Моя революция. События 1917 года глазами русского офицера, художника, студентки, писателя, историка, сельской учительницы, служащего пароходства, революционера

Хорошо говорил Малкин, представитель газеты «Чернозем», маленький господин с наружностью поэта. Но из произведших сильное впечатление были речи двух евреев. Один из них, высокий молодой человек, стал говорить истеричным хриплым голосом о том, как он, в эти великие дни, сейчас был огорчен и оскорблен словом «жид». Затем он передал слово другому. Второй оратор был красивый молодой человек в военной форме. Кажется, врач. Литературным, чистым языком, без всякого признака акцента, этот человек рассказывал толпе о травле его народа старым правительством, о тех ужасах, которые терпел этот народ, о науськивании на него многих масс правительством. И хотя это была средняя речь, хотя все уже были более или менее утомлены, все же вся публика с глубочайшим вниманием слушала ее. В этом громадном, многолюдном, точно замерзшем зале только и слышался простой, спокойный, но в то же время хватающий за сердце голос этого человека, рассказывающего о мучениях своего народа. Он стоял, слегка нагнувшись, и у него почти только один жест: он как бы отрывал от сердца что-то рукой, сжатой в кулак, и этот жест еще больше подчеркивал искренность этого человека.

Немало было инцидентов. <…>

Бывший тут же почтенный полковник напугал всех, объявив о выпущенной на волю полицией своре арестантов, но сейчас же, впрочем, заявил, что солдаты, защитив народ от правительства, защитят его и от преступников. <…>

Говорил молодой мастеровой, в черном длинном пальто и картузе, но говорил так литературно (цитировал даже Канта), что я удивился. Он коснулся монастырей и жизни монахов.

– Монахи – тунеядцы, – говорит он.

– Верно, правильно. Верно, – прокатывается по залу.

<…>

22 марта (9 марта). Никогда, кажется, я не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас, в эти дни всеобщего братства и торжества. Наступило то, к чему я стремился, о чем мечтал почти всю свою недолгую жизнь, и теперь я выброшен совершенно за борт. Я чувствую себя совершенно непригодным, совершенно лишним и одиноким, страшно одиноким.

Право, я бы более рад был, если бы сейчас на улицах лилась кровь, если бы бились на баррикадах, т. к. тогда я мог бы принести пользу, мог хотя бы погибнуть.

А теперь, когда все мои товарищи-кружковцы заняты службой в милиции, когда здесь организуются всевозможные партии и союзы, я чувствую себя отщепенцем.

Раньше, до революции, будучи в кружке, окруженный товарищами, творя известную работу, я и себя чувствовал человеком. Теперь же, когда исчезло самое для меня драгоценное – товарищеская семья (я в конце концов видел, что никакой практической пользы кружок наш не принесет), теперь я чувствую себя очень скверно.

Нет, я вижу, что мне необходимо излечиться от заикания. Трудный это путь, о, какой трудный, но я должен пройти его. Немало я выстрадал в прошлом году, безуспешно стараясь вылечиться, и немало я перенес того, о чем никто в мире не знает, но, видно, снова я должен приняться за это, т. к. иначе я жить не имею права.

25 марта (12 марта). 10 марта справлялся праздник[265] свободы, праздник, затмивший все официальные тезоименитства, дни рождения царской семьи и прочие.

Утром были молебны. Затем в 12 часов парад революционных войск и манифестации, а вечером митинги. Я пошел на площадь перед собором, где обыкновенно бывали парады часов в 11 утра. День был серый, пасмурный. Все было затоплено бесчисленными толпами публики. Все мало-мальски возвышенные пункты были заполненные любопытными. Деревья были усеяны гроздьями взобравшихся туда мальчишек. Ограда сквера, соборная колокольня, крыши домов – везде была публика. А посередине колыхались раздуваемые легким весенним ветерком красные знамена и плакаты.

