Атаманщина

Бесконечная русская равнина сменилась изумительными горами. Наш поезд то мчался над обрывами, вдоль круч и пропастей, то исчезал в нескончаемых туннелях, наполняя их дымом.

Меня особенно поражали разноцветные, сверкающие минералы, мелькавшие в окнах вагонов. Мы переезжали через Урал, покидая Европейскую Россию.

Последовали восемнадцатый и девятнадцатый годы. Мама, Миша и я жили в Томске, папа воевал на западе Сибири под командованием Колчака, которому был всецело предан».

Томск тут упомянут совсем не случайно. Именно здесь располагались краткосрочные курсы Академии Генерального штаба, эвакуированные сюда из-за приближения германского фронта к столицам. Клуге-младший особо отмечает, что «отец подчинялся Генеральному штабу армии. В гражданскую войну, несмотря на полную неразбериху в командовании, Генеральный штаб продолжал руководить действиями войск в Сибири. Нарушать распоряжения начальства казалось отцу немыслимым. Его характеру были присущи преданность и беспрекословное повиновение, возможно, унаследованные от прусских предков».

Разумеется, мемуары Клуге-младшего, относящиеся к эпохе Гражданской войны, не могут претендовать на точность. Автору тогда было 6–8 лет, многое ли мог он запомнить и сохранить в памяти несколько десятилетий спустя, даже если потом что-то услышал от родителей о том времени уже в более зрелом возрасте? К тому же Константин Константинович – человек не военный и в описании военных действий и их последовательности легко мог допускать ошибки, да и лет-то сколько прошло…

Скорее всего, слова Клуге-младшего о связи его отца с Генеральным штабом надо интерпретировать в том смысле, что Константин Иванович учился на Томских курсах Генерального штаба, а потом был причислен к Генеральному штабу.

Как писал советский военачальник Генрих Христофорович Эйхе, командовавший 5-й армией и войсками Дальневосточной Республики, «ошибочно мнение, что основную силу армии Колчака составляло офицерство. Всего в его армии числилось около 17 тысяч офицеров и генералов. Более подробное изучение материалов показало, что армия временами ощущала острый недостаток в командном составе. Никаких самостоятельных офицерских полков, батальонов или отрядов в армии Колчака никогда не было. Никакой политической роли офицерство в своей массе при Колчаке не играло. В колчаковской армии было введено деление на офицеров кадровых и офицеров военного времени. К первым относились все офицеры производства до 1915 года включительно, все же остальные – к офицерам военного времени. Из документов видно, что таких кадровых офицеров насчитывалось всего в армии менее тысячи. Таким образом, остальные 15–16 тысяч офицеров колчаковской армии были производства 1916 г. и более позднего времени, то есть это были люди без достаточной теоретической подготовки и почти совершенно без практического опыта допозиционного периода Первой мировой войны. Еще хуже обстояло дело с высшим командным составом белой армии. Дивизиями и корпусами Колчака не командовал ни один из генералов старой армии. Всеми упоминаемыми в нашем труде соединениями командовали офицеры, пришедшие в белую армию в чинах не выше полковника и произведенные в следующие чины, в том числе в генералы, приказами Колчака и его предшественника Болдырева. Из генералов старой армии видную активную роль играли только двое – Дитерихс и Ханжин. Для подготовки офицеров службы генерального штаба начали функционировать ускоренные курсы, организованные при старой русской военной академии, значительная часть профессорско-преподавательского состава которой во главе с ген. Андогским в качестве начальника академии сразу же перешла в лагерь контрреволюции. Следует в этой связи отметить, что из 1600 человек офицеров службы генерального штаба царской армии к концу 1917 г. было взято на учет нашим военным ведомством только около 400 человек, а фактически работало лишь 323 человека, из них только 131 человек в действующей Красной Армии на штабных должностях; все же остальные оказались на стороне наших противников».

