88 Львов – Владимир Николаевич Львов (1872–1930), русский политический и государственный деятель, обер-прокурор Святейшего Синода в составе Временного правительства.
89 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.
90 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.
91 Чернов – Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), русский политический деятель, публицист и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. В мае – июле 1917 г. являлся министром земледелия в первом коалиционном Временном правительстве. Первый и последний председатель Учредительного собрания.
92 Ефремов – Иван Николаевич Ефремов (1866–1945), государственный и общественный деятель. Министр юстиции и министр государственного призрения в 1917 г.
93 Зарудный – Александр Сергеевич Зарудный (1863–1934), юрист, общественный и политический деятель. Министр юстиции в 1917 г.
94 Васильковский – Олег Петрович Васильковский (1879–1944), военный деятель, генерал-майор. В июле – августе 1917 г. являлся главнокомандующим Петроградским военным округом.
95 Н.В. Некрасов – Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940), инженер-технолог, политический деятель. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства.
96 И.А. Каблуков – Иван Алексеевич Каблуков (1857–1942), физико-химик, доктор химии.
97 Карташев – Антон Владимирович Карташев (1875–1960), философ, богослов, политический деятель.
98 Преосв. Сергий – Сергий (в миру Степан Алексеевич Петров) (1864–1935), епископ (с 1899). Выпускник историко-филологического факультета Московского университета. Епископ Сухумский с 1913 г.
99 Кишкин – Николай Михайлович Кишкин (1864–1930), врач-физиотерапевт, политический деятель. Один из лидеров партии кадетов. После Февральской революции комиссар Временного правительства в Москве, министр государственного призрения.
100 Ржига – Вячеслав Федорович Ржига (1883–1960), филолог. Приват-доцент историко-филологического факультета Московского университета.
101 Бахрушин – Сергей Владимирович Бахрушин (1882–1950), историк, источниковед, общественный деятель. Гласный Московской городской думы, Московского губернского собрания (1908–1918), член Московского к-та партии кадетов. Профессор Московского университета.
102 Холи – см. Богословские.
103 Троцкий – Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г.
104 Верховский – Александр Иванович Верховский (1886–1938), русский военный деятель. Последний военный министр Временного правительства (1917).
105 Рябцев – Константин Иванович Рябцев (1879–1919), полковник русской армии, правый эсер. В октябре 1917 г. – командующий войсками Московского округа и участник сопротивления вооруженному восстанию большевиков в Москве.
106 В.В. Руднев – Вадим Викторович Руднев (1874–1940), земский врач, публицист, общественный и политический деятель, член ЦК партии эсеров.
107 Малянтович – Павел Николаевич Малянтович (1870–1940), юрист. Последний министр юстиции Временного правительства (1917).
108 Муралов – Николай Иванович Муралов (1877–1937), деятель революционного движения. Большевик.
109 Князья Павел Д. и Петр Д. Долгорукие – князья Павел Дмитриевич (1866–1927) и Петр Дмитриевич (1866–1951) Долгоруковы, общественные и политические деятели, крупные землевладельцы; из числа основателей партии кадетов.
110 Базилевский – Петр Александрович Базилевский (1855–1920), крупный землевладелец, общественный деятель.
111 Сухотин – Лев Михайлович Сухотин (1879–1948), историк, земский деятель.
112 Челноков – Михаил Васильевич Челноков (1863–1935), политический и общественный деятель, кадет. Московский городской голова в 1915–1917 гг.
113 Рябушинский – Павел Павлович Рябушинский (1871–1924), крупный промышленник и банкир, политический деятель.
114 Михаил – см. Михаил Александрович.
Юрий Готье
Юрий Владимирович Готье (1873–1943), русский и советский историк, археолог, академик АН СССР.
Происходил из купеческой семьи книготорговцев и издателей Готье-Дюфайе, выходцев из Франции.
Юрий Готье был профессором кафедры русской истории Московского университета, читал курсы русской истории, археологии, архивоведения. Он преподавал также па Высших женских курсах в Москве и в Московском городском народном университете им. Шаиявского.
Важное место в жизни Юрия Владимировича занимала музейная работа. В течение многих лет он был сотрудником Румянцевского музея, ставшего впоследствии Библиотекой им. В.И. Ленина. Под его руководством в 20-е гг. происходило преобразование библиотеки Румянцевского музея в научное учреждение. В те же годы он состоял хранителем, а затем консультантом в Государственном историческом музее.
В 1930 г. Готье был арестован по «делу Академии наук», сфабрикованному против группы ученых, в основном историков-архивистов. Юрий Владимирович провел несколько лет в заключении и ссылке, по возвращении в Москву вернулся к преподавательской деятельности.