Со всех сторон прибывали новые толпы с новыми флагами, и это еще больше оживляло собравшуюся публику. Пришла толпа с двумя флагами. На одном, черном, была надпись «Вечная память павшим за свободу», на другом, красном, знамени – «Да здравствует рабочий союз». Маленький человек пробился сквозь массу публики, неся красное знамя с надписью «Да здравствует социализм»… Пришла толпа поляков с национальными флагами и двумя красными плакатами. На одном была надпись: «За вашу и нашу свободу». То же самое было написано на другом плакате по-польски.

Я был далеко от войск и поэтому самого парада не видел. Но вот вдали раздались звуки полковых оркестров. Играли французскую «Марсельезу» вместо обычного «Боже, царя храни».

И вот наконец среди тысяч народа стройно, в полном порядке двинулась манифестация, направляясь вниз по Московской. Впереди стройно шла организация железнодорожников с красным знаменем, на котором была надпись «Слава павшим борцам за свободу».

Рабочие, пожарные, гимназисты-милиционеры, весь пензенский гарнизон, т. е. тысяч 80 солдат, – все это стройно под звуки нескольких оркестров бесконечной лентой шло мимо. Ярко краснели и колыхались в воздухе знамена и плакаты. Надписи на них были интересные: «Да здравствует республика. Долой монархию!» (это несли солдаты), «Да здравствует социал-демократическая республика», «Да здравствует Учредительное собрание». Почти все солдаты были украшены красными ленточками или же красными цветами на груди. Грозная щетина штыков была залита тем же красным цветом – они были обвязаны красными лентами. Не довольствуясь этим, многие солдаты воткнули в свои винтовки красные флажки, теперь трепетавшие под дуновением ветра.

Теми же красными ленточками и цветами была украшена и публика.

Это была поистине грандиозная манифестация. Часа два тянулась мимо эта бесконечная лента солдат, одних с винтовками, других – без них, и рабочих. Гремела военная музыка, перекатываясь громовым «ура». В воздух летели шапки.

Раздавалось стройное, хотя негромкое пение «Марсельезы»:

Вставай, подымайся, рабочий народ.Иди на врага, люд голодный,Раздайся клич мести народной:«Скорее вперед, вперед, вперед, вперед!»

Это пели солдаты и рабочие – по большей части пожилые, зрелые люди.

Какое-то неизвестное до сих пор, захватывающее одушевление мало-помалу охватывало холодную пензенскую публику.

Боже мой! Кто мог бы дней десять тому назад вообразить себе, что всенародно, публично, наши солдаты – эта гроза и пугало бунтовщиков, шли бы с красными знаменами и вместе с рабочими пели «Марсельезу»? Кто бы мог себе это представить? Снилось ли это кому-нибудь из наших революционеров?

И эти солдаты не только несли красные флаги, не только кричали «ура» в честь революции, но их благословляло само духовенство, духовенство, бывшее второй приспешницей правительства. Поистине мы живем в самую странную, самую фантастическую, но в то же время в самую прекрасную и великую эру истории России.

Кто теперь может пойти против нас? Да, «мы сила», как сказал на митинге один офицер, и теперь нам ничто не страшно.

Несколько недель назад за это бы нас расстреливали, вешали и ссылали в тундры Сибири, а теперь это сделалось самым обычным и законным делом. Все понятия и воззрения русских обывателей пошли вверх дном.

Но всего удивительнее спокойствие и всеобщий порядок. Действительно, эта революция почти бескровная. Только сначала в Петрограде лилась кровь, затем в провинции кое-где были эксцессы толпы, но, в общем, удивительно спокойно, мгновенно и в величавом порядке прошел этот великий переворот. Видно, много насолила династия Романовых России, если даже в среде темного монархического крестьянства в защиту их не прозвучало ни одного слова.

И потом на митинге я увидел, как ненавидит теперь общество царизм и царя.

Вечером я пошел на митинг в Народный Дом.

Должен сказать, что теперь почти каждый день происходят всевозможные митинги, собрания, заседания, и так много желающих, что далеко не все туда попадают. Я три раза не мог попасть.