Эта статистика многое объясняет. На востоке России к моменту начала Гражданской войны оказалось очень мало кадровых офицеров, и тем более – офицеров с хорошей штабной подготовкой. Почти все они оказались востребованными на фронтах Первой мировой войны. После революции подавляющее большинство кадровых офицеров и генералов осели в белых армиях Деникина и Юденича. Немало их попало также в Петроград, Москву и другие губернии Европейской России, где они были призваны Советской властью сперва для борьбы с немцами, а потом – со своими же товарищами офицерами, оказавшимися в рядах белых армий. До Сибири из опытных офицеров-фронтовиков добрались немногие. Зато там было немало других офицеров: сосланных служить на восточную окраину за различные неблаговидные поступки или отсиживавшихся от фронта в сибирской и дальневосточной глуши. Вот и получилось, что в армии Колчака полки и дивизии нередко формировали бывшие поручики и сотники, а спайка частей держалась лишь на личном авторитете командира, порой не имеющего боевого опыта руководства крупными частями и соединениями. Нередко во главе белых войск Восточного фронта оказывались люди далеко не самых высоких моральных качеств. В таких условиях пышным цветом и расцвела атаманщина, ярчайшими представителями которой были атаман Семенов и барон Унгерн. В вооруженных силах Юга России генерала Деникина, да и у генерала Евгения Карловича Миллера на Севере такого разгула атаманщины никогда не было.

Клуге, произведенный в офицерский чин еще задолго до Первой мировой войны, был из этой опытной офицерской кадровой тысячи в армии Колчака и должен был особо цениться начальством. В 1918 году он исполнял должность начальника штаба 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады на Восточном фронте – в составе Народной армии Директории. 17 марта 1919 года «за боевые заслуги в делах против большевиков» К.И. Клуге был произведен в капитаны со старшинством в чине с 25 октября 1917 года. По данным российского историка Андрея Владиславовича Ганина, Клуге был слушателем старшего курса Академии, затем был помощником начальника оперативного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба отдельной Оренбургской армии. Приказом по отдельной Оренбургской армии от 24 марта 1919 года К.И. Клуге был назначен и. д. начальника штаба 4-й Оренбургской казачьей дивизии, а 18 мая 1919 года утвержден в этой должности. В ноябре 1919 года Клуге стал и. д. начальника штаба 1-го Оренбургского казачьего корпуса, а в 1920 году возглавил штаб 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады.

Приказом главнокомандующего всеми вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа от 23 января 1920 года атамана Семенова Константин Иванович Клуге был причислен к Генеральному штабу, вероятно, в связи с окончанием ускоренного курса Академии Генерального штаба в Томске. Клуге также был произведен в полковники Генерального штаба.

Вот как в мемуарах Константина Константиновича Клуге описаны события, в результате которых его отец оказался у Унгерна: «В ноябре девятнадцатого года управление Генерального штаба объявило о срочной эвакуации Томска ввиду ожидаемого его падения. Семьям офицеров предоставили состав классных вагонов и теплушек, отбывающий на Дальний Восток. Давно не имея вестей о муже, мама решила остаться, но судьба распорядилась по-своему: папа появился у нас в тот же вечер.

Отцу было поручено добраться с нашим поездом до ставки атамана Семенова и разузнать, что представляет из себя эта сомнительная личность. «Во спасение России» Семенов изловчился присвоить остатки казны и ценностей короны.

Семенова насторожили папины расспросы, и, чтобы отделаться от него, атаман уговорил отца свезти барону Унгерну какое-то якобы крайне важное сообщение.

Унгерн действовал южнее, в монгольских степях. С характерной для него беспечностью отец отправился к Унгерну, пренебрегая зловещей молвой об этом остзейском бароне: явиться пред его пьяные очи можно было беспрепятственно, но не так-то просто было живым покинуть его войско. Отцу захотелось попутно пополнить свой рапорт Генеральному штабу сведениями и об Унгерне.

«Не все в жизни зависит от нас», – говорил, бывало, папа, имея в виду участие в ней Судьбы».

