Атаманщина

Живший в Урге русский коммерсант Дмитрий Петрович Першин писал в мемуарах, что «у барона в качестве начальника штаба был образованный юрист, некто Ивановский, который «под шумок» говорил, что он задыхается в тяжелой атмосфере, окружающей Унгерна, и что Унгерну в трудную минуту не на кого опереться, и барон чувствует это одиночество. Надо сказать, что многие должны с глубокой признательностью помянуть Ивановского, который очень многим спас жизнь, пользуясь для этого всякими случаями, явно рискованными и лично для него».

Можно сказать, что Ивановский предвидел тот заговор, который офицеры дивизии составили против барона. Он хорошо прочувствовал одиночество Унгерна и понял, что его нетерпимость и жестокость приведут к тому, что все его оставят.

Сравнительно подробно об Ивановском написал Сергей Евгеньевич Хитун, бывший боец Оренбургской армии, освобожденный Унгерном из Ургинской тюрьмы, куда его посадили китайцы вместе с другими русскими колонистами, и служивший в Азиатской дивизии шофером. Ему частенько приходилось возить Ивановского. Хитун вспоминал: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Дубовик (возможно, речь идет о георгиевском кавалере, штабс-капитане 240-го Ваврского пехотного полка Григории Кондратьевиче Дубовике, награжденном орденом Св. Георгия 4-й степени Высочайшим приказом от 23 января 1917 года. – Б. С.). Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню.

Его заместил старик Войцехович (Хитун называет его Войцеховским. – Б. С.) – инженер Путей Сообщения – «лукавый царедворец»; он действовал успокоительно на горячего барона своими льстивыми словами. Это, говорили, он вбил Унгерну в голову идею о его, барона, сходстве с Петром Великим, Войцехович также умело ушел в сторону, упросив Унгерна освободить его от должности начальника штаба, ссылаясь на то, что из-за ишиаса он на своем коне не поспевает за скакуном барона.

Инженера заместил присяжный поверенный из Владивостока Ивановский. Он ладил с бароном, но иногда тоже «посиживал» на крыше – правда на короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба».

Хитун был, возможно, отнюдь не в таком восторге от Ивановского, как Першин. Причиной недовольства с его стороны послужил следующий эпизод: «Однажды, перед самой Пасхой, я был назначен вспомогательным шофером для поездки в сторону Кяхты. Шофером автомобиля (Бюик 1918 года) был Николаев, старый колонист города Урги, отец многочисленного семейства… Нашим пассажиром был начальник Штаба Дивизии, бывший присяжный поверенный г. Владивостока, Ивановский…

За ближайшей полуобгорелой юртой лицом вниз лежал труп монголки. Я повернул застывшее мертвое тело на спину. Убитая была молодой и большой. На левой стороне ее лба была небольшая дыра с обожженной кожей вокруг. Очевидно, выстрел убийцей был сделан в упор.

Ивановский сказал нам, что отступавшие китайские солдаты расстреливали монгол беспощадно за поддержку их освободителя «Белого Хана», барона Унгерна…

У деревни Хорал, пока Ивановский совещался с командиром полка, мы наполнили бак бензином, поели горячей пищи в полковой кухне и, подобрав начальника Штаба Ивановского, тронулись в обратный путь, надеясь проделать его до конца дня, все еще засветло. Нам сказали, что у деревни есть мост через реку и что если мы, переехав его, поедем домой по другой стороне реки, то дорога будет лучше и короче. Мы последовали этому совету, и действительно дорога, утоптанная караванами, была настолько хороша, что мы иногда ехали со скоростью 40 верст в час.

Все были в хорошем настроении. Предстоящая ночь – Пасхальная ночь. Ивановский сказал нам, что при русском консульстве есть православная часовня, в которой будет пасхальная заутреня. Там будет вся русская колония и, конечно, добавил он – он надеется, что все мы встретимся там опять.

Темы наших разговоров были разнообразные, но все они были бодрые, веселые и забавные. Ивановский допытывался у Николаева, как это случилось, что только один его нос был весь изрыт оспой, в то время как все его лицо было чисто и гладко и не носило никаких следов этой болезни…

Дорога была ровная и твердая. Мы ехали не останавливаясь со скоростью 35–40 миль в час. Хорошее настроение продолжалось. Всем хотелось говорить. Ивановский рассказал про маловероятный, но действительный случай, как лама-гадальщик и пророк, разглядывая линии, трещины и пятна на обожженной косточке совы, предсказал суеверному Унгерну абсолютную победу во всех его военных начинаниях, но за это барон должен был послать драгоценные подарки хану подземного царства, и что вход в это подземелье известен только ему – ламе одному. И как два казака, по приказанию Унгерна, выпороли бедного ламу ташурами за то, что он не мог найти этого входа в подземное царство…

Около 8 часов мы подкатили к дому Штаба. У освещенного окна стоял маленький, лысый, с усами запорожца, полковник Сипайлов, подергивая щекой, он возбужденно показывал кому-то в комнате на перед нашего автомобиля. Ив-ий, поблагодарив нас за благополучную поездку и поздравив нас с наступающей Пасхой, ушел. Николаев, быстро проехав пустые улицы, вкатил во двор автомобильной команды. После того, как мы доложили вкратце наши дорожные приключения полковнику М. и я стал приготовляться сменить мою сырую одежду на сухую, зазвонил телефон.