Перед театром происходило что-то ужасное. Толпа публики что было силы напирала на дверь, стараясь пробраться вовнутрь. То и дело раздавались пронзительные визги женщин. В воздухе стоял сплошной гам. Я, видя, что тут не пробраться, после нескольких попыток, во время которых только насквозь промочил себе ноги, очутившись в громадной луже, в конце концов взобрался на сугроб, на котором уже стояли стеной солдаты.

– Ну и что за народ, – громко возмущался молодой солдат, глядя на колыхавшуюся внизу из стороны в сторону, слепо лезшую вперед толпу, – что за такой народ! Кажется, говорят ему, что местов нету, – нет, он лезет вперед.

– Поставить бы насупротив штыки. Пущай лезут, – сказал другой.

– Нет, что за народ! Просто какое-то…

– Стадо, – подсказал я.

– Вот-вот, просто бесчувственное стадо.

Пошел крупный весенний дождь. Один из пожилых солдат наконец не выдержал и принялся кричать на толпу, которая слепо перла вперед, не обращая ни на что внимания. Кажется, эта ругань подействовала на них. Вообще удивительно бараноподобна всякая толпа.

Я пошел в «Олимп», где тоже был митинг. Там я наконец нашел себе место.

Говорило ораторов до десяти. Председателем был выбран, как и в Народном Доме, доктор Совков.

Основной лейтмотив речей был тот – готовьтесь к выборам в Учредительное собрание и добивайтесь республики. С этой целью одни из ораторов вкратце освещали историю, отношение Романовых к народу, другие говорили о том, что только одна республика более или менее пригодна России. <…>

Один из ораторов предложил почтить вставанием павших за свободу, и все встали, как один человек. Затем с шапкой стали обходить публику, собирать деньги в пользу освобожденных политических. Я дал 35 копеек, которые только и были при мне.

Всего собрали 120 рублей, сумму порядочную в сравнении с небольшим числом публики.

В числе ораторов, между прочим, были две женщины. Первая из них, вышедшая на эстраду из публики, была, очевидно, мещанкой. Она говорила о том, что старое правительство издевалось над народом, желало всех уморить с голоду, ввело особые карточки на провизию, содействовало возникновению хвостов. Люди стояли по целым дням в очереди и часто в конце концов возвращались домой без всего. Случалось, что, не вынося вида своих голодных детей, женщины убивали и их, и себя. Хотя язык этой ораторши далеко не был литературным, хотя она изящно говорить не умела, но благодаря чувству, которым были проникнуты ее слова, речь ее произвела впечатление. Я боялся, что она не выдержит и разрыдается тут же на эстраде.

Затем говорила какая-то барышня, как я думаю, принадлежащая к какой-нибудь партии или организации. Она говорила каким-то таинственным, интимным тоном, но говорила, в общем, очень недурно.

Но всего более интересна была речь социалиста-революционера рабочего-машиниста Сухорукова.

На эстраде появилась коренастая нескладная фигура и заговорила тоном Иванушки-дурачка.

Первое впечатление было странное. Сидевший рядом со мной, видимо, рабочий, повернулся ко мне и пробормотал о том, что этому оратору надо выступать в комических ролях и что зачем только таких пускают. Понемногу оратор завладел всеобщим вниманием. Его нескладная, но умная речь вся пестрела всевозможными замечаниями и остротами. Юмор был грубый, но самый подходящий для толпы, и благодаря этому в зале стоял громовой всеобщий хохот. Я сам хохотал, как, кажется, никогда в жизни. Этот на первый взгляд дурачок оказался очень неглупым и развитым парнем, привлекающим к себе всеобщее внимание. Как и почти все ораторы, он настаивал на республике, говоря, что конституционная монархия – «мыльный пузырь». Тут он пустился в историю, говоря, что часто даже республика превращалась в монархию, не говоря уже о конституционных государствах. Так было с Наполеоном, который превратил Французскую республику в империю, то же было в 1850 г. и с Наполеоном III, ставшим императором только что освобожденной Франции.

Этот человек, несмотря на свою неказистость, беспорядочную, нескладную речь, слишком грубые остроты, был, видимо, прирожденным оратором, именно оратором простонародья, и завладел всей публикой. Мой сосед, негодовавший на него сначала, теперь в восторге кричал:

– Браво, товарищ!