Кое-что в рассказе Константина Константиновича с учетом сегодняшних знаний по истории Гражданской войны выглядит наивным. Перед самым своим арестом в Иркутске адмирал А.В. Колчак в январе 1920 года передал Семенову, только что произведенному в генерал-лейтенанты, права главнокомандующего на территории Российской восточной окраины. Пробившиеся в Забайкалье остатки войск Колчака – каппелевцы поступили под команду Семенова, и, конечно, офицеры-колчаковцы никак не могли инспектировать деятельность своего верховного главнокомандующего.

О службе отца у Унгерна Клуге-младший сообщает следующее: «По приезде в Ургу, в расположение ставки Унгерна, отцу стало ясно, что он имеет дело с опаснейшим психопатом, распоряжавшимся фронтом в двести верст. Объявив себя породнившимся чуть ли не с самим Далай Ламой, Унгерн заполучил от буддийской иерархии какое-то важное звание, и сибирские кочевники, духовно связанные с Лхасой, вливались в его войско.

Унгерн фон Штернберг встретил отца с распростертыми объятиями. Барон видел в нем подлинного профессионала, полковника дореволюционного генерального штаба, в то время как иные лейтенанты тех лет сами производили себя в генералы.

Постоянно пьяный, Унгерн был очень хитер, не питал доверия ни к кому, кроме офицера, командовавшего постоянными расстрелами.

Невзирая на отказы отца, Унгерн навязал ему реорганизацию своего дикого воинства. Но ни азбука военной науки, ни личный опыт отца не имели никакого реального влияния на сумасшедшего барона. Болезненно недоверчивый, Унгерн был противником телеграфной связи, уверяя, что для сообщения у него имеются отличные наездники. К тому же он запрещал оставлять пленных в живых…

Малейшее ослушание влекло за собой немедленный расстрел.

Несмотря на угрозы, отец месяцами противился инструкциям Унгерна, вызывая постоянные скандалы. Так продолжалось до того дня, когда отца предупредили о его неминуемом расстреле.

Что делать? Бежать из Урги? Но как и куда?

Бродя в мрачном раздумье по улицам, отец наткнулся на старого друга, командира военной части, проходившей через Ургу. Они обнялись, и отец поведал ему о своей горькой участи. Не теряя ни минуты тот укрыл отца среди солдат своего войска, которое немедленно двинул на восток.

Подружились они в начале германской войны, при весьма необычных обстоятельствах…

Офицерам дивизии отца поступило приглашение на похороны убитого в бою монгольского князя, возглавлявшего кавалерийскую часть его единоверцев. Из всех один отец отозвался на приглашение, другие считали подобные обряды варварскими. Как единственному представителю русской армии, отцу был оказан особый почет братом павшего князя: после погребения он, глубоко тронутый участием отца и тем, что тот также потерял в бою своего брата, предложил ему стать его названным братом. Последовал специальный церемониал, во время которого отцу был вручен широкий кинжал с костяной рукоятью, принадлежавший покойному князю, а до него – поколениям монгольских наездников. С этим кинжалом отец не расставался долгие годы. И вот спустя немало лет, в один из наиболее критических моментов жизни, та же судьба свела отца с его названным братом.

Шли недели. Скитаясь по сибирской тайге, отец набрел на патруль красных. Его самозащита была мгновенной. С помощью кинжала ему удалось отбиться и вновь повернуть на юг, в степи Монголии.

Непостижимо, как человек исключительно добрейшей души, каким был мой отец, может превратиться в убийцу. Что же, воин прежде всего обучен убивать врага. Он не раздумывает, не колеблется, нанося смертельный удар. Но проходят годы, сама его природа, врожденные его черты берут верх над ожесточением и зверствами войны, и он силится забыть ужасное прошлое.

После семи лет непрерывной резни отец утратил способность задавать себе нравственные вопросы. Вопросы за него задавало его начальство. Он стал с недоверием относиться к рассудительности, к логическим выводам.

«Эх, ты, философ!» – смеялся он надо мной. Философы, на его взгляд, были достойны насмешки, не то что настоящие «мужчины».

