Моя революция. События 1917 года глазами русского офицера, художника, студентки, писателя, историка, сельской учительницы, служащего пароходства, революционера

17 ноября (4 ноября). Утро. В 2 часа ночи на 3-е зашел Володя Репман и сказал, что заключен мир между обеими враждующими сторонами; в сущности, это был не мир, а сдача так называемых «правительственных войск» на капитуляцию, а вместе с ними и всего эсерского комитета общественной безопасности – Царство ему Небесное! Но обидно жаль всех молодых жизней, безвозвратно и преступно загубленных. Дело и на этот раз было решено военной силой или теми вооруженными бандами, которые носят солдатские костюмы. За кем сила оружия, за тем и власть. Маниловы последних месяцев не могли этого понять. Днем ходил в Музей; там все цело; затем в Мертвый переулок; на улицах хмуро по погоде, хмуро у меня на душе; поэтому, вероятно, и толпы зевак кажутся хмурыми; тупые лица, тупые, иногда злорадные, редко сожалеющие замечания. Известия извне смутные, но очень печальные; западный фронт бежит; немцы в Або[241]; в Петрограде, говорят, государственные учреждения все еще не работают; в газетах, которые продавались на улицах, – только эсерские вопли, прикрытые фиговыми листьями, и победные клики большевиков. По сумме пережитых ужасов прошлая неделя оставляет за собой далеко все, бывшее до сих пор. <…>

18 ноября (5 ноября). Утром ходил до Музея, а потом до Кузнецкого моста, движимый любопытством, которое в этот момент оказалось сильнее всех других чувств. Разрушения ужасающие – в этом направлении особенно пострадали Городская дума и «Метрополь»; впечатление ужасающее и неизгладимое, но еще хуже Никитские ворота, где мы были вечером: дом, бывший Боргести, и дом Коробкова – полные руины; здесь и на Арбатской площади – окопы, проволочные заграждения; трамвайные провода валяются на земле, часы выбиты или беспомощно стоят, наклонившись в сторону; еще ужаснее очередь на опознание трупов перед анатомическим театром Университета; когда я шел обратно, то очередь доходила, загибаясь по тротуару, почти до National’я. Днем был у Яковлева, в Мертвом переулке, у кн. Голицына на совещании по делам Музея; решили в понедельник идти «почиститься», открыть же его тогда, когда будет спокойно и будет чем Музей топить. Разговоры везде скорее выжидательного характера, общее впечатление, что история и на этом не остановится. <…> Новая власть издает декреты об открытии всех магазинов с сегодняшнего дня – все было закрыто, кроме продовольственных лавок; о застеклении или забитии всех разбитых окон также в один день; очевидно, в России всякая власть умеет издавать приказы, которые нельзя выполнить. О внешнем мире сведений нет, и никакого представления о том, что делается в России, а тем более в других странах, составить себе нельзя.

19 ноября (6 ноября). Утром заходил дядя Эдуард; он также похудел и осунулся; прошлись до него и далее до Моховой; впечатления те же, что и накануне… <…> Разговоров много; некоторые переоценивают, некоторые недооценивают положение; одни дают ему сроку месяцы, другие недели; я не разделяю оптимистических настроений и думаю, что нам предстоит полоса очень тяжелых испытаний, перед которыми бледнеют прошедшие три года. <…>

20 ноября (7 ноября). <…> Днем был на панихиде по убитым студентам и даже разревелся; церковь Университета была полна молодежи; наш богослов пр. Боголюбский23 произнес довольно сильную речь, вызвавшую рыдания; в конце он потребовал, чтобы «Вечную память» пели все – это было сильно и величественно. Студенты и курсистки тем не менее решили заниматься – несчастная наука, в каких убийственных условиях приходится насаждать ее в России! А все-таки нужно, business before all[242]. Весь алтарь университетской церкви[243] изрешетило пулями, кроме престола; хорошо бы, чтоб это было навсегда оставлено в том же виде на стыд всем потомкам. Весь день без известий извне, как и ранее; слухи о погромах; паника; по-видимому, разъезд из Москвы всех, кто может это сделать.