И в самом деле, невозможно было оставаться спокойным, когда он с блаженной улыбкой на лице объявлял, что сам не верит тому, что стал гражданином и что теперь нечего ему больше удирать от жандармов и полиции. Кончил он дрогнувшим голосом, говоря, что мы не можем и представить себе, что это счастье будет, когда у нас настанет республика, даже когда еще не воцарится царство социализма, «это когда не будет ни богатых, ни бедных». Затем он выступил еще в конце с короткой речью о женском равноправии. Он сказал, что баб сейчас нет, а есть женщины. Бабы были тогда, «когда крестьянки грудями кормили помещичьих кобелей».

Нам не смеяться надо над женскими митингами, а радоваться этому и ободрять. Разве отец насмехается, когда его «дите» начинает ходить? Нет, он оберегает его и ободряет его первые шаги. Через десять лет будут всякие женские общества с женщинами председателями, женщина, может быть, заткнет за пояс мужчину. И т. д.

По окончании речей Сухорукову была устроена настоящая овация.

После, когда публика расходилась, я увидел в зале кучку молодежи, окружившей его, и поспешил туда. Маленький, с помятым лицом, юркий, бойкий, он, куря папироску, вертелся во все стороны и одновременно разговаривал с десятью. Пожилая, почтенная дама с симпатичным лицом, видимо, заинтересованная им, вступила с ним в разговор.

– Господин Сухоруков, – обратилась она к нему и тут же поправилась: – Гражданин Сухоруков.

Между прочим, он сказал:

– Как только начнутся выборы в Учредительное собрание, мы все ахнем в деревню. Вы представьте себе: 80 миллионов крестьянской темноты, и вот туда съедутся монархисты. Что тут будет? Подумать страшно. Сколько крови прольется.

Затем запомнились мне следующие его слова:

– Как только настанет республика, я отойду в сторону. Мое дело сделано, и больше мне ничего не нужно.

Окружала его преимущественно еврейская молодежь, ученики здешнего реального еврейского училища Хайкина. Вертясь во все стороны, Сухоруков между прочим бросил:

– Искала, искала меня охранка, и все даром. Ну и напакостил, однако же, я ей!

Кругом раздался сочувственный хохот.

– Выберем вас, – сказала почтенная дама, отходя от группы.

26 марта (13 марта). Жизнь входит в спокойное русло, но это спокойствие относительно и условно. Каждый день, переживаемый нами, равняется нескольким годам, каждый день приносит все новые и новые известия, показывающие, что в государстве идет крупная ломка всего старого. По выражению Яблоновского, сотрудника «Русского слова»[266], мы слышим ежедневно грохот геологических обвалов истории, обвалов грандиозных, поразительных, но мы к этому относимся вполне спокойно и сдержанно. Иначе и быть не может. У нас нет времени заниматься этим. Объявлены свободы, долгожданные свободы слова, совести, действий, собраний, объявлено всеобщее равенство, нет ни дворян, ни крестьян, нет «благородий» и «превосходительств», есть только граждане, объявлено возвращение политических ссыльных и эмигрантов, отменена смертная казнь – все эти великие, громадные явления встречаются нами сдержанно. И не потому, что Россия к этому равнодушна, а т. к. иначе быть не может и т. к. впереди у нас много важных, гигантских задач.

Теперь газеты полны известий об арестованной царской семье и о тех гадостях, которые происходили наверху, при дворе бывшего повелителя громадной России. Теперь исчезла вся мишура, весь поддельный блеск, все сусальное золото, покрывающее священное недавно слово «царь», и обнаружилась во всей своей красоте подлая шайка нравственных да, пожалуй, и физических дегенератов, 300 лет и 3 года державших под ярмом Россию.

Невольно удивляешься, каким колдовством зачарован народ, и не только народ, но и образованное общество, стонавшее под игом нескольких вырожденцев? Что ослепляло его? Что ему мешало сбросить с себя это проклятое ярмо, сбросить которое можно было так легко, как это показало недавнее?