В течение двух лет, которые мы прожили все вместе в Маньчжурии, до кончины мамы, я замечал несогласия, то и дело вспыхивавшие между родителями. Чтобы прервать спор, мама обычно говорила, что их пререкания непедагогичны, то есть не для моих ушей. Однако смысл спора, равно как и его «непедагогичность», были вполне понятны мне, и всякий раз я убеждался в правоте мамы. Глубина ее мысли, как и разносторонние знания, выраженные с присущим ей исключительным даром слова, неизменно брали верх над категорическими, безапелляционными аргументами полковника генерального штаба…

Летом (1921 года. – Б. С.) мама решила готовить обеды для приезжих… Однажды дверь нашей столовой распахнулась, и перед нами предстал обросший бородой, исхудавший человек в рубашке. На его поясе висел наган и старинный кинжал.

Это был мой отец!

Пройдя пустыни Монголии большей частью пешком, от кочевья к кочевью, он стремился на Дальний Восток, где надеялся разыскать нас. Побритый, переодетый и обутый, он показался еще более привлекательным, чем прежде. Вскоре он получил назначение учителем математики в школе, которой заведовала мама».

Через считанные недели работы в школе Константин Иванович вновь пустил в дело заветный монгольский кинжал. Он приревновал учителя рисования Ширяева к своей жене и тяжело ранил его в горло. Несколько месяцев бедняга провалялся в больнице, к счастью, выжил, но потом примирился с Клуге и в полицию заявлять не стал, уехав в Харбин.

Все то, что сообщает Клуге-младший о деятельности отца у Унгерна, входит в обязанности начальника штаба. Не мог Унгерн просто так поручить семеновскому посланцу реорганизовать свое войско, не назначив его на какую-то должность. Из рассказа видно, что Клуге подчинялся непосредственно Унгерну, однако ни один из мемуаристов, описывающих эпопею Унгерна, не упоминает фамилии Клуге.

Российский историк Денис Романович Касаточкин обнаружил в Российском государственном военном архиве приказы о прибытии К.И. Клуге в Азиатскую конную дивизию и о его назначении начальником штаба дивизии в начале марта 1920 года. Одному из лидеров башкирского национального движения М.Г. Курбангалееву он еще в апреле 1920 года рассказывал о башкирских частях Азиатской дивизии.

Однако во время его похода в Ургу Клуге уже не упоминается в качестве начальника штаба ни одним мемуаристом. Либо Клуге отбыл в Маньчжурию еще до Монгольского похода Унгерна, либо он продолжал службу в Азиатской дивизии под другой фамилией, если верно утверждение его сына, будто он покинул Ургу накануне взятия ее красными.

Из известных лиц унгерновского окружения под описание Клуге больше всего подходит инженер Войцехович, который якобы тоже исполнял должность начальника штаба, как и Ивановский, и, как и Клуге, бежал из Урги на автомобиле вместе с бурятским князем (Джамболоном). Замечу, что окончивший Рижский Политехникум (или, по крайней мере, учившийся в нем) Клуге должен был называться инженером, да и службу в Первую мировую войну по большей части проходил на инженерных должностях. У Унгерна Войцехович числился начальником штаба «по инженерной части». Никаких подробностей биографии Войцеховича источники не сообщают. Некоторые мемуаристы называют его стариком с проседью, но Клуге пережитое могло преждевременно состарить. И на фотографии 1922 года с первой женой волосы у него – с большой проседью.

В то же время вполне возможно, что у Унгерна служил Виктор Андреевич Войцехович (1878–1945), из дворян, в 1900 году окончивший Николаевское инженерное училище по 1-му разряду, в 1907 году направленный в распоряжение Самаркандской инженерной дистанции, а в 1908 году произведенный в капитаны. Он руководил возведением в Самарканде коньячного завода, здания Государственного банка, чайно-рассыпочных складов фирмы Вогау, Алексеевского собора и др. В.А. Войцехович остался в России и умер своей смертью в Ленинграде. Никаких данных о его службе у Унгерна и вообще у белых нет, но это не обязательно значит, что В.А. Войцехович у Унгерна не служил. В СССР такого рода событиями в биографии не принято было хвалиться.