21 ноября (8 ноября). Сегодня вышли газеты, окрещенные позорным именем буржуазных. Из них кое-что выяснилось. Бывшая Россия уже разделилась на Кавказ, казачьи земли, Украину, анархический центр, б. м., Сибирь; отпала Финляндия; немцы провозглашают отделение Литвы и Курляндии. Россия уже не на краю пропасти, а в глубине ее: мы перешли последнюю черту. Большевики везде взяли верх, опираясь на невежественных и развращенных солдат; трогательный союз пугачевщины с самыми передовыми идеями; союз этот не может дать благих результатов; но сколько ужасов, страданий и опустошений нужно, чтобы несчастный русский народ перестал убивать себя систематическими преступлениями и нелепостями? <…>

23 ноября (10 ноября). «Декреты» новой власти сыпятся как из рога изобилия – демобилизация армии, национализация банков, монополизация газетных объявлений и т. д. и т. д. Сенат не регистрирует эти декреты и не публикует их; вероятно, они упразднят Сенат; они непосредственно завязывают переговоры о мире, назначают прапорщика-большевика[244] Верховным главнокомандующим. Скоро дойдет черед до университетов, ученых учреждений, и очень скоро мы все, м. б., будем на мостовой. Эмигрантская палуба все ближе и ближе. Сегодня похороны павших большевиков; ждут эксцессов. Каких? Никто не знает, но все в панике. Все валится из рук, как никогда.

<24 ноября (11 ноября), 25 ноября (12 ноября)>

26 ноября (13 ноября). Понедельник, день без газет; значит, новых удручающих вестей мало – это на завтра. Просидел от 11 до 3 в Музее, стараясь найти себе дело. В читальном зале одновременно 25 человек – не более; весь вечер сидел и писал лекции, опять-таки чтоб забыться за делом; отвратительная перспектива дежурить по двору от 4 с половиной до 7 часов: до чего пришлось дожить – ходить на ролях дворника и швейцара в полном сознании сомнительности той пользы, которую этим приносишь. Сегодня утром я ходил почтить память погибших студентов, которых отпевали у Большого Вознесения; служил, кажется, сам новый Всероссийский Патриарх[245]; я был в начале церемонии, которая заняла целый день; эти толпы людей, исключительно интеллигентных, вернее, цивилизованных, прибывали с каждой минутой. При мне привозили тела с пением «Вечной памяти». Сознаюсь, что я плакал, потому что «Вечную память» пели не только этим несчастным молодым людям, неведомо за что отдавшим жизнь, а всей несчастной, многострадальной России.

<27 ноября (14 ноября)>

29 ноября (16 ноября). <…> Румянцевский музей нечем топить; служителям нечем платить прибавки, и не к кому обратиться за разъяснениями, так как нет начальства – беспримерное положение дела; и так везде. <1 декабря (18 ноября) – 13 декабря (30 ноября)>

15 декабря (2 декабря). Вчера опять слух об отобрании денег и декрет о том, чтобы плату за квартиру не вносить домовладельцам; сегодня известия о будто бы совершившемся побеге Николая II из Тобольска – этот слух, по-моему, нуждается в подтверждении; я ему не верю и остерегаюсь делать какие-либо выводы. <…>

18 декабря (5 декабря). За эти дни ежедневно новые слухи, новые декреты – слух о назначении комиссаров в высшие учебные заведения; по-видимому, назначение такового же в Архив Министерства иностранных дел; вероятно, и нам в Университете и в Музее придется скоро решать эту тяжелую задачу. Сегодня сенсационный слух о том, что освободили Романовых. <…>

<20 декабря (7 декабря), 21 декабря (8 декабря)>

22 декабря (9 декабря). Сегодня в Москве ввели предварительную цензуру для газет, военное положение и революционные трибуналы, первое и второе по 20 декабря. Что намечено на эти дни? Большинство лиц, с которыми пришлось сегодня говорить, держатся того мнения, что это или признак слабости существующей власти, или знаменует еще большее ускорение конечной тяги направо; третьи думают, что это направлено против неугодных так называемых буржуазных газет и для ликвидации городской забастовки. Если поживем, то увидим.