Обоих шоферов, привезших начальника Штаба Ивановского, требуют явиться в штаб немедленно, – сказал капитан Л., принявший приказ из штаба. – Очевидно, Ивановский доложил барону о ваших затруднениях в дороге и о том, как в конце концов поездка выполнила свое задание и окончилась благополучно. Я уверен, что вы оба получите хорошие наградные к Пасхе, – добавил он.

Мы, Николаев и я, не имели в этом никакого сомнения. В спешке я даже оставил мою меховую куртку на своей кровати, и мы быстро зашагали к штабу».

Однако вместо награды шоферов ждало наказание – сидение на крыше. Хорунжий Бурдуковский, загоняя несчастных на крышу, объяснил, в чем они провинились: «Сукины сыны! (Он не знал, что я офицер, я был в гимнастерке, без погон). Когда доставить важное донесение от дедушки на фронт – огней в автомобиле нету, а когда домой к Пасхе – они есть… А?»

Дело заключалось в том, что из Урги шоферы выехали с неисправной фарой, а на обратном пути починили ее, использовав одно остроумное приспособление, и смогли ехать с большей скоростью, благодаря чему успели в Ургу к Пасхе. Хитун, вероятно, грешил на Ивановского, полагая, что тот донес об этом Унгерну, высветив все это в неприглядном для шоферов свете. Но вполне возможно, что вины Ивановского тут не было, что он просто рассказал об эпизоде с самодельным фонарем как о забавном происшествии, не предполагая, какие это может иметь последствия.

Основываясь на рассказе Хитуна, можно предположить, что Ивановский непосредственно участвовал в преследовании китайских войск, отступивших от Урги. Скорее всего, он вместе с бароном ходил на Чойрин, а затем участвовал в сражении 18–20 марта на Улясутайском тракте 19–21 марта 1921 года. Рассказ же самого Ивановского о ламе-предсказателе показывает, что полковник к страсти Унгерна к предсказателям относился с большой иронией.

Наиболее подробно об Ивановском написал уже знакомый нам Б.Н. Волков, причем в обеих версиях своих мемуаров – как под своей фамилией, так и под фамилией Голубев. В голубевской версии он утверждал: «Когда прибыли в Ургу, то штаб отвел Унгерну лучшую квартиру, ранее занимаемую евреями… Унгерн, узнав об этом, отправил весь штаб на крышу, а в приказе отдал, «что глупее людей, как у него в штабе, он нигде не встречал»… Жить в квартире не стал, а приказал себе поставить юрту, в которой и жил до выхода из Урги… Разогнав свой штаб за отвод ему бывшей еврейской квартиры, Унгерн нажил себе новую заботу. Ему нужен был начальник штаба. Барон Тизенгаузен, в одной из бесед с Унгерном, узнав, что ему нужен был начальник штаба, сообщил, что знает хорошего человека, и назвал фамилию. Проживавший в Урге беженец, присяжный поверенный К.И. Ивановский, был несказанно удивлен, когда получили из штаба Унгерна бумажку с приказанием явиться в штаб. Вечером того же дня он прибыл в штаб. В помещении штаба был полумрак, холод, единственная свеча слабо освещала присутствовавших…

Услышав фамилию, Унгерн спрашивал его, не «жид» ли он или поляк? Ивановский заверил его, что он настоящий русский, и в подтверждение своих слов, как лучший аргумент для доказательства того, что он был русским, привел тот факт, что его отец был профессором Казанской духовной академии. Успокоившись, что перед собой имел настоящего русского человека, Унгерн спросил Ивановского, какое он получил образование, грамотный ли он и умеет ли писать. По-видимому, ответы Ивановского показались ему удовлетворительными, и он был доволен, но взял свечу и начал ею обводить вокруг лица Ивановского, желая его рассмотреть, а особенно глаза, которым Унгерн придавал громадное значение. Когда он проделал манипуляцию со свечей несколько раз, Ивановский, не выдержав, рассмеялся, улыбнулся и Унгерн. Он поставил свечу обратно и приказал Ивановскому явиться на другой день утром в штаб и захватить с собой бумаги, карандашей, ручку, чернила, так как у него ничего не было закуплено…

Утром на следующий день Ивановский явился в штаб. Как только он вошел, Унгерн попросил у него денег. Растерянный Ивановский достал из кармана последнюю 5-долларовую бумажку и скрепя сердце передал Унгерну. Унгерн, взяв бумажку, потребовал больше. Окончательно растерявшийся и сконфуженный Ивановский пояснил Унгерну, что у него больше не было денег, а достать в незнакомом городе он не мог. Унгерн, поняв, в чем дело, бросил ему 5-долларовую бумажку, выругал его и сказал, чтобы он нашел мешок с золотом и дал ему из него денег. Ивановский нашел мешок с золотом под кроватью Унгерна, пересчитал наличность, составил акт, о чем и доложил Унгерну. Вместо благодарности Унгерн вновь его назвал дураком и сказал, что и без «дурацких актов» будет знать, кто украдет у него.

Вступив в должность начальника штаба, Ивановскому с первых же дней не повезло. Унгерн приказал сформировать ему подобие штаба и быстро сам же его ликвидировал… Да фактически работы в штабе было и не так много, ибо Унгерн вообще не любил бумажной волокиты… Главная работа у него сводилась к гауптвахте, где его неоценимому помощнику, Сипайлову, коменданту Урги, было много работы».

Выходит, что эпизод с предоставлением Унгерну «не той» квартиры под штаб был связан с неподходящей национальностью ее уже убитого к тому времени хозяина, и к Ивановскому никакого отношения не имел. Однако все равно остается неясным, легенда это или достоверный факт. Также непонятно, был ли эпизод с 5-долларовой банкнотой очередной байкой на тему нежелания Унгерна считать деньги, или этот эпизод сам Ивановский рассказал Волкову.