1917–1918. 44–45 лет. Москва
191721–29 июля (8 июля). Finis Russiae. Войска перестали быть войсками. Россия потеряла возможность защищать самое себя. Основная причина – конечно, столетнее растление старого режима. Он вызвал своим падением отклонение маятника влево – и господство сил, развившихся в подполье и годных только для разрушения. Разрушение армии, предпринятое во имя подпольных лозунгов, рассчитанных на борьбу с царизмом, дало именно те плоды, которые оно должно было дать: обращение армии, сражавшейся два с половиной года, в толпу распропагандированных бандитов. Я думаю, что Россия уже выкинута из международной игры и расчетов: германцам открывается случай, жданный ими – достигнуть всех намеченных целей на востоке. Восстановление смертной казни – мера запоздалая и вряд ли принесет пользу и толк. Россия погибает, подточенная Николаем II1 и добитая собственной революцией. Теперь (16 июля) мне кажется, что ближайшее время сложится так: в течение месяца закончится поражение остатков русских армий, а осенью пойдут погромы внутри. Кто будет защищать нас от них? Быть может, германцы?
<…> Большевики – истинный символ русского народа, народа Ленина2, Мясоедова3 и Сухомлинова4 – это смесь глупости, грубости, некультурного озорства, беспринципности, хулиганства и, на почве двух последних качеств, измены. <…>
Вынуты душа и сердце, разбиты все идеалы. Будущего России нет; мы без настоящего и без будущего. Жить остается только для того, чтобы кормить и хранить семью – больше нет ничего. Окончательное падение России как великой и единой державы, вследствие причин не внешних, а внутренних, не прямо от врагов, а от своих собственных недостатков и пороков и от полной атрофии чувства отечества, родины, общей солидарности, чувства union sacree[220] – эпизод, имеющий мало аналогий во всемирной истории. Переживая его, к величайшему горю, стыду и унижению, я, образованный человек, имевший несчастье избрать своей ученой специальностью историю родной страны, чувствую себя обязанным записывать свои впечатления и создать этим очень несовершенный, очень субъективный, но все же исторический источник, который, может быть, кому-нибудь пригодится в будущем. Я делаю это вопреки всем своим прежним мыслям на этот счет: я именно не хотел писать ни записок, ни заметок, ни дневника, ибо всегда думал, что этой дряни достаточно писано и без меня.
<…>
30 июля (17 июля). <…>
Для России революционной стоит задача – или перемениться, или же безвозвратно лететь в пропасть!
31 июля (18 июля). Мысль обращается все к тому же. Тихий день без почты. Чувство сожаления, что народ, от которого мог бы выйти прок, совершает над собой самоубийство. <…>
1 августа (19 июля). Три года войны. Хорошая годовщина во всех отношениях – кроме естественного разорения, утомления и т. п., еще поражение и позор бегства и измены. <…> Проклятые руководители из «социалистов» (я не выключаю отсюда ни Керенского5, ни Церетели6, которые сейчас играют первую скрипку, хотя они, несомненно, лучше других) остаются и останутся тупыми доктринерами и сорвут всякую приличную комбинацию, чтоб отстоять архимерзавца Чернова7. Для отрезвления, очевидно, мало одной катастрофы – надо еще. Нельзя делать революцию и вести войну одновременно, надо от чего-нибудь отказаться; так как революция выше России, то, значит, надо выходить из войны, губить Россию и спасать революцию!
2 августа (20 июля). <…> Керенский – искренний и сильный человек, но я его считаю величайшим злым гением России. В февральские и мартовские дни[221] кто организовал Совет рабочих депутатов и другие органы разложения? Кто вызвал сдвиг революции в сторону «диктатуры пролетариата»? Керенский, Чхеидзе8, Скобелев9 и Кº, то есть крайне левые члены Думы. Нужды нет, что Керенский попал во Временное правительство первого состава «на свой страх» – этим он, сев на два стула, стянул их тонкой ниткой; одной рукой он скреплял, другой разрушал. Керенский – самый даровитый из этих злых гениев, и он потом спохватился и почувствовал себя государственником и, может быть, государственным человеком; но все же в первые дни, создавая Совет рабочих депутатов, он более сделал для разрушения России, чем во все последующее время для ее укрепления. Оттого с него больше всех и взыщется. <…>
Что мог бы я сделать большего, чем писать эти горькие строки, я – профессор, специалист по русской истории? Сколько я ни думал, я не находил другого ответа, как ничего. Я не политический деятель, у меня нет для этого темперамента… <…> Все, что я мог бы сказать, настолько не вяжется с «лозунгами» царствующих самодержцев идиотизма, что… распространение моих мыслей в данное время было бы и затруднительно и бесполезно. Остаются частные разговоры и учебная аудитория, где я всегда старался быть объективным и никогда не говорить того, чего я сам не думаю. Теперь, с падением старого режима, в аудитории, может быть, будет несколько легче и свободнее дышать, но, может быть, и аудитории никакой не будет? Вероятно, в будущем году русская молодежь найдет нужным делать все что угодно, но только не заниматься, и опять на долгое, может быть, время прекратит хоть какой ни на есть, но все-таки процесс своей цивилизации и распространения знаний. Если это будет так, то и останется только писать горькие строки.