<24 декабря (11 декабря) – 1 января (19 декабря)>

1918

2 января (20 декабря).…Сегодня в Музей приезжал комиссар Малиновский24, гаденький, плюгавенький человечек, не внушающий доверия; но он приезжал с просьбой принять на хранение библиотеку Александровского училища[246] и вел себя (по крайней мере, сегодня) очень скромно <…>.

4 января (22 декабря). Принимаем библиотеку Александровского училища, рискуя завалить все наши свободные пространства. Ее уже начали расхищать; училище разделено на шесть частей: в нем расположены шесть учреждений и частей новой власти, в том числе Красная гвардия; эта последняя дрыхнет, пьянствует, трехэтажно ругает своих начальников, дезертирует, ворует; в самом училище происходит иногда стрельба и война одних горилл с другими; спасая библиотеку, мы, конечно, оказываем услугу будущему училищу, но боюсь, что долго будет она у нас лежать; характерная подробность: шофер грузовика по дороге сделал попытку украсть несколько книг! <…>

<5 января (23 декабря)>

7 января (25 декабря). Вчера и сегодня утром делались обычные приготовления к празднику, и мы с Нинкой думали: еще никогда не было такого ужасного Рождества, как это; душой овладела опять тоска; вечером пришли из Мертвого переулка, зажгли маленькую елку с малым числом подарков; впрочем, Володя веселился, как всегда. Еще никогда, кажется, я не чувствовал так остро бунт многомиллионной черни против маленького ядра цивилизованных людей в России, раздуваемый демагогами и немецкими предателями <…>.

8 января (26 декабря). Сегодня второй день без известий; был днем у Кокошкиных и у М.И. Потуловой; разговоры обычного типа; встретил профессора Зыкова, который сообщил мне такой факт: в Саратове, в психиатрической лечебнице больные, т. е. сумасшедшие или, во всяком случае, психически расстроенные, составили свой комитет и союз, и нашлись врачи, которые поддерживали их. У Кокошкиных разговор об узниках[247]; подтверждается известие, что полоумная курсистка А.С. Шацких, поклоняясь Шингареву, неся ему «калачик», схватила вместо того протоколы центрального комитета кадетов и отдала их большевикам. Как может партия вербовать агентов между сумасшедшими? Или, м. б., и Шацких и саратовский инцидент – это истинное отражение России? <9 января (27 декабря)>

10 января (28 декабря). Газеты принесли сегодня приказ «главковерха Крыленки»25; он призывает россиян в добровольческую «социалистическую гвардию», на войну против буржуазии русской, немецкой и англофранцузской, т. е. против всего мира. Этот приказ убедил меня, что во главе того, что было прежде Россией, стоят люди действительно сумасшедшие, место которых в психиатрической лечебнице. <…>

<11 января (29 декабря), 12 января (30 декабря)>

14 января (1 января). Ни визитов, ни газет с бюрократическими радостями. Вчера новые слухи об уничтожении всех государственных займов, наследств и т. д. <…> Встретили Новый год в Мертвом переулке, где и ночевали. Сейчас возвращался домой и на заборе, на бумаге одного из заборных декретов, прочел начертанную «народною» рукой следующую надпись:

Что ни час, то совет.Что ни день, то декрет.А хлеба все нет.

<…>

<17 января (4 января), 18 января (5 января)>

19 января (6 января). Всенародный кабак[248] открыли вчера; президент Чернов; большевики уже на первом заседании покинули залу, так что конфликт, вероятно, неизбежен. Говорят, что с.-р. решили не выходить из Таврического дворца и не решать вопроса «о власти», а заниматься проведением законов, которыми можно будет подкупить любовь народа и тогда свергнуть большевиков, – это «законы» «о мире», «о земле» и т. п. Борьба начнется, вероятно, с разгона кабака и с провозглашения съезда Советов Учредительным собранием. <…>

20 января (7 января). Сегодняшний весь день – под знаком убийства Кокошкина и Шингарева26. Их убили больных в больнице. Кажется, в этом сомневаться не приходится, и это в то время, когда выпускают на свободу Белецких27, Курловых28 и т. п. В чем тут дело? Вечером циркулировали еще более страшные слухи о новых убийствах и о бое в Петербурге, но это еще требует проверки.