Надо учитывать и то, что в рукописи, написанной под фамилией Голубев, равно как и в материалах под фамилией Пономарев, Волков помещал многие сведения, в правдивости которых он был не вполне уверен. А порой даже забывал отредактировать текст, поскольку у него почти рядом встречаются сведения о том, что Ивановский к моменту прихода Унгерна уже жил в Урге и что он на самом деле никого в этом городе не знал.

По словам Голубева, Ивановский оказался причастен, пусть косвенно, к последнему роману барона: «Унгерн обладал всевозможными странностями, которые указывали на постоянно нарушенное душевное равновесие. Например, он не выносил присутствия женщин и старался совершенно избегать их общества, а если попадал в него случайно, то чувствовал себя крайне принужденно. К женщинам же, служившим у него в дивизионном лазарете, относился как к всадникам, и за их упущения по службе не стеснялся с ними в выражениях. Но в Урге при случайной встрече с гражданской женой барона Тизенгаузена, г-жой Архангельской, Унгерн серьезно заинтересовался ею и, пожалуй, даже увлекся. Почти ежедневно он искал случая заехать к барону, поговорить за чашкой чая, или посоветоваться с ним о делах гражданского управления. Долгое время в присутствии г-жи Архангельской он краснел, молчал и затруднялся в ответах. Со временем его застенчивость прошла, и он уже был веселым собеседником. Но, чтобы его увлечение не послужило достоянием разговоров дивизии, или не заметила г-жа Архангельская, он очень часто вместо себя посылал начальника штаба – Ивановского. Заметив же, что Ивановский с охотой выполняет поездки к Тизенгаузену, подозрительно присматривался к нему и даже ревновал… Г-жа Архангельская же, будучи от природы неглупой, обладавшая хитростью, находчивостью и в достаточной степени разбиравшаяся в людях, быстро сообразила все «за» и «против» увлечения Унгерна, старалась во время разговора с ним незаметно переводить тему на интересовавшие его вопросы, а главным образом на буддизм, который она специально стала изучать. Унгерн был в восторге от подобных разговоров».

Замечу, что история с Архангельской не слишком похожа на обычай поклонения «прекрасной даме», характерный для средневековых рыцарей и русских символистов. По всей вероятности, первая встреча Унгерна с Архангельской произошла сразу после взятия Урги на знаменитом «обеде четырех баронов» (Унгерна, Витте, Тизенгаузена и Фитингофа), на котором, по всей вероятности, присутствовал и Волков, который также хорошо был знаком и с семейством Тизенгаузенов. Здесь ему вполне можно верить, тем более что о романе Унгерна с женой Тизенгаузена пишет и С.Е. Хитун, поминая как раз парадный обед четырех баронов, устроенный в здании русского консульства: «В моих мыслях, неотступно, был барон. Кто он был? Он не был сумасшедшим. Там, где приходилось проявить нормальные человеческие чувства – они у него были! Желание внимания, влюбчивость, ревность. После взятия Урги, в Консульстве был парадный обед, на котором присутствовал барон. Как мне передавали, он сидел рядом с женой бывшего вице-губернатора города Омска.

Не терпевший, по его собственным словам, «баб», он молчал и вел себя конфузливой букой, пока умница, черноокая аристократка, не приручила его своими разговорами о буддизме, его легендах, ритуалах и популярных сказаниях.

Барон оживился, повеселел и, в свою очередь, говорил о переселении душ, о том, как он прислушивался к шуму ветра в лесу и в траве, о том, как он наблюдал полет птиц и вслушивался в их крики и все это вошло в его мышление для самосовершенствования наряду с христианством.

Слева, рядом с бароном, сидел его любимец, есаул Кучутов – сорвиголова, весельчак и обладатель приятного и мощного баса. Когда-то регент Иркутского архиерейского хора уверял, что только отсутствие сценической внешности препятствует Кучутову заменить Шаляпина. У певца-бурята было торсо циркового атлета, длинные, до колен руки и короткие, кривые ноги. Дима не горевал над своей внешностью; из бывшего молодого иркутского дантиста он превратился в лихого наездника-казака. Они, вместе с Тубановым, во время атаки на Ургу, ворвались во дворец и вынесли на руках Хутухту и, поддерживая своими могучими руками живого бога за его талию, между своих скакунов, умчали его на священную гору Богдо-ул…

За этот подвиг Богдохан дал им обоим звание гунов (князей) и по арабскому коню из своих конюшен.

По настойчивым просьбам присутствовавших на обеде, Дима, под мастерски подобранный и также мастерски сыгранный, аккомпанемент на рояле вице-губернаторши, спел застольную. Унгерн был заметно очарован хозяйкой, а она, в свою очередь, своими гостями, в частности, бароном и певцом, Димой.

Говорили, что барон потом часто передавал поклоны, через Диму, баронессе Архангельской, а тот, передавая поклоны, очевидно, не забывал себя, напевая любовные мотивы, и… «переиграл».

Однажды вечером Унгерн, объезжая сторожевые посты, остановился у Консульского дома; вдоль ряда привязанных, оседланных лошадей, он усмотрел буланого, арабского коня, который, переступив повод передней ногой, запутался в нем так, что себя стреножил и стоял с своей мордой низко притянутой к своей передней ноге.