3 августа (21 июля). <…> Отчего в России после революции забыли о войне и стали под огнем немецких пушек перестраиваться и политически, и социально, т. е. допустили нечто настолько чудовищное, что трудно этому поверить? Кроме всероссийской дикости, это надо объяснять еще тем, что целые сто лет, а может быть и больше, все внимание 99 % русских было обращено на внутреннюю политику и на борьбу с режимом (это видно по публицистике, по разработке русской истории, по тысяче признаков). Когда с дураков спали оковы, они стали чесать себе спины, по которым их всегда били, не замечая, что над их головами занесен меч пострашнее старого кнута. <…> Я с начала марта видел непременное условие укоренения русской свободы и счастья России в укреплении военных сил, предсказывая в противном случае гибель страны, свободы и всех залогов лучшего будущего. Кажется, дело идет теперь именно к этому.
<4 августа (22 июля), 5 августа (23 июля)>
6 августа (24 июля). Газеты от 21 и 22. Платить за обучение придется, конечно, и русскими областями. Пожалуй, впрочем, и этим не проймутся. Внутренний развал, однако, за эти дни еще хуже внешнего. «Временное правительство» распалось, и 22-го его не было. Главный факт – конечно, уход Керенского и Чернова. Последний достаточно разоблачен, но что значит уход Керенского? Быть может, он опять войдет в какую-нибудь комбинацию? А быть может, это значит, что искренний и честный идеолог разочаровывается в том кабаке, который представляет собою русская революция? Во всяком случае, эта последняя с каждым днем все более и более становится похожей на позорнейшую комедию. <…>
7 августа (25 июля). Сегодня все утро думал один и с Нинкой10 о положении общем и частном. Оно безвыходно, как то, так и другое. Армии нет, денег нет, вождей нет, никто не хочет работать, все «демократические» слои развращены до мозга костей, кто политиканством, кто «землицей». В городах и в деревне полная анархия. Железные дороги в развале; неурожай в значительной части России. Внешняя война проиграна; внутренняя обостряется. Жизнь этой зимой представляется кошмаром. Спасти может чудо, а чудес не бывает – и Николай Чудотворец отступился. Проиграна война, революция, и в корень подорвана всякая будущность того, что останется от России! Воровство было, остается и останется – верить в России возможно только отдельным лицам; в массе – сплошная недобросовестность.
<…>
8 августа (26 июля). Вчера вечером была у нас Александра Павловна, дьяконица, со всеми своими потомками. Разговор с Николаем Павловичем – учителем в заводском высшем начальном училище в Луганске на заводе Гартмана[222]; много интересных подробностей о большевиках; нового мало, но его рассказы о маленьком центре подтверждают мои думы; характерно, что все бывшие «ярые монархисты», все негодяи и мошенники теперь превратились в большевиков. Газеты от 23 июля. Керенский вновь берет власть. На фронте дела не лучше. Ген. Корнилов11 ожидает еще многих неудач на всех фронтах. Отчет о заседании гг. деятелей в Зимнем дворце производит убогое впечатление. У меня не осталось впечатления, что Керенский справится со своей задачей. Развал всей России, несомненно, идет вперед гигантскими шагами, и дело органического процесса воссоздания каких[бы] то ни было остатков из того, что прежде называлось Россией, еще не намечается. И теперь далее слов мы, конечно, не пойдем. Логически мыслят и действуют только вожди большевиков, которые по различным соображениям – контрреволюции, измены или своекорыстия – ведут к гибели России окончательно. Революционеры и эмигранты, умевшие только подкапываться под Николая II, обнаруживают свое умение только разрушать страну; едва ли поможет делу то, что они теперь «говорят» о ее спасении.