21 января (8 января). Убийство Кокошкина и Шингарева, увы, подтвердилось; остальные слухи об убийствах – нет. Бедный всенародный кабак распущен после суток существования; да и зачем было существовать этому кабаку, когда вся Россия – кабак в прямом и переносном смысле. <…> Завтра ждут большевической манифестации, запасаются провизией, ожидая нового московского осадного сиденья. Как трагично умер Кокошкин; погиб в день существования того самого Учредительного собрания, закон о котором писал; и это символ погибшей России и неудачи ее революции. Забастовка банков продолжается; начинает портиться городской водопровод – быть может, это последствие забастовки инженеров? Грустью веяло от рассуждений профессоров на совете; в клиниках решили принять пожертвование от раненых или от кого-то стоящего за ними (большевическая управа?) для поддержания на некоторое время госпиталя; от Екатерининской больницы отступились вовсе; большевическое правительство решили игнорировать, т. е. не переписываться с ним; это, пожалуй, и верно, потому что, если оно укрепится, оно все равно университеты погубит, но все же все разговоры о том, писать или не писать бумаги Луначарскому29, – это сплошное показывание кукиша в кармане.

22 января (9 января). Сейчас вечер, и, кажется, демонстрация большевиков сошла более или менее благополучно; однако эпизоды с пальбой были, и один из них имел даже последствия для меня: сегодня я был впервые обыскан. Утром мы заходили к В.Е. Кокошкиной30; Владимир Федорович31 уехал в Петербург; затем был я на панихиде по убиенным, а вышедши оттуда, видел шествие замоскворецких демонстрантов. Красная гвардия ужасает своим видом; толпа рабочих обычного типа, лица без веселья, шествуют по команде, кричали кому-то «ура», тоже по команде, красные флаги, как всегда, с надписями, которые встречались весною уже; очень много подростков, очевидно, совсем развращенных, – словом, ничего особенного; так все и должно быть в русском социал-хулиганстве; когда я подходил оттуда домой, началась перестрелка; оказалось, что дело было на Моховой, против доходного дома Музея; по рассказу Никитюка, которого я встретил час спустя, первый выстрел раздался неизвестно откуда, а потом эта шатия начала валять друг в друга, причем, по его словам, оказалось до 100 убитых и раненых. В 2 часа я проводил дядю Эдуарда от нас до Воздвиженки и, идя назад по Ваганьковскому, был остановлен двумя красногвардейскими товарищами и обыскан, впрочем, вежливо; дойдя далее до ворот Музея, я встретил Никитюка, который сообщил мне все, что писано выше. От сегодняшней демонстрации, вчерашних писем из Загранья и убийства Кокошкина и Шингарева сегодня опять на сердце скребут кошки… <…>

<23 января (10 января)>

24 января (11 января). Сегодня – новая напасть: от Союза служащих государственных учреждений явилось предложение получить жалованье за три месяца вперед и забастовать вместе со всеми учреждениями; всеобщая забастовка ожидается на днях; я стою на той точке зрения, что мы (Румянцевский музей) – учреждение, которое должно хранить и которое ни в каком случае не должно принимать участие в политике. По словам Нины, панихида в Храме Спасителя по Шингареве и Кокошкине была очень величественна и многолюдна. В остальном день не принес ничего нового; все то же беспросветное состояние, без всякой надежды впереди, среди всеобщего разложения и гибели; я уверен, что большевики продержатся очень долго, потому что их некому сменить, за исключением разве иностранцев, которым до этого надо между собой помириться.

26 января (13 января). Вчера грустная, печальная Татьяна; такой еще никогда не бывало; был в университетской церкви с таким чувством, что в последний раз, может быть; затем сидел на совещании профессоров, где с грустью и кислотой говорили все о том же: о новых захватах клинических служителей, об отношении к большевикам, о грустной будущности бедного Университета; чувствовалось, что все мы какие-то обреченные. В Музее своя тревога; с одной стороны, опять обсуждали вопрос о забастовке, хотя все в общем стоят на моей точке зрения, что мы не должны участвовать в борьбе партий; с другой – надо просить денег и охраны у большевиков… <…>

27 января (14 января). Русская революция имеет одну неотъемлемо свойственную ей черту – глупость, доведенную до крайних пределов… <…>

Сноски

1 Николай II – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 г. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

2 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.