У Виктора Андреевича был брат, Александр Андреевич Войцехович, который в 1909 году имел чин штабс-капитана и служил в полевом саперном батальоне. О его службе у Унгерна никаких сведений нет. Три других Войцеховича, числившиеся в русской армии во время Первой мировой войны, не являлись инженерами. Не исключено, что Клуге мог быть знаком с кем-то из инженеров Войцеховичей.

Можно не сомневаться, что в рассказе Клуге-младшего об унгерновском периоде в биографии отца есть немало неточностей. Так, практически все мемуаристы отмечают, что в Монголии, а до этого последние месяцы пребывания в Монголии Унгерн не прикасался к спиртному, памятуя, что во хмелю он бывает буен. Правда, Б.Н. Волков сообщает, что в Монголии Унгерн перешел на наркотики, при этом даже указывает на конкретного студента-медика Шастина, который рассказывал Волкову, что готовил барону порошки морфия, иногда по 50 штук сразу. Но морфий как будто все же не вводил Унгерна в невменяемое состояние.

Наиболее же удивительный, кажущийся сугубо литературным рассказ о знакомстве Клуге с неким монгольским князем, ставшим его побратимом на войне, кажущийся совсем уж недостоверным, на самом деле соответствует истине. Командующим монгольскими войсками в правительстве Джебцзун-Дамба-хутухты был Д. Жамболон, бурят, в годы Первой мировой войны служивший есаулом в Забайкальском казачьем войске. Его отряд вместе с дивизией Унгерна участвовал в штурме Урги. Он действительно был князем. После взятия Урги Хутухта пожаловал Жамболону, как и Унгерну, титул цин-вана (князя 1-й степени).

С.Е. Хитун сообщает о Жамболоне любопытные подробности: «Раза два по вызову и наряду Штаба Дивизии, я возил Чин-Ван-Джембулвана, который занимал большой пост в монгольском правительстве и в то же время был посредником между живым богом Богдо-Хутухта Геген и бароном. Я слышал, что в прошлом Джембулван (смесь бурята с монголом) был скотопромышленником около русской границы. Он бегло говорил по-русски». Получается, что Жамболон был не только бурятом, но и монголом по крови, так что Клуге-младший не ошибается, когда называет его монголом. И скотопромышленником, конечно же, не мог быть простой пастух, каким именуют Жамболона некоторые мемуаристы. Отряд Жамболона был в конце концов разбит красными, а сам монгольский военный министр попал в плен и был убит «при попытке к бегству».

Клуге-младший в мемуарах сообщает: «Появления отца в Томске были крайне редки. Случалось, что он привозил с собой подарки. Однажды он удивил нас, привезя мне коллекцию уральских минералов – четыре застекленные коробки с красавцами самоцветами в мягких гнездышках. Особенно поразил меня золотоносный кварц, как гласила надпись, – в нем действительно посверкивали вкрапления золота. Отец выменял эту коллекцию на свой армейский паек. Ему хотелось разбудить в семилетнем сыне интерес к наукам, к знанию, к культуре. Легко вообразить, какой заманчивой казалась ему эта полузабытая культура, истерзанная, растоптанная бесконечной бойней».

А вот что пишет Борис Волков: «После очередной казни обыкновенно вызванными из интендантства приемщиками конфискованное привозилось перевозочными средствами комендантства. Склады наполнялись старыми юбками, ботинками, кухонной посудой и т. д. Можно было лицезреть в интендантстве рядом с листами чая – коллекцию камней оптика Тагильцева, стекла и оправы для очков, ворохи ношенного платья, оставшегося после ликвидации евреев, и т. д. …Конечно, все ценное прилипало к рукам Сипайлова, Джинова и Кº…Например, от Тагильцева не было доставлено ни одного отшлифованного камня, ни одной пары часов, а прислан лом и сырой камень. После убитого Вышинского (расстрелян) осталось около 5000 бутылок вина, взятого им незадолго до смерти на комиссию из Китайского банка. Ни одной бутылки не было доставлено в интендантство. Особенно много попало в интенданство от ликвидированных евреев. Из кож, шкур и материй, взятых в большинстве случаев у евреев – приготовляли обувь и одежду. Никакой отчетности, по приказанию Унгерна, не велось. Ввиду «случайности» поступлений воинские части часто недоедали. Так, например, в походе на Чайрон, когда в 30-градусный мороз было сделано более полутора тысяч верст, солдаты голодали, отмораживали руки и ноги».