А из окон второго этажа Димин сладкий голос, под аккомпанемент рояля, слал в душную монгольскую ночь призыв: «О милая, доверьтесь мне…»

Взревновавший барон послал наверх сопровождавшего его, дежурного офицера по гарнизону с приказанием – есаулу Кучутову, за небрежность к казенному имуществу (коню), немедленно сесть на крышу.

Напрасно Дима уверял, что его араб находится на подножном корму в табунах и что запутавшийся конь не его, а Тубанова, все же он переночевал на крыше…»

У Хитуна, правда, на роль невольного соперника Унгерна выдвинут не полковник Ивановский, а есаул Дмитрий Кучутов, но одно другому не противоречит. У влюбчивой вице-губернаторши Архангельской могло быть много поклонников.

А вот некоторые другие сведения, сообщаемые Голубевым-Волковым об унгерновском начальнике штаба. Голубев пишет: «Во время одного разговора, когда у Унгерна было хорошее настроение, тема незаметно перешла на загробную жизнь. Унгерн спросил по этому поводу мнения Ивановского. Ивановский, не подумав, ответил, что загробную жизнь считает басней, абсурдом и пережитком отдаленной мифической эпохи… Не успел он договорить, как Унгерн вскочил на ноги, весь загорелся недобрым огнем, назвал Ивановского дураком и сказал, что он слишком плохо думал о таком вопросе, так как жизнь не только в том, чтобы пить, есть, развратничать, пьянствовать и после такой праздной жизни спокойно умереть, не отдавая отчета за свою жизнь. Каждый, по мнению Унгерна, после смерти должен дать ответ за свои поступки царю ада – Яме. Унгерн до того был взбешен, что обещал с Ивановского с живого снять кожу, расстрелять его, повесить и т. д. В конце концов, желая его наставить на путь спасения, он сообщил Ивановскому, как говорил о таком вопросе Будда… Когда Унгерн кончил, то Ивановский сказал ему, что в перерождение он верует и в загробную жизнь также, отвечать за свои поступки, конечно, будет, но он не верил в загробную жизнь, о которой сказано в Писаниях, то есть в библейский рай и ад. И тоном обиды сказал Унгерну, что он никогда не даст высказаться, а уже начинал сразу браниться. Успокоившийся и повеселевший, Унгерн еще раз назвал его дураком и окончательно успокоился.

Воспользовавшись таким обстоятельством, Ивановский решил выяснить вопрос, которым все страшно интересовались, то есть, чем руководствовался Унгерн, когда не считаясь ни с какими законами и войдя в Монголию, обрушился на китайцев. Многие полагали, что им руководили чисто эгоистические цели самосохранения, так как он давал дивизии чинить всяческие беззакония, насилия, бесчинства, грабежи пр. Задав такой вопрос, Ивановский, сначала не получая на него ответа, читал себе уже отходную молитву, как вдруг Унгерн заговорил совершенно спокойно, смотря мимо него.

Он сообщил, что приход его в Монголию не случайный. По его словам, такая мысль возникла у него в 1911 г. Он носил идею восстановления в Китае маньчжурской династии, в глубине своей души выстрадал кровью ее осуществление, и подобная идея стоила ему целого ряда мучительных бессонных ночей. В свою идею он свято верил и думал о ней на протяжении целого ряда лет, что когда-нибудь его мечта, его взлелеянное детище, примет реальную форму. Он полагал, что половина работы им была уже закончена. Китайские мятежники изгнаны из пределов Внешней Монголии и могут считаться окончательно раздавленными, в Китае же должна быть монархия с маньчжурской династией. Кроме того, он намеревался восстановить Монголию и видеть ее правящую, а не униженную Востоком и Западом. По его мнению, страна, давшая несколько веков назад Чингисхана и его непобедимые полчища, не должна сойти с политического горизонта, а должна постепенно приходить к прежнему величию. В такую мечту он верил и вложил цель своей жизни».

Достоверность этого разговора вызывает сомнения. Ивановский, человек, как о том пишет Волков в мемуарах под своим именем, крайне осторожный и предусмотрительный, вряд ли завел бы столь опасный разговор. Как отмечает другой мемуарист, Шайдицкий, в Азиатской дивизии все давно усвоили главное правило: не болтать лишнего, ибо даже у стен и юрт есть уши. И вряд ли полковник рискнул бы открыто продемонстрировать барону собственный атеизм.

Столь же сомнительным выглядит и приводимое Унгерном, в изложении Голубева, обоснование монгольского похода. Вторжение Азиатской дивизии на монгольскую территорию было первой фазой реализации плана Семенова по переброске в Монголию всей Дальневосточной армии, чтобы обрести там новую базу для борьбы с большевиками, а также, если удастся, сговориться с китайскими генералами в северных провинциях, свергнуть республиканское правительство и восстановить династию Цин. Утверждение же, приписанное барону, будто он еще в 1911 году, после китайской революции, мечтал о восстановлении маньчжурской династии и использовании Монголии в качестве центра борьбы за реставрацию, выглядит совершенно невероятным. Хорошо известно, что Унгерн впервые посетил Монголию только в 1913 году, и никакого особого интереса именно к этой стране, равно как и к императорскому Китаю, до этого момента у него не прослеживается. Во всех дошедших до нас письмах и документах барон рассматривает возвращение на трон Богдо-гэгэна и изгнание из Монголии китайских республиканских войск только как первый шаг к восстановлению в Пекине императора из династии Цин. Монголия, по замыслу Унгерна, должна была стать частью возрожденной Китайской империи, вместе с Синьцзяном и Тибетом, но отнюдь не ее центром. Даже такой утопист, как Унгерн, понимал, что один миллион монголов никогда не сможет повелевать многими сотнями миллионов китайцев, тем более что по своим боевым качествам монголы, как барон давно уже убедился, отнюдь не превосходили китайцев.