3 Мясоедов – Сергей Николаевич Мясоедов (1865–1915), полковник. Начальник Вержболовского отдела Петербургско-Варшавского жандармского управления железных дорог (1901–1909). С 1909 г. состоял в распоряжении военного министра В.А. Сухомлинова. В годы Первой мировой войны состоял при штабе 10-й армии.

4 Сухомлинов – Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант.

5 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

6 Церетели – Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959) – политический деятель России и Грузии.

7 Чернов – Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), русский политический деятель, публицист и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

8 Чхеидзе – Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926), политический деятель России и Грузии.

9 Скобелев – Матвей Иванович Скобелев (1885–1939), государственный и политический деятель, меньшевик.

10 Нинка – Нина Николаевна Готье (урожд. Дольник) (1887–1919), жена Юрия Владимировича Готье.

11 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.

12 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

13 Володя – Владимир Юрьевич Готье (1911–1994), судебно-медицинский эксперт, полковник медицинской службы. Сын Юрия Владимировича Готье.

14 Каледин – Алексей Максимович Каледин (1861–1918), русский военачальник, генерал от кавалерии, деятель Белого движения.

15 Алексеев – Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Во время Февральской революции 1917 г. выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Верховный главнокомандующий (апрель – май 1917 г.). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России.

16 Кокошкины – семья Владимира Федоровича Кокошкина, брата Ф.Ф. Кокошкина.

17 Ф.Ф. Кокошкин – Федор Федорович Кокошкин (1871–1918), русский правовед, политический деятель, один из основателей партии кадетов. Государственный контролер Временного правительства.

18 Гензель – Павел Петрович Гензель (1878–1949), российский и американский экономист. Профессор Московского университета.

19 Дядя Эдуард – Эдуард Владимирович Готье-Дюфайе (1859–1921), врач-терапевт, профессор медицины. Родной дядя Юрия Владимировича Готье.

20 Князь Голицын – князь Василий Дмитриевич Голицын (1857–1926), музейный работник. Последний директор Румянцевского музея (1910–1921).

21 Федя и Андрюша Арманды – Федор (род. 1896) и Андрей (1903–1944), сыновья Инессы Федоровны Арманд (урожд. Элизабет Пеше д’Эрбанвилль) (1874–1920), деятельницы российского революционного движения.

22 Таня – Татьяна Николаевна Александрова-Дольник (1892 – после 1934), художник по прикладному искусству, специалист в области реставрации тканей и древнерусского шитья. Сестра Нины Николаевны Готье, жены Юрия Владимировича Готье.

23 Николай Иванович Боголюбский (1856–1926), протоиерей, богослов. Профессор богословия Московского университета.

24 Малиновский – Павел Петрович Малиновский (1869–1943), русский и советский архитектор, государственный деятель. Народный комиссар имуществ РСФСР в 1918 г.

25 Крыленко – Николай Васильевич Крыленко (1885–1938), советский государственный и партийный деятель, Верховный главнокомандующий российской армии после Октябрьской революции 1917 г.

26 Шингарев – Андрей Иванович Шингарев (1869–1918), врач, публицист, земский и политический деятель.

27 Белецкий – Степан Петрович Белецкий (1873–1918), русский государственный деятель, сенатор.

28 Курлов – Павел Григорьевич Курлов (1860–1923), русский государственный деятель.

29 Луначарский – Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933), русский революционер, советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С октября 1917 г. по сентябрь 1929 г. – первый нарком просвещения РСФСР.

30 В.Е. Кокошкина – жена Владимира Федоровича Кокошкина.

31 Владимир Федорович – Владимир Федорович Кокошкин (род. ок. 1873), брат Ф.Ф. Кокошкина.

Даниил Фибих

Даниил Владимирович Фибих (1899–1975) – писатель и публицист. В молодости активно участвовал в нелегальном кружке юных революционеров, восторженно принявших Февральский переворот и отречение царя. Учился в Первой пензенской гимназии.

