать его с жаром, с чувством, вложить всю душу, хочу, чтобы каждое слово моего реферата было ценным, не напрасным.

<…>

Сейчас, когда я пишу эти строки, реферат о социализме у меня уже готов.

25 января (12 января). Пенза. Странное что-то творится с нашим кружком. Появились интриги, ссоры, взаимное подкапывание друг под друга, и если это не прекратится, то неминуемо произойдет раскол, распадение этого кружка.

Завтра или послезавтра у меня будет собрание. Во избежание лишнего внимания мы теперь решили собираться всегда в разные дни и разные часы, приходить в штатском, у кого оно есть, и притом разными ходами.

Собрание обещает быть интересным. <…>

<1 февраля (19 января)>

3 февраля (21 января). Пишу заключительные слова – все распалось. Горько это мне очень, гораздо более горше, чем остальным, но что же, против рожна не попрешь.

<…>

…Почему раскололась наша организация?

Не только вчера, но и раньше наши объясняли это полной неспособностью нас к осторожности, к конспирации. Это произошло, как подчеркивали наши, по вине только одних нас. Мы были слишком наивны, слишком доверчивы и откровенны, слишком безалаберны и неопытны, как и подобает желторотым юнцам, и вот это-то неумение и неспособность к конспирации и привели к такому печальному результату.

Хорошо. Будем мы заниматься просвещением и самообразованием каждый отдельно. Будем поддерживать связь друг с другом. Так пройдет месяц, улягутся страсти, исчезнет страх, и я уверен, что снова возникнет потребность в кружке. Тогда-то снова возникнет кружок, кружок гораздо меньший, но уже опытный, осторожный и деятельный. Ядро этого нового кружка есть: я, Юрий и Товбин, а за остальными членами дело не станет!

Через всю историю существования нашего недолговечного кружка красной нитью проходит страх перед преследованием, перед сыском, страх, раздуваемый нервными членами. От слишком большой вначале откровенности и болтливости члены перешли потом к трусости, к опасению за существование и целость кружка.

<…>…Я не теряю еще надежды и думаю, что через некоторое время нам все-таки удастся образовать свой кружок. Прав ли я, покажет будущее…