<…>

…Эта свора, эта подлая, жалкая челядь – министры, мошенничающие вместе с шайкой жуликов и продающие за несколько сребреников Россию, в то время когда она истекает кровью в борьбе со страшным врагом. И когда эта окровавленная, голодная Россия просит хлеба, в ответ летят пули из сотен заранее спрятанных пулеметов. Видывал ли мир когда-нибудь что более позорное и страшное?

Как эффектно и с каким треском рассыпалось на куски самодержавие – это учреждение, «соответствующее всей истории России». Как мгновенно слетела со своего высокого пьедестала эта шайка дегенератов, очутившаяся теперь в тюремных казематах. И наконец-то с ними поступят по делам их. Ничего не забудут. Око за око, зуб за зуб.

4 апреля (22 марта) – последняя запись в 1917 году. – Ред.

Сноски

1 Александр II – Александр II Николаевич (1818–1881), император Всероссийский (1855–1881), старший сын сначала великокняжеской, а с 1825 г. императорской четы Николая Павловича и Александры Федоровны. Царь-реформатор. В официальной дореволюционной историографии именовался Освободитель.

2 Александр – Александр I Павлович (1777–1825), император и самодержец Всероссийский (1801–1825), старший сын императора Павла I и Марии Федоровны. В официальной дореволюционной историографии именовался Благословенный.

3 Николай I – Николай I Павлович (1796–1855), император Всероссийский (1825–1855). Третий сын императора Павла I и Марии Федоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

4 Колчак – Александр Васильевич Колчак (1874–1920), русский военный и политический деятель, ученый-океанограф, полярный исследователь, флотоводец. Командующий Черноморским флотом (1916–1917), адмирал (1918). Вошел в историю как руководитель Белого движения во время Гражданской войны в России.

5 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

6 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

7 Шишко – Леонид Эммануилович Шишко (1852–1910), революционер-семидесятник, бывший офицер. Принадлежал к народническому кружку чайковцев, ведших пропаганду среди рабочих.

8 Фридрих Энгельс – Фридрих Энгельс (1820–1895), немецкий философ, один из основоположников марксизма, друг и единомышленник Карла Маркса и соавтор его трудов.

9 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

10 Игнатьев – граф Павел Николаевич Игнатьев (1870–1945), министр народного просвещения Российской империи в 1915–1916 гг.

11 Николай II – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 г. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

12 Чхеидзе – Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926), политический деятель России и Грузии.

13 Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, один из лидеров партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

14 Протопопов – Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), русский политик, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи.

15 Штюрмер – Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917), российский государственный деятель. В 1916 г. был председателем Совета министров Российской империи, министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

16 Щегловитов – Иван Григорьевич Щегловитов (1861–1918), русский государственный деятель, министр юстиции Российской империи. Последний председатель Госсовета Российской империи (1917).

17 Энгельгардт – Борис Александрович Энгельгардт (1877–1962), русский военный и политический деятель, первый революционный комендант Петрограда во время Февральской революции.

18 Горемыкин – Иван Логгинович Горемыкин (1839–1917), русский государственный деятель, председатель Совета министров Российской империи (1906 и 1914–1916).

19 Трепов – Александр Федорович Трепов (1862–1928), государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета министров в 1916 г.

20 Сухомлинов – Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант.

21 Дубровин – Александр Иванович Дубровин (1855–1921), русский политик, один из лидеров Союза русского народа в Российской империи.

22 Николай Николаевич – великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929), Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (1914–1915) и в мартовские дни 1917 г.

23 Бем – Михаил Антонович Бем (1858–1917), генерал-майор, участник Китайского похода 1900 г., Русско-японской и Первой мировой войны.

24 Плеханов – Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения.

25 Кропоткин – князь Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921), русский революционер, ученый географ и геоморфолог. Исследователь тектонического строения Сибири и Средней Азии и ледникового периода. Известный историк, философ и публицист, создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма.

26 Лопатин – Герман Александрович Лопатин (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета Первого интернационала, один из авторов первого перевода «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

27 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

28 Князь Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель; во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.