С 1919 г. Фибих работал журналистом, сначала в пензенской газете «Красное знамя», затем в московских «Известиях». Став впоследствии «свободным литератором», он много ездил по стране, собирая материалы для своих произведений.

В начале Великой Отечественной войны Даниил Фибих добровольцем ушел на фронт, воевал, был корреспондентом армейской газеты. Награжден медалью «За отвагу». Во время войны он продолжал вести свои дневники, фиксируя все виденное и пережитое.

В июне 1943 г. был по доносу арестован и осужден на 10 лет лагерей, где отбыл весь срок. Реабилитирован и восстановлен в правах в 1959 г.

После освобождения из лагеря писатель вернулся к своей литературной деятельности.

1916–1917. 17–18 лет. Пенза

Тексты дневников предоставлены внучкой автора, Марией Юрьевной Дремач.

1916

4 апреля (22 марта). В сущности, я социалист по своим взглядам и убеждениям. Я знаю, что будущая жизнь человечества будет прекрасной и что скорейший способ сделать ее таковой – это произвести социальную революцию. Надо орудия производства вырвать из рук отдельной группы промышленников-капиталистов и вручить их пролетариату, то есть всему народу. Тогда не будет тех резких различий между классами населения, как теперь, когда одна часть умирает с голода, а другая – купается в золоте. Тогда и вся жизнь примет другой вид. Но об этом в другой раз… Вот поэтому Уэллс, описывающий преимущественно будущую жизнь, один из моих любимых писателей. Теперь я читаю его «Грядущее» и «Современную утопию».

<…> Прочитанное мною навело меня на размышления. Да, жизнь будет прекрасна! Я часто жалею, что не буду жить в XXI, XXII столетии. Человек пока еще в массе скорее животное, чем высшее существо, но я твердо убежден, что он станет богом. Из волосатого дикаря с кремниевым топором, идущего на пещерного медведя, он превратился в существо, могущее разговаривать с подобными себе через тысячи верст, летающее по воздуху, опускающееся на морское дно. Что ждет его впереди через тысячу, две лет? А через десять тысяч? Уж не в состоянии представить себе тогдашней жизни. Жизнь – прогресс.

Почти каждая война является кровавой купелью, из которой народы восстают обновленными. Каждая война приносит какое-нибудь политическое или социальное обновление. Крымская война[249] принесла освобождение крестьян и реформы Александра II1, турецкая война 78 года[250] – освобождение балканских славян от ига турок, японская война[251] – конституцию и наш парламент, и я твердо уверен, что величайшая из войн, современником которой я являюсь, освободит мир, прежде всего от кошмара милитаризма, и обновит, встряхнет его. Многие говорят, что это война последняя. И это, наверное, так.

Если я буду когда-нибудь писателем, то выражу в ярких картинках все то, что сейчас мучает меня и чем я теперь занят. Взгляд на жизнь, женщину, на любовь, на Бога, на войну, человечество, мои стремления к чему-то прекрасному, поэтичному, недовольство обыденщиной, желание хоть отчасти приблизить прекрасный идеал будущего, типы людей, меня окружающих, – все это я хочу воплотить в своих произведениях.

8 апреля (26 марта). Сегодня по дороге на Московскую я услышал звуки полковой музыки, которая направлялась туда же. По временам она замолкала, и тогда слышался ритмичный сухой грохот барабанов, под который ноги шагали сами. Скоро я увидел солдат. Впереди шли барабанщики, за ними оркестр. Затем шагали рядом человек десять офицеров. Лица молодые, загорелые, но спокойные. Только на красном лице одного из них я заметил какую-то натянутую улыбку. Позади шла густая серая толпа солдат, навьюченных сумками, мешками, одни с ружьями, другие без них. По бокам и позади сгрудились бабы, провожавшие своих детей и мужей. Эшелон шел на войну.

Что мне особенно запомнилось – это спокойные лица солдат и их простой, обыденный, чуждый всякой рисовки взгляд. Двое были пьяны – шатались, что-то выкрикивали, размахивали руками, и начальство на это смотрело сквозь пальцы.

Звуки музыки, вид этой толпы людей, идущих просто и безропотно на смерть по чьему-то приказанию, общее внимание и движение на улице так воодушевили и в то же время растрогали меня, что я боялся заплакать. Интересная была бы тогда картина. И в то же время меня интересовал вопрос, что чувствуют эти люди.