<9 августа (27 июля)>
10 августа (28 июля). <…> Любовались чудесным восходом солнца – контраст с душевным настроением. Все те же мысли и тот же гнет. Мы не способны снести совершающегося переворота – он слишком труден, как трудно зараженному организму перенести сразу две острых болезни. <…>
<11 августа (29 июля) – 15 августа (2 августа)>
16 августа (3 августа). Читал брошюрку Леонида Андреева «Гибель». Много верных мыслей, схожих с моими, – гибель от голода и от разложения армии. Но если все погибнет, то он, Леонид Андреев, не проклянет своей матери-России. А я ее прокляну, так как она есть соединение всех русских людей, которые своей рознью губят себя и Россию. Ведь в лучшем случае весь остаток жизни придется всем прозябать, видя, как исчезает не только государство Россия, но и тот легкий, тонкий, хрупкий налет культуры, те культурные ценности, которые в России все-таки создались. Пугачевщина нынешнего времени распространяется не только на материальные, но и на духовные ценности.
Несколько наблюдений над местной[223] жизнью. Загранье – сокращение скота, захват крестьянами посевов, вызываемый не невозможностью[для] помещика обработать данную площадь, но жадностью к захватам, питаемою пропагандой. Болото – то же самое: уменьшение скота с 80 голов до 30; Шварцовское имение – то же; Юрьева – распродажа скота; Капустина – распродажа скота: значит, в 1918 г. удобрения не будет, и местный суглинок будет приходить в первобытное состояние. Вот сельскохозяйственный прогресс, вытекающий из политики с.-д. и с.-р.[224]. Так дело обстоит в Весьегонском уезде; а как же должно оно обстоять в хлебородных местностях России?
<17 августа (4 августа) >
18 августа (5 августа). Газеты и известия от 31, 1, 2, 3. Ничего особенно страшного на фронте. Продолжающиеся голоса, что надо спасти Россию. Единственный важный и интересный факт – увоз Николая II из Царского Села куда-то, чуть ли не в Тобольск. Это будто бы было решено еще Временным правительством 5-22 июля – третьего состава. Я думаю, что это результат боязни контрреволюции. Других причин и оснований не придумать. <…>
19 августа (6 августа). <…> Целый день дивная погода, пахнет осенью. Не хочется думать о всем, что происходит. Еще одно соображение: русский народ совершенно развращен рабством и пропагандой революционеров. Всегда эти extremites se sont touchees[225].
<21 августа (8 августа)>
22 августа (9 августа). Газеты от 6. Все более и более впечатление о двойственности Керенского и Кº и о том, что новая волна русской революции ширится и растет. Это волна против порядков, водворившихся после переворота. А «товарищи» твердят все одно и то же; они, как всегда, и глупы и нетерпимы. Как выйдет из этого Керенский, чем он будет в конце концов – партийным с.-р. или русским государственным деятелем? <…>
<23 августа (10 августа) – 27 августа (14 августа)>
30 августа (17 августа). Москва. Не записывал два дня. Первый день сборы, второй день дорога. Сегодня прибытие в Москву. Впечатление удручающее, как со стороны внешне режимной, так и со стороны моральной. В Музее[226] развал, разруха и запустение: барышни ленятся, служители-товарищи – источник многих затруднений в будущем. Придется решать ряд вопросов, чтобы как-нибудь вести дальше библиотеку[227]. Настроение в городе скверное. <…>
2 сентября (20 августа). <…> Сильный сдвиг в общественном мнении сравнительно с маем месяцем. Я, конечно, имею в виду те круги, с которыми мне приходится общаться. Это сдвиг вправо; приближается признание внутреннего краха русской революции. В мае многие сомневавшиеся в революционных способностях русского народа еще все же надеялись и, во всяком случае, молчали; теперь слышатся открытые и громкие голоса, доказывающие полную несостоятельность так называемой «революционной демократии». <…>
В Румянцевском музее – разруха и развал: это микрокосм в макрокосме России. Лень обуяла всех, начиная с моих непосредственных помощников. Канцелярия и смотрительская часть хуже, чем когда-либо. Предстоит трудная и неблагодарная работа по поднятию трудоспособности. Удастся ли что-нибудь сделать?
В «Русском слове» появилась жирным шрифтом частная корреспонденция о «прорыве» под Ригой и переправе немцев через Двину. Завтра, вероятно, узнаем официально. <…>
<3 сентября (21 августа)>
4 сентября (22 августа). Все подтвердилось о Риге. Дальнейший шаг по пути к гибели, ибо на то, чтоб опомнились, рассчитывать нельзя. В Москве с внешней стороны обычное равнодушие. Чувствуется, что маразм овладевает понемногу не одним мною. Вечером – известие об аресте Михаила Александровича12 <…>. Наступает крах не революции, а всего народа. Русские оказались несостоятельны перед всем миром. Сейчас Россия – это корабль, который еще держится на воде, но уже потерял способность управления.