Голубев также сообщает, будто Ивановский участвовал, вместе с несколькими другими офицерами, оставшимися в Урге после ухода Унгерна, в заговоре против Сипайлова. Начальника контрразведки якобы пытались подставить перед бароном, найдя ящик с награбленными им ценностями и продемонстрировав их Унгерну. Однако ящик найти не удалось, и тогда возник план направить Сипайлова навстречу наступающим на Ургу красным всего с двумя пушками, в расчете, что он или погибнет, или попадет в плен. Однако сообразительный Сипайлов, дескать, вовремя бежал на восток. Весь этот заговор кажется плодом фантазии автора мемуаров.

Последний раз на страницах мемуарах Голубева Ивановский возникает в связи с оставлением Урги унгерновцами. Как пишет мемуарист, «начальник штаба инженер Войцехович, начальник штаба присяжный поверенный Ивановский, поверенный по монгольским делам заместитель Унгерна Жамболон-ван, интендант Коковин бежали на захваченных автомобилях на восток, взяв с собой всю наличность золота и серебра. Никто не был извещен в Урге об отступлении». Далее Голубев сообщает, что часть средств впоследствии была отобрана у Коковина, Войцеховича и Ивановского полковником Рожневым с группой офицеров.

Этот последний эпизод подробнее изложен в «Записках», создававшихся Волковым под своим именем. Там же даны и наиболее подробные из всей мемуарной унгерниаде сведения об Ивановском. Очевидно, из всех мемуаристов Волков имел наиболее тесные личные отношения с начальником штаба Азиатской дивизии. Вот что сообщает об Ивановском Борис Николаевич: «Унгерн не признает штаба. Он враг всякой бумаги. Узнав, что копии приказов и донесений сохраняются, он приказывает, – оставив бумаги за последние 10 дней – все остальное сжечь. Для «мобилизованного порядочного офицера» – сжигание бумаг – оправдательных документов – не пустяк. Они нужны не только для будущего (все уверены, что придет час расплаты за убийства и насилия), но и для самого ближайшего времени, ибо к «экстравагантным» чертам характера барона принадлежит забывчивость (он забывает отданные приказания и карает за исполнение своих же приказаний). Все сосредоточивается в руках начальника дивизии. Начальник штаба и писец – синоним. О своем штабе Унгерн ярко говорит в одном из приказов: «Я не видал ничего глупее своего штаба». Имея под рукой боевых офицеров с академической подготовкой, Унгерн назначает начальником штаба дивизии присяжного поверенного из Казани Ивановского, а затем выдающего себя за инженера Войцеховича. И Войцехович, и Ивановский принадлежат к группе «приближенных», которые сами не давят и не грабят, но, работая в полном контакте с грабителями и душителями, исполняя волю ласкового «дедушки», за свой страх и риск интригуют и приносят подчас больше вреда, чем патентованный душитель.

Представьте себе высокого, лысого, бритого (на голове и на лице как будто нет ни одного волоса) человека, часто потирающего руки. Губы его язвительно улыбаются, бесцветные глаза в патетических случаях наполняются слезами. Он может поплакать и поговорить по душе. Типичный иезуит. Таков начальник штаба дивизии Ивановский. Втесавшись в доверие к барону, он не преминет при встрече со старым знакомым рассказать о своей тяжелой службе, о тех моральных переживаниях, которые в конце концов должны свести его с ума, о пытках, казнях… и в то же самое время, крепко ухватившись за власть, путем интриг, старается сохранить свое место у ног «дедушки». «Дедушка» вначале, «из уважения к его очкам и лысине» (подлинные слова Унгерна), не бьет его, затем начинает «ташурить». Правда, быть может, многие обязаны ему жизнью в начале службы, но вскоре, попав с головой и захлебнувшись в кровавом омуте, – он поплыл по течению.

Начальник штаба дивизии Войцехович – высокий, каторжного типа старик, с плохо выбритой, пробивающейся седой щетиной, снискавший любовь Унгерна готовностью исполнить любую нелепость разгоряченного мозга последнего.

– Мост через Орхон.

– Пустяки – в 18 дней.

– Моторную лодку…

– В пять дней.

– Бензина для автомобилей нет…

– Приготовим скипидар, и скипидарный завод в неделю, и т. д.

Говорят, на душе Войцеховича много жертв, погубленных его наушничеством».

Волков признает и определенный гуманизм Ивановского: «16 человек мужчин (офицеров), их жен и детей (в том числе бывший губернатор Рыбаков), следовавшие из Улясутая, были расстреляны или убиты вблизи Урги посланным навстречу, по приказанию Унгерна, небольшим отрядом. Все это делалось под величайшей тайной, проговорившемуся грозила смерть. Известно только число – 16 и фамилия губернатора. Говорят, что начальник штаба дивизии Ивановский долго уговаривал Унгерна не совершать этого убийства. Показания Ивановского, а также профессора Оссендовского должны пролить свет на эту трагедию».

Показательно также, что, судя по процитированным характеристикам, Волков Ивановского все-таки ставил гораздо выше, чем Войцеховича, который вообще выглядит как записной враль.