Солдаты спустились по Московской по направлению к вокзалу. Я повернул обратно. И таким пошлым и мизерным показался мне попавшийся навстречу молодой человек со стеком в руке. После этих идущих с музыкой на войну людей по-прежнему гуляла публика, самодовольная, эгоистичная, равнодушная к чужим, по-прежнему раздавался банальный пошлый разговор и звучал смех.

<…>

24 мая (11 мая). Война неминуемо кладет свой отпечаток на всей внутренней жизни страны, даже в мелочах. Я, кажется, еще не писал, что уже второй год учимся не в здании своей гимназии, которая занята под лазарет, а распределены в зданиях реального училища и землемерного. Я, как принадлежащий к старшим классам, занимаюсь в землемерном училище. Здание допотопное, с низкими потолками, с крошечными окнами, со скрипучими полами, но мы к нему привыкли. Хотя мы еще занимаемся, но восьмой класс явно распущен и вместо этого обучается военному строю. Готовят пушечное мясо к будущим боям. Сегодня восьмиклассники зачем-то были в гимназии. Все в высоких сапогах, страшно воняющих кожей, многие в блузах хаки. В сущности, несмотря на свой почтенный возраст, большинство из них те же мальчишки.

<…>

…Я теперь серьезно интересуюсь историей революционного движения в России. Никакие революционеры не делали столько ошибок и промахов, гибельных по своим последствиям для них самих, как русские. Начнем с декабристов. Момент для восстания был выбран очень удобный. Внезапная смерть Александра2, смуты, появившиеся вследствие вопроса о престолонаследии, нелюбовь к Николаю I3– все это содействовало планам заговорщиков. Однако что же они делают, они, стратеги и тактики, гвардейские офицеры? Становятся на площадь и стоят так весь день, дожидаясь пушечных залпов, которые разогнали их. Вместо того чтобы идти в атаку на направленные на них пушки, они стоят на одном месте и кричат о свободе и конституции. Неудивительно, что Николаю так легко досталась тогда победа над ними. Во все царствование Николая I русское общество было сдавлено железной рукой администрации и не могло свободно вздохнуть. Затем после смерти царя и после Крымской войны, обнаружившей всю несовершенность и гнилость казарменного николаевского режима, наступила эпоха реформ. Но вскоре правительство заметило, что оно слишком подалось влево, и стало стягивать поводья. К этому времени относятся и массовые аресты пылкой молодежи, ведущей с апостольским воодушевлением и самоотвержением пропаганду социальных идей среди крестьянства и рабочих.

Жестокость, с которой правительство стало расправляться с этой молодежью, виновной только в слишком пылком альтруизме, возмутила все русское общество. И вместе с тем дала понять, что никакие реформы немыслимы до тех пор, пока не будет ограничена власть царя. Появились террористы. Александру II был послан «Исполнительным комитетом» ультиматум с требованием конституции. Видя, что требование их осталось неудовлетворенным, они решили привести приговор в исполнение – убить царя, будучи уверены, что после этого в России неминуемо должна произойти революция.

Можно удивляться и восхищаться отчаянной смелостью, фанатизмом и нечеловеческой самоотверженностью террористов, но нельзя не сказать, что они сделали роковую ошибку и отдалили на четверть века конституцию. Всецело занятые своей мыслью, не подозревая о настроении общества и о намерении самого Александра[252], желавшего ввести «Лорис-Меликовскую» конституцию[253], террористы жестоко ошиблись в своих расчетах. Наступила эпоха реакции, почти такой же, как при Николае I.