5 сентября (23 августа). Все развивается по программе. Если немцы и не дойдут до Петрограда, то паника и разговоры об эвакуации идут своим чередом. <…>
6 сентября (24 августа). Все утро лезла дрянь, как давно не лезла. Мы, т. е. цивилизованные люди, считавшие себя русскими, – маленькая группа людей, потерянных в мире. Отечество от нас отошло, за нами не стоит никто; «народ» нас сметает, ни одно другое общество нас в свою среду не примет. В течение всего дня я слышал только речи, схожие с моими мыслями, смешанные с безумной и беспредельной тревогой. В Музее уговаривал швейцаров так расположить их службу, чтоб можно было открыть читальный зал до 8 часов. С трудом удалось достигнуть компромиссного соглашения с этими нахальными тунеядцами. Жду Нинку, чтоб не разлучаться в это ужасное время.
7 сентября (25 августа). Известия в том же духе. В Петрограде паника – этот бич наших дней – la grande peur[228]. Характерно известие о том, что многие рабочие просят расчета – это показывает трусость товарищей-болыиевиков. Сегодня опять говорил со многими – и опять везде то же чувство недовольства Керенским и Кº и чувство совершившейся гибели России. Долгая борьба между царизмом и революцией за обладание Россией заканчивается на наших глазах разрушением и гибелью цели и объекта борьбы. <…> Настроение такое, что никого видеть не хочется.
8 сентября (26 августа). Целый день думаю, как едут Нинка с Володей13. Боюсь всяких неприятных сюрпризов в Бологом. Настроение без перемен. В Музее сегодня со многими говорил о невозможном положении библиотечной работы: те, с кем я говорил, охотно соглашались. <…>
<9 сентября (27 августа)>
10 сентября (28 августа). Утром, собираясь в Пестово, прочел расклеенное от городского головы объявление о требовании Корниловым смещения Керенского. Перевертывается еще одна страница русской революции. Вечер в Пестове, куда слухи не достигают.
<11 сентября (29 августа) – 19 сентября (6 сентября)>
24–25 сентября (11 сентября). Почти четыре дня провели в Пестове; хорошая погода, отсутствие почти полное газет и ежедневное собирание грибов; душа если не отдохнула, то немного отошла; но как только добрались до железной дороги в Пушкине, опять пахнуло всем ужасом переживаемого. Теперь вполне ясна вся провокация, инсценированная Керенским и Кº. Но для чего было все это делать? Цель провокации ясна: удаление Романовых[229] в Тобольск, чтобы они не были случайной помехой при намеченном деле; Московское совещание – общая провокация, где бы каждый открыл свои карты; провокация Корнилова и Каледина14 как наиболее опасных лиц, поскольку это выяснилось на совещании; эксплуатация Алексеева15, чтобы справиться с Корниловым, и погубление Алексеева посредством неловкого положения, в которое его поставили. Все это ad majorem gloriam[230] левых. Но ведь это все и во вред К[еренскому] и его ближайшим друзьям; Керенский погубил себя. Не толкнул ли его на все это дело Чернов, чтоб, губя Корнилова и подобных ему, погубить и Керенского. В общем, пляска над вулканом, и перед немецким нашествием. Армия, видимо, безнадежна, и вдали рисуется или немецкое, или общее международное вмешательство – иначе сказать, призвание варягов в новой форме 1000 с лишком лет спустя после первого.
<26 сентября (13 сентября) – 30 сентября (17 сентября)>
2 октября (19 сентября). Демократическое совещание[231] окончательно и бесповоротно тонет в словах. Дела везде все хуже и хуже. Сегодня видел великолепное изображение г. Керенского в императорской короне – на открытке, а корона от руки. Факультетское заседание – впервые с приват-доцентами; к концу заседания мы, т. е. старые члены факультета[232], остались одни – видно, не очень веселая вещь факультетское заседание. Получил ординатуру, и сегодня меня обычным образом поздравляли. Слышал от Кокошкиных16 рассказ со слов Ф.Ф. Кокошкина17, который был свидетелем, как Керенский вызвал движение корниловских войск к Петрограду и на следующий же день отрекся от этого. В этом он сказался весь.