Обстоятельства, при которых Ивановский покинул Ургу, Волков описывает так: «В Урге, если не считать личного конвоя Джем Болона, интендантской команды и санитаров, всего человек 40, – остались лишь мирные жители, да проживали «случайно» попавшие сюда два унгерновских начальника штаба: начальник штаба дивизии Ивановский и начальник штаба дивизии Войцехович…

Не веря в успех Унгерна, после поражения его на р. Иро, оба начальника штаба дивизии, Войцехович и Ивановский, как крысы с разбитого корабля, – «случайно» попадают в Ургу и скрывают до последнего момента истинное положение дел. В ночь на 2 июля, захватив весь запас золота и серебра в интендантстве и лучший автомобиль, они скрываются.

Перед тем ими отдаются приказания отдельным офицерам и группам идти на Ван Курен – в руки к красным. С пресловутыми «пушками» Шнейдера отправляют мобилизованного в последний момент полковника Снегодского и обрекают его тем самым на верную смерть. Ранее Снегодского оставили «на воле». Начальнику авточасти, от которого нельзя было скрыть отъезд, отдается приказание идти на Керулен, где начальник штаба дивизии будет его ждать.

Трудно представить себе, какая паника вспыхивает в городе после бегства начальников штаба. Разнесся слух, что красные через два часа войдут в город. Жители, опасаясь расправы Сипайлова, грабежей чахар и вторжения неизвестных красных, – в паническом ужасе, побросав все, бегут в буквальном смысле этого слова «куда глаза глядят». Разорением своим, гибелью близких обязаны многие жители господам Ивановскому и Войцеховичу, которые, желая вовремя уйти, спровоцировали слухи о красных «у ворот Урги»… (за. – Б. С.) четыре дня до фактического занятия ее…

Благодаря им десятки раненых были брошены на произвол судьбы, брошены богатые склады. Офицеры и солдаты, побросав все, выезжали, в чем были.

«Угробив» все машины на Керулене и почувствовав обман, начальник авточасти с русскими офицерами на последней машине выбирается на дорогу и бешено преследует начальников штаба и интенданта. На Буир-Норе разыгрывается последний акт «отступления из-под Урги».

Здесь засел не проехавший к Унгерну, ввиду последних событий, полковник Рожнев с отрядом в 4 человека. Начальники штаба дивизии проскальзывают и скачут на лошадях в Хайлар. Появляются на Буир-Нор автомобилисты, снаряжается погоня, и беглецов привозят обратно. Все имеющиеся ценности, золото и серебро – около 16 000 долларов думает отобрать полковник Рожнев «на формирование новых частей».

Автомобилисты, чувствуя невыгодность подобной комбинации, входят в соглашение с начальниками штаба дивизии. Всю ночь две враждебные группы в двух разных комнатах «под ружьем». Утром обе стороны идут на компромисс. Автомобилисты получают жалованье за два месяца, Ивановский и Войцехович – «единовременное пособие», остальное забирает полковник Рожнев «на формирование». В настоящее время начальник штаба дивизии Ивановский, как говорят, вновь пробирается к кормилу правления во Владивостоке, как начальник штаба дивизии. Войцехович плотно сидит в Цицикаре и предлагает китайским властям всевозможные фантастические проекты, для осуществления которых времени почти не требуется».

Подобно ему, многие другие офицеры, и не только оставшиеся в Советской России, но и ушедшие в эмиграцию, предпочитали скрывать свою службу у Унгерна. Похоже, он был очень умным человеком, этот начальник штаба грозного Унгерна. Ивановский сразу понял характер и цели барона, понял, что тот рано или поздно, но скорее рано, сломит себе шею. Отсюда и пророчество Ивановского о том, что замкнувшийся в своем гордом одиночестве Унгерн скоро будет оставлен всеми своими соратниками. Но Ивановский также понимал, что барон оставит в веках кровавую, недобрую память и что служба под его началом, тем более в его ближайшем окружении, никому не прибавит настоящей ратной славы, доблести и офицерской чести. Особенно ему, Ивановскому, который стал одним из авторов приказа № 15, который призывал к поголовному истреблению всех евреев, большевиков, а также семей всех тех, кто был заподозрен в большевизме. А еще он вынужден был терпеть, что Унгерн расстреливает и лупит ташуром своих же товарищей офицеров, причем молва могла часть вины за это возложить на начальника штаба, так и не сумевшего обуздать «сумасшедшего барона». Хотя кто, по совести говоря, вообще мог унять унгерновский гнев? Конечно, ему, Ивановскому, удалось кого-то спасти от казни и ташура, за что некоторые мемуаристы и помянули его добрым словом. Но наверняка гораздо больше осталось недовольных им.

Если обратиться к мемуарам французского художника русского происхождения Константина Константиновича Клуге «Соль земли», то он со слов своего отца, полковника Генерального штаба Константина Ивановича Клуге, пишет, что тот был начальником штаба Унгерна в Монголии.

Кем же был полковник Клуге? Согласно данным, собранным Андреем Каркотко и Михаилом Российским, Константин Иванович Клуге родился 30 мая 1884 года в Санкт-Петербурге в семье выходца из Пруссии Иоганна-Христиана Клуге, ставшего в России купцом 2-й гильдии и совладельцем фирмы по торговле бессарабскими винами «Шеффер и Фосс». Его мать Ольга Константиновна происходила из купеческой семьи Овчинниковых. Вскоре родились брат Владимир и сестра Наталья. Его сын Константин вспоминал: «Мой дед, Ганс Клуге, выходец из Пруссии, еще студентом переехал во Францию. Там, в Реймсе, в центре Шампани, он овладел искусством виноделия. Оказавшись впоследствии в России, он обнаружил, что земля в Бессарабии на редкость схожа с почвой Шампани. Ему удалось, привезя туда виноградную лозу из Франции, выходить и взрастить ее в новых условиях. Со временем его усилия увенчались полным успехом: его лоза дала в России вино, ничем не отличавшееся от реймсского.