Может, Клуге как раз и воспользовался коллекцией камней оптика Тагильцева? Хотя, конечно, коллекцию он мог найти и раньше, чем попал к Унгерну. Речь здесь идет о коллекции драгоценных камней замученного контрразведкой известного ургинского оптика и богатого человека Тагильцева, в которой были и ограненные бриллианты, на что прямо указывает Волков. Он также сообщает, что наиболее дорогие камни сделались добычей начальства, а на склад интендантства поступили лишь остатки коллекции.

Атмосфера, которую создавал вокруг себя «черный барон», с его постоянным террором, «ташурением», отсутствием уверенности в том, что тебя сегодня или завтра не расстреляют, не зарубят и не задушат, развращающее действовала на окружающих, в том числе на заслуженных, боевых офицеров. Они не протестовали против бессудных казней, против того, что баронский ташур гулял по их спинам. Все это до тех пор, пока долго копившееся недовольство не достигло критической массы. Тогда-то и случился заговор против барона. Унгерн настолько их запугал, что люди уже перестали бояться, раз все равно смерть – то ли от унгерновского самодурства, то ли за попытку свергнуть его власть. Так уж лучше попробовать второе, чем дожидаться первого.

А уж присвоить имущество жертв или отнять награбленное у грабителей и вовсе не считалось зазорным. Волков пишет, что доктора Клингенберга и его любовницу бежавшие из Урги унгерновцы во главе с полковником Циркулинским убили главным образом потому, что рассчитывали найти у них много золота, бриллиантов и иных ценностей. И были очень разочарованы, когда у жертв ценностей обнаружились какие-то крохи.

Первые четыре года эмиграции Клуге служил в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) учителем средней школы в поселке при станции Имяньпо близ Харбина. Константин Иванович преподавал математику, географию и графические искусства. Его жена, Любовь Константиновна, урожденная Игнатьева, умерла в Китае в июле 1922 года. Летом 1923 года второй женой Клуге стала княжна Наталья Николаевна Кекуатова. В мае 1924 года СССР и Китай подписали «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом ССР и Китайской Республикой». Между двумя странами восстанавливались дипломатические отношения, а прежние российские концессии ликвидировались. КВЖД перешла под управление советской стороны, которая быстро избавилась от прежней дореволюционной администрации. Клуге был уволен и вместе с семьей переехал в Шанхай, где поселился во французской концессии. Поначалу он работал чертежником в старинной английской архитектурной фирме «Дэвис и Брук», затем в американской компании «Гоббс и Ко», торговавшей автоматическими мельницами. Однако большую часть китайского периода своей жизни, растянувшегося на 22 года, К.И. Клуге проработал на разных должностях во французской трамвайной компании. Одновременно вместе с сыновьями он служил в русской волонтерской роте, охранявшей французскую часть шанхайского сеттльмента. Клуге также был членом Офицерского собрания в Шанхае, выступал там с воспоминаниями о Первой мировой войне.

В 1949 году, незадолго до захвата Шанхая китайским коммунистам, Русская эмигрантская ассоциация назначила К.И. Клуге руководителем первой группы из 900 эмигрантов, отправившейся на Филиппины на пароходе «Хвален». Они высадились на острове Тубабао Филиппинского архипелага.

В 1950 году Клуге переехал в США, где обосновался в Сан-Франциско. Там он и скончался 20 ноября 1960 года после неудачной операции. В 1957 году Клуге записал воспоминания о Первой мировой войне.

Вот как рисует Константин Константинович Клуге финал жизни своего отца: «Дождавшись визы, отец с мачехой уплыли в Сан-Франциско, увозя с собой свои скромные сбережения.