Да и наша революция 1905 года[254], едва не добившаяся долгожданной конституции, отличалась большими промахами. Почти везде достаточно было двух, трех солдатских выстрелов, чтобы разогнать безоружную толпу забастовщиков или демонстрантов. Пропаганда в войсках велась слабо, и поэтому почти вся армия была на стороне правительства. И все же голыми руками против пулеметов и орудий народ почти добился своего. Что же будет, когда всколыхнется вся черноземная крестьянская масса и двинется с оружием в руках на Зимний дворец? Тогда уж ничто не устоит. По-моему, для возникновения второй революции (а она возникнет непременно, если правительство будет держаться своей тактики, т. к. эта конституция – одна только фикция, один суррогат конституции), вернее, для того, чтобы это восстание было более плодотворным и удачным, революционерам, помимо пропаганды в армии и в простом народе – рабочие достаточно революционны, – надо всюду устраивать тайные склады оружия и бомб и обучать желающих обращению с огнестрельным оружием. Нынешняя война показала, какое страшное оружие представляют собой бомбы и пулеметы в умелых руках. Поэтому надо обратить внимание на пулеметы и доставать их всяческими путями.

Женщины должны иметь простые, грубые мешки, чтобы потом пополнять их землею и строить из них укрепления и баррикады.

В отношении конспиративном русским следовало бы взять пример с китайских революционеров[255], с их присущей азиатам скрытностью и ловкостью. Китай, который бы, казалось, навсегда и останется царством с драконами, длиннокосыми жителями, со всем своим убожеством, варварством и грязью, этот Китай вдруг, совершенно неожиданно для мира, проснулся, ожил и стал республикой. Какова должна быть работа Сун-ян-тана[256] и его сторонников, чтобы совершенно неожиданно, внезапно для всех сделать такой грандиозный государственный переворот. Вот у кого следовало бы нам поучиться.

4 июня (22 мая). Наконец-то я, кажется, выкарабкался из ямы. Но скольких трудов, занятий, хлопот, сколько здоровья это стоило. Ученье окончилось, я перехожу в 6-й класс безо всяких переэкзаменовок и только через три дня мне надо еще сдать небольшой экзамен: ответить по геометрии за две четверти, в которых у меня были двойки. Конечно, я напрягу последние силы, чтобы окончательно выбраться на вольный воздух. Я принужден сознаться, что некоторые учителя оказали мне снисхождение, поставив в году удовлетворительные отметки. Это меня смущает. Гораздо лучше было бы, если я зависел только от самого себя, а не от снисхождения педагогов.

8 июня (26 мая). <…> Этим летом буду много читать и основательно знакомиться как с социализмом, так и с историей социального движения вообще, а кроме того, постараюсь завести более широкий круг знакомых, чтобы навербовать членов проектируемого мною кружка… <…> <25 июня (12 июня)>

12 августа (30 июля). Лето в Крыму Севастополь.

Снова я в Крыму. <…>

Выехал я из Пензы 17 числа вечером и прибыл в Севастополь 21 вечером же. Все по-старому. Я узнавал прежние места и был рад им, точно старым знакомым. Недавно ездил с дядей и бабушкой в «Круглую бухту»[257]. И не узнать ее, так она изменилась за год. Рядом с бывшей дачей Гавалова, которая теперь ремонтируется, а недели через две мы туда переселяемся, рядом с ней находятся шесть бетонных ангаров. Еще дальше, одно за другим, три белых двухэтажных здания с красными черепичными кровлями, где в одном живут офицеры-летчики, в другом – кондуктора и в третьем – команда. Первый этаж офицерской кают-компании состоит из столовой и читальни, где помещается пианино и граммофон. Во втором этаже квартиры, пока еще пустующие. Кроме того, масса всевозможных построек – мастерская, электростанция, гараж, баня, кузница. По другую сторону дачи строятся еще шесть таких же ангаров, склад и казармы. Почти каждый день в бухте у пристани стоят баржи, буксиры и парусники, привезшие для построек песок и цемент. Маленькие, черные, крепкие оборванцы-греки бегают по пристани с мешками на плечах, разгружая суда.

<…>

Дядя теперь имеет Щетинина № 61. Этот аппарат с пулеметом, с прибором для сбрасывания бомб и с дымками для сигнализации. Пулемет установлен впереди пассажира и вертится во все стороны. Патронная лента помещается в ящике, прикрепленном к пулемету сбоку. Что же касается бомбометанья, то бомбы прикрепляются сбоку лодки, под нижней плоскостью, и чтобы их сбросить, нужно двинуть маленький рычажок на борту аппарата. Для прицела есть сбоку особый прибор.