Так дед сделался одним из наиболее известных виноделов России, превратясь из Ганса в Ивана Ивановича. В Санкт-Петербурге он основал престижную виноторговлю и вскоре женился на девице из благородной семьи Овчинниковых».

Клуге окончил гимназию в Кишиневе и в августе 1904 года поступил на военную службу вольноопределяющимся 1-го разряда в звании кондуктора в Варшавское крепостное управление. В январе 1906 года он был уволен в запас в звании кондуктора (унтер-офицера инженерных войск). В июле 1906 года он поступил в Киевское военное училище. В июле 1908 года Клуге был произведен в подпоручики. В 1909 году он служил младшим офицером во 2-м Варшавском крепостном пехотном полку, а в 1910 году – в 116-м пехотном Малоярославском полку, расквартированном в Риге. В 1911 году он стал поручиком и в 1912 году вышел в отставку по семейным обстоятельствам. После этого он поступил в Рижский Политехникум и, по словам его сына Константина, успел его окончить. Константин Константинович вспоминал: «В 1912 году, когда я родился, мой отец кончал курс Рижского Политехнического института, а мать преподавала русскую словесность в местной гимназии.

Мы жили скромно, лишь на заработки матери. Родители отца, люди состоятельные, не помогали нам, считая мою мать провинциалкой, никак не достойной их сына. Они всячески противились их браку, и лишь мое появление на свет как-то восстановило семейные отношения.

Семья матери жила в Архангельске. Ее отец, отставной полковник Игнатьев, еще молодым офицером увез свою возлюбленную, ускакав с ней в Сибирь. Поженившись, они прожили там немало лет…

Моя мать, Любовь, и ее сестра-близнец, Надежда, были до того схожи, что и родители то и дело путали их.

По рассказам старшей сестры мамы, Ольги, мама с детства отличалась особой рассудительностью и склонностью к критике традиционных установлений и порядков. В Московском университете (вероятно, речь идет о Высших женских курсах. – Б. С.) она выделялась исключительным даром красноречия. Профессор, читавший лекции, случалось, просил ее заменить его на кафедре, уверяя студентов, что они от этого только выиграют.

Со временем он порекомендовал ее императорской семье как наиболее блестящую из его слушательниц.

Ей предложили место наставницы детей великого князя Михаила, младшего брата государя, и, так как семья князя жила в Гатчине, то и мои родители, покинув Ригу, поселились в этом городке.

В 1914 году, еще до нашего переезда из Риги, родился мой брат Михаил. С начала войны отец был мобилизован, и с тех пор мы видели его очень редко…

В Гатчине часто появлялся дед, папин отец, с годами полюбивший мою маму.

Помню, какой-то художник писал маслом портрет отца в военной форме. Этот неподписанный этюд сохранился у меня по сей день».

По словам Константина Константиновича Клуге, Любовь Константиновна Игнатьева была сестрой-близнецом Надежды Константиновны, жены соученика и друга Константина Ивановича Клуге по Киевскому военному училищу Павла Германа, сын которого Юрий стал известным советским писателем, а внук Алексей – не менее известным кинорежиссером. По словам Клуге-младшего, «девушка полюбилась отцу, поразила его живостью ума и широтой познаний. Все свершилось скоропалительно, – не прошло и нескольких дней, как они решили пожениться. Бракосочетание произошло у Германов, с которыми они с тех пор постоянно поддерживали связь.

Поддавшись настойчивым уговорам молодой жены, отец оставил военное училище (в действительности – военную службу. – Б. С.) и, перебравшись в Ригу, поступил в Политехнический институт».

С началом Первой мировой войны Константина Ивановича призвали в 304-й Новгород-Северский полк 76-й пехотной дивизии, которая входила в состав XXVII армейского корпуса. По утверждению Клуге-младшего, они с матерью Любовью Константиновной не раз переезжали с места на место, стараясь быть ближе к тем армейским частям, где воевал отец, с которым изредка удавалось видеться. В 1915 или 1916 году прифронтовые скитания привели семейство Клуге в Житомир. Там они в последний раз перед долгой разлукой встретились с Германами. Следующая встреча Клуге-младшего с его двоюродным братом Юрием Германом произошла почти полвека спустя, в 1963 году, в Париже.

В сентябре 1915 года Клуге командовал 3-м батальоном 304-го пехотного Новгород-Северского полка. В ходе операций по ликвидации Свенцянского прорыва он совершил подвиг. Согласно краткому послужному списку, сохранившемуся в делах гарнизона крепости Осовец, 18 июля 1914 года Клуге назначили в состав Осовецкого гарнизона. К 5 декабря 1914 года, дате составления списка, в боях он еще не участвовал. В графе «образование» указано только Кишиневское реальное училище и Киевское военное училище. Рижский Политехникум здесь не упоминается.