По приезде в Калифорнию они решили, что заработок найти нетрудно, а деньги проедать нечего, и внесли все сбережения в счет покупки, с рассрочкой на двадцать лет, нескольких соединенных друг с другом домиков. Внесенный аванс позволял им, занимая один из домов, сдавать остальные для покрытия очередных взносов.

Отец поступил на завод сварщиком. Прошло несколько лет, и вдруг евреи Сан-Франциско решили строить синагогу неподалеку от этих домиков. А по их обычаю в синагогу полагается ходить исключительно пешком, – благодаря этому стоимость домиков сразу учетверилась. Решительная Наталья Николаевна, моя мачеха, не колеблясь перепродала право на эти домики с весьма значительной прибылью. Она всегда уверяла, что самое пагубное в делах – долгое раздумье».

Старший сын Константина Ивановича Клуге Константин Константинович (1912–2003) стал известным французским художником и архитектором. Своим мемуарам «Соль земли» он дал подзаголовок «Записки русского художника, выросшего в Китае, окончившего Парижскую академию искусств, работавшего в Шанхае, Гонконге, Чикаго, Нью-Йорке и Париже, история его творческого пути и философских исканий». В 1923–1930 годах Константин Константинович учился во французском колледже в Шанхае, а в 1931–1937 годах продолжил обучение в Парижской академии искусств. Затем работал в Шанхае, в строительном отделе муниципалитета. В 1943 году он познакомился с французским католическим философом Пьером Тейяром де Шарденом, который оказал значительное влияние на его мировоззрение. С 1950 года художник постоянно проживал в Париже. Его работы привлекли внимание публики и художественной критики на Парижском салоне 1951 года. В 1959 году вышла в свет книга Клуге-младшего «Коммунизм Христа», ставшая итогом многолетних размышлений Константина Константиновича над Новым Заветом. В 1961 году он был удостоен серебряной, а в 1962 году – золотой медали салона.

Младший сын Константина Ивановича Клуге Михаил Константинович в молодости служил в русской волонтерской роте французской концессии в Шанхае. В конце 1940-х годов он эмигрировал в США, где составил себе состояние, занимаясь развитием туризма на острове Антигуа в Карибском море. С 1971 года М.К. Клуге был совладельцем компании Half Moon Bay Holdings Ltd. Дочь Константина Ивановича Ольга родилась в Шанхае в 1931 году. С 1949 года на Филиппинах она вышла замуж за Алексея Григорьевича Пронина, они эмигрировали в Австралию, где основали семейный книжный бизнес.

20 мая 1921 года, перед тем, как отправиться в северный поход, Унгерн писал своему представителю в Пекине К. Грегори, бывшему сотруднику русского посольства в Китае: «Настоящим извещаю Вас о делах в Монголии. К настоящему моменту на территории, охваченной нашими действиями, не осталось китайских революционных войск. Основная их часть полностью разбита и уничтожена, остальные бродят вдалеке от столицы Монголии. Успешно ведется серьезная кампания по объединению Внутренней и Внешней Монголии и включению в Великую Монголию племен Западной и Восточной Монголии, и я убежден в конечном триумфе Богдо-хана и моих усилий в этом направлении. В настоящее время главное внимание обращено на восточно-монгольские области, которые должны стать надежным оплотом против натиска революционного Китая, а затем будут приняты меры по присоединению Западной Монголии. По одобренному плану присоединяющиеся области не будут подчинены власти Совета Министров в Урге, но сохранят в целости и неприкосновенности самостоятельность аймаков, свои законы и суды, свою административную структуру и обычаи, составляя лишь в военном и финансово-экономическом отношении единый союз, находящийся под благословением Богдо-хана. Цель союза двоякая: с одной стороны, создать ядро, вокруг которого могли бы сплотиться все народы монгольского корня; с другой – оборона военная и моральная от растлевающего влияния Запада, одержимого безумием революции и упадком нравственности во всех ее душевных и телесных проявлениях. Что касается Кобдо и