<4 октября (21 сентября), 5 октября (22 сентября)>
7 октября (24 сентября). <…> Ходили выбирать в районную Думу (по-моему, одна из бесполезнейших глупостей революции). В 11 часов было свободно; у дверей раздаватели бюллетеней[далее зачеркнуто: б. частью] были лохматые, с тупыми лицами, были верующие курсистки и студент от народной свободы с южным лицом. Внутри картина резко отличалась от прежних выборов в Государственную думу: из всех лиц, которых я там видел, только председатель, сидевший у урны, имел внешний вид не совсем гориллы – это был сытый, толстый буржуа; остальные – не то курсистки, не то учительницы, обычного убого-сосредоточенного и принципиального вида, и несколько товарищей, из которых одному сидевшая рядом учительница тыкала носом, что и как ему делать. Впечатление убожества, тоски и бесполезности. По общему впечатлению большевики стараются больше всех; если это верно для 1-го Тверского участка, то что же делается на окраинах?
8 октября (25 сентября). <…> Вчерашние выборы дали большинство кадетам в Ар[батско]-Пречист[енском] уч[астке] и половину голосов в Тверск[ом]-Городск[ом] уч[астке]. Это первый случай победы кадетов. В других местах, вероятно, пройдут большевики, ибо только эти два списка конкурировали друг с другом; остальные, включая с.-p., которые в июне победили в центральной Думе,[далее зачеркнуто: провалились] видимо, успеха особого не имели. Кадеты в Пречист[енско]-Арб[атской] и Тв[ерской] думах[должны?] показать, что они лучше остальных, а то им грозит гибель. На днях в Румянцевский музей явились один матрос и один штатский от Балтийского флота в поисках разных ученых разностей для «матросского университета»; из разговора выяснилось, что они уверены, что удержатся в Гельсингфорсе. Удастся ли?
<10 октября (27 сентября)>
13 октября (30 сентября). Не записывал три дня, потому что было очень много дела. Сегодня немцы сделали новый шаг – высадили десант на остров Эзель[233]. Любопытно сопоставить, что в момент, когда они к этому готовились, начальник морской контрразведки Балтийского моря был в Москве и отбирал книги для «матросского университета», уверяя, что Балтийский флот в полной боевой готовности. <…> Аграрные и городские погромы везде – Козлов, Тамбов, Рязань, Харьков, Одесса, Бендеры и т. д. Деморализация идет и вширь и вглубь. <…> Сегодня был университетский совет; общее настроение паническое, жуткое и мрачное. Чувствуется, что у всех одна мысль, что мы подходим к последней черте, к пределу скорби. И все-таки решали свои делишки. Характерно, что для помощи Университету, которому нечем себя отопить, Бензель18 предлагает заложиться в кредитном обществе. Дефицит более миллиона, правительство денег не дает, зато щедро открывает университеты и факультеты в Томске, Саратове, Иркутске и даже в Ташкенте, где еще недавно русские превзошли дикостью самих туркмен. Что это – глупость или сознательная ложь и реклама?
<15 октября (2 октября) – 21 октября (11 октября)>
24 октября (11 октября). За эти дни общие дела не изменились ни к лучшему, ни к худшему. Больших успехов немцы не сделали, но высадились на уголке Эстляндии и заняли весь архипелаг к югу от Финского залива, приобретя базу для будущих действий против Петрограда. Все это делается – по верному выражению г. Керенского – «не их силой, а нашим бессильем» (речь Керенского в Предпарламенте). По-видимому, эвакуация Петрограда превратится и в эвакуацию Москвы. <…>
26 октября (13 октября). Сегодня и вчера – Совещание общественных деятелей, на которое я получил приглашение. Я был на двух заседаниях из 4-х – на общем и на военном; и не был на тех, где обсуждался вопрос об Учредительном собрании и вопросы экономические. На первом собрании для меня лично на этом заседании новым было то, что преобладающей нотой была любовь к отечеству, любовь к родине. Кроме того, было провозглашаемо, что не мы контрреволюционеры, а – большевики; третья нота – поход против Керенского. <…>
Будет ли толк от совещания? Кто знает? Говорили о[б] организации союза разных союзов в связи с Московским совещанием1. Быть может, это придаст реальную силу общественным деятелям, а без реальной силы все это только один призрак. Однако впечатления уныния я не вынес и во второй день.
Москва вся полна слухами о городской забастовке и о выступлениях большевиков – не то 15, не то 20-го. Что это – испуганная фантазия терроризованного обывателя или что-нибудь действительно готовится? <…>
<28 октября (15 октября), 31 октября (18 октября)>
1 Московское государственное совещание проходило в Москве 12 (25) – 15 (28) августа. Было созвано Временным правительством.
3 ноября (21 октября). <…> На 20-е число предсказывали какое-то «выступление» большевиков чуть ли не во всей России; конечно, никакого выступления в этот день не было и не могло быть, ибо те, кому нужно, выступят только тогда, когда остальные будут этого меньше всего ожидать. <…>
<4 ноября (22 октября)>
7 ноября (23 октября). Новые тревожные слухи ходили вчера весь день; в Петербурге большевики, несомненно, что-то подготовляют. Но что? Блеф или действительно захват власти? Сегодня в газетах, что г. Керенский наконец опять разрешился речью в Предпарламенте. Будет ли за словами дело? По России – новая волна забастовок и погромов. <…>
8 ноября (26 октября). Большевическое действие началось в Петрограде и в Москве провозглашением перехода власти к Советам] Рабочих] Депутатов]. Это движение по внешним впечатлениям несколько иное, чем все предыдущие, – никто ничего не знает, никто толком не осведомлен; в «революционной демократии» раскол, в войсках тоже; никому не хочется начинать первому – и та и другая сторона стоят одна против другой и чего-то выжидают, б. м., того, кто победит в Петрограде. Из Петрограда определенных известий нет, циркулируют всякие слухи, но какие из них соответствуют истине, какие нет – не разберешься. Читал лекцию на Высших женских курсах[234]; курсистки на втором часе просили высказаться по моменту. Я наговорил им много пессимистических мыслей. В Музее ходили из угла в угол, потому что дело валилось из рук.
9 ноября (27 октября). Вечер вчера прошел весь в телефонных разговорах; заходил дядя Эдуард19, грустный, как и мы все, нервно пораженный всем происходящим. Известия противоречивые – одни от большевиков, другие не от них; ясно себе представить положение дела нельзя, но ясно, что Петроград в их власти в значительной степени. Сегодня утром общий вид Москвы подобен вчерашнему; трамваи ходят. Сегодня назначена однодневная забастовка служителей в учреждениях Министерства народного просвещения, в том числе в Музее. В Музее дико смешно: были только чиновники и вольно-трудящиеся, конечно, не все – ленивые и социалиствующие (это одно и то же), конечно, не были; сами открывали и закрывали ставни, ставили самовар, дежурили у входа с кн. Голицыным20 во главе; и остальное время ходили из угла в угол. К вечеру известия из Петрограда стали более определенные – большевики овладели городом и властвуют в нем. <…> По отзывам приехавших, в Петербурге порядок лучше, чем при прежнем безвременном правительстве; все войска оказались большевиками. Теперь надо ждать близкого позорного мира, если только большевики сумеют удержаться; а я думаю, что удержаться им, по крайней мере некоторое время, не будет трудно и свой долг перед немцами они исполнить успеют.
10 ноября (28 октября). Вчера с 12 часов ночи началась стрельба; правительственные войска, состоящие из добровольцев, юнкеров (их в Москве несколько тысяч) и даже студентов и гимназистов; солдаты главным образом занимают караулы в постоянных местах и в наименее ответственных местах; этим ограничивается деятельность солдат, верных правительству. Утром взяли Кремль; сейчас сражаются около генерал-губернаторского дома и в местности между Столешниковым, Петровкою, Охотным и Тверской и, кроме того, на окраинах; если дело будет ликвидировано, то все же его хватит на несколько дней. Впечатления сильно напоминают 1905 г., декабрь[235]; время проводили на телефоне, я думаю, было не менее 50 разговоров; выходил я два раза – один раз утром купить газеты и ходил в Мертвый[236] переулок за молоком; потом провожал Нинку в приют; в это время на Пречистенке и в переулках слышны были отдельные выстрелы; жуткого чувства не было; был скорее задор пойти и посмотреть что-нибудь похожее на бой. Ночью предстоит два часа дежурить в подъезде. В 6 часов весь дом был осмотрен патрулем из двух офицеров и трех студентов; они уверяют, что наш жид Славин – большевик.
12 ноября (30 октября). Утро. Вчера был тяжелый день. Вынужденное бездействие, противоречивые слухи; стрельба ружейная и орудийная вокруг, гуляли только во дворе. Правительственных сил мало; ждут подкреплений. Каких? Об этом также всякие противоречивые слухи. Телефон – единственная связь с миром. У нас был осмотр чердаков; среди офицеров-добровольцев – Федя и Андрюша Арманды21; первый искупает мамашу-большевичку; угощали их завтраком. Подобно 1905 г. – общение и знакомство со всеми жильцами. Некоторые сумасшествуют; другие относятся спокойно; вечером сидели вчетвером и даже вшестером на дежурстве в подъезде и разболтались, как будто забыв все происходящее; спал скверно; сегодня утром стрельбы меньше; информационные известия сравнительно благоприятны; большевики будто бы просят мира. В Петрограде все еще длительный период упорядочения – долго ли еще он продлится? И все-таки мятеж, я уверен, не будет ликвидирован как нужно. Разложение общества и народа непоправимое и неизбежно дойдет до конца. Бесконечное висение на телефоне в конце концов раздражает и утомляет. Странно, что война куда-то отошла временно на второй план; впрочем, это оттого, что известий в газетах нет никаких; воспользовались ли немцы новым русским преступлением и глупостью? Как отзовется все происходящее на ходе мировой борьбы, где русская падаль будет предметом общего дележа?
13 ноября (31 октября). Положение все ухудшается; начался регулярный обстрел с окраин; у большевиков оказалась артиллерия и лица, умеющие стрелять. Пресловутое соглашение между сторонами, говорят, не состоялось; сведений вообще ни у кого никаких – сколько-нибудь определенных. Мы брошены в пропасть; ясно можно предвидеть пожары, грабежи, насилия; пожар уже начался у Никитских ворот сегодня в полдень; состояние подавленное. Из Петрограда via[237] железнодорожный союз сообщают, что будто бы состоялось соглашение о социалистическом правительстве от н.-с.[238], включая большевиков. Странная и неустойчивая комбинация! Что же будет с Москвой? Боюсь, что сожгут Румянцевский музей – вот будет ужас! В течение дня до 7 часов стреляли редко – приблизительно два-три раза в час; пожар у Никитских ворот утих. Жильцы дома на дворе поднимали шрапнельные стаканы и пули. Целый день без телефона; не отвечать на вызовы частных квартир надо было бы с самого начала; но все же без телефона еще томительнее. Прибегала Таня22 из Мертвого переулка[239], пробравшись через одну или две заставы; мы были рады ее приходу, точно приходу человека из другого мира.
14 ноября (1 ноября). После сравнительно спокойной ночи, в которую удалось выспаться, случилась первая катастрофа: я никогда не думал, чтоб мне пришлось видеть русскую шрапнель и гранату во дворе дома № 4 по Большому Знаменскому переулку, а между тем это – факт; в 11 с половиной часов утра граната разорвалась над подъездом корпуса во дворе, и от осколков и сотрясения воздуха были разбиты все окна, за исключением части окон пятого этажа; сейчас вслед залетела шрапнель, которая не разорвалась; поднялся переполох; двое оказалось раненых – кухарка и жилица в квартире Кенеман под нами; их отправили в лазарет; хозяева уехали вслед за ними и бросили квартиру; потом пришлось мне вместе с двумя другими обитателями дома осмотреть квартиру и эвакуировать ценности из комнат с разбитыми стеклами. Обстрел продолжался довольно сильно до 3 часов; сейчас как будто стихает; мы решили оставаться пока дома и перешли на бивак в передние комнаты. Общее положение, видимо, без всяких перемен. До каких же пор? Вечер того же дня. 10 часов: положение без перемен. Ляля ушел караулить; мы все намереваемся спать вповалку в столовой.
15 ноября (2 ноября). Утро. Положение по-прежнему без перемен, по крайней мере для нас, сидящих в своих квартирах. По слухам, отряд юнкеров занял 1-ю гимназию; многие ожидают вследствие этого усиления обстрела; паническое состояние увеличивается; в нашем доме его усиливает прислуга, сосредоточенная у Лукерьи, и сама Лукерья-швейцариха; ночью дежурил на подъезде дворового корпуса, пил чай со старым генералом и с Касимовым; все были в одинаковом, тупом, неопределенном настроении; ни просвета, ни выхода. Я думаю, что наше положение сейчас можно сравнить с положением парижан в Коммуну; сам Петроград в русскую революцию не переживал того, что переживаем мы: когда Москва под 6-дневным обстрелом русских пушек! Прибегал Илья из Мертвого переулка, принес продовольствия; там все, видимо, в таком же положении, как и мы. День тянется скучно, долго; хорошо, что провалялись почти до 10 часов. Вечер. Днем приходил Володя Репман; был накормлен и выспался; его сведения не слишком отличаются от того, что до нас достигло; вечером дежурил на подъезде; опять слухи о подкреплениях; каково их реальное значение, трудно сказать; читал газеты: одну большевическую, две с. – рских[240]; осталось впечатление, что вся эта ужасная, братоубийственная бойня есть борьба двух русских социалистических толков. Стоит ли лить столько крови, чтоб спасать Керенского?