Согласно же более позднему послужному списку, приложенному к представлению поручика Клуге к ордену Св. Георгия 4-й степени, составленному в сентябре 1915 года, уже с 18 декабря 1914 года Константин Иванович командовал ротой. Очевидно, столь быстрый карьерный рост был связан с тем, что опытные офицеры были взяты из гарнизона крепости для укомплектования частей, ведущих бои, в результате чего и образовались вакансии. А уже в начале 1915 года Константин Иванович был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом за отличие в делах против германцев в крепости Осовец. В 1915 году он получил еще орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом за такое же отличие в округе г. Плонска. Кроме того, 29 мая 1915 года Клуге был представлен к ордену Св. Станислава 2-й степени с мечами за бой у деревни Старожебы, а 3 августа того же года – к ордену Св. Анны 2-й степени с мечами за действия в период отступления с 25 июля по 3 августа.

Описание же подвига, за который Клуге получил Георгия 4-й степени, звучит следующим образом:

«Описание подвига 304-го пехотного Новгород-Северского полка поручика Клуге Константина.

Командуя батальоном и будучи 13.09.1915 г. послан на подкрепление 302-го пехотного Сурожского полка, бесстрашно и умело руководил вверенным ему батальоном. Лично, несмотря на ближний ружейный и пулеметный огонь противника провел рекогносцировку и затем по собственному почину перешел в контратаку, штыковым ударом выбил противника, занявшего уже окопы 302-го полка, и тем спас положение частей 302 и 301 полков, дрогнувших и начавших отход. Удерживал занятую позицию до тех пор, пока не получил извещения, что 302 полк занял и укрепился на новой позиции.

Потери: убито 6, ранено 81 человек.

Предлагаю удостоить поручика Клуге награждением орденом Св. Георгия 4-й степени.

Временно командующий полком подполковник Буткевич».

Сразу же замечу, что потери батальона убитыми в этом представлении, скорее всего, существенно приуменьшены. Очень редко на одного убитого приходится больше 13 раненых. Что ж, занижение безвозвратных потерь – давняя традиция российской армии, да и не ее одной, не в Первую мировую войну родившаяся и до сих пор не кончившаяся. Подполковник Карл-Павел Карлович Буткевич ей свято следовал. Но в целом описание подвига Клуге вызывает доверие. Вряд ли здесь что-то придумано. Ведь ничего невероятного нет в том, что командир батальона сначала сам провел рекогносцировку, а затем возглавил успешную контратаку.

Замечу также, что фактически в тот момент поручик Клуге, командуя батальоном, занимал подполковничью должность. Высочайшим Приказом от 3 ноября 1916 года Константин Иванович Клуге был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени «за то, что, будучи в чине поручика, в бою 13-го Сентября 1915 года у д. Уречье, с командуемым им батальоном, будучи под сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем противника, по собственному почину перешел в решительную контратаку, штыками выбил его из занятых им окопов и тем восстановил прежнее положение и предотвратил возможность нашего отступления по всему фронту». Он стал первым Георгиевским кавалером в своем полку.

Младший брат Константина, Владимир Иванович Клуге, штабс-капитан 18-го саперного батальона, согласно данным послужного списка, родившийся 5 ноября 1885 года, погиб 7 сентября 1916 года, удостоившись посмертно ордена Св. Георгия 4-й степени.

В конце 1915 года К.И. Клуге был тяжело ранен на фронте и эвакуирован в тыл. Его направили в Дворцовый госпиталь в Царском Селе. Клуге-младший вспоминал: «В конце пятнадцатого года отца опасно ранило в живот. Его выхаживали в знаменитом госпитале в Царском Селе. Позже он шутя вспоминал, как при серьезной операции ему походя, «заодно» удалили и аппендикс… Едва оправившись, отец возвратился в свою часть. Постоянная опасность, которой он подвергался, подтачивала и без того слабое здоровье мамы».

Любовь Константиновна с детьми проживала в Гатчине, где служила наставницей юного графа Георгия Брасова, сына великого князя Михаила Александровича от морганатического брака.

В 1916 году К.И. Клуге был произведен в штабс-капитаны со старшинством в чине с 14 июня 1915 года. Февральская революция 1917 года застала его на службе в 38-м инженерном полку. Он успел прослушать курсы 3-й очереди при Николаевской Военной академии и покомандовать Техническим батальоном.

По словам Константина Константиновича Клуге, летом 1917 года семья жила в келье Троице-Сергиевой лавры. Однажды они отправились в Москву, где Константин Иванович навестил своего дядю генерала Овчинникова, при этом старик-генерал заявил будто бы, что «остается со своим народом, намерен служить до конца и что только трусы бегут». Не исключено, что это был генерал-лейтенант Алексей Константинович Овчинников, в 1911 году возглавлявший инженерную службу Брест-Литовской крепости, затем работавший в Главном инженерном управлении начальником 5-го отделения, а в советское время ставший начальником Электротехнической, а потом Военно-инженерной академии и скончавшийся в 1928 году в возрасте 67 лет.

После Октябрьской революции, по свидетельству Клуге-младшего, события развивались следующим образом: «После падения Временного правительства Керенского отцу удалось раздобыть документы рядового солдата. Исчезли погоны с его гимнастерки, Георгиевский крест запрятан.

Мы покинули Москву в поезде, набитом ехавшими на Волгу демобилизованными солдатами. На полках в три яруса сидели, тесно прижавшись друг к другу, люди и покуривали махорку… У курящих не хватало спичек, и они зажигали друг у друга свои самокрутки, говоря: «Товарищ, прикури!»…

Подражая вагонным спутникам, Миша и я бегали потом по коридору гостиницы в Самаре с бумажкой в руках, крича: «Товарищ, прикури!»

Дальше мы двигались по Волге и по Каме на колесном пароходе, затем снова пересели в поезд, шедший на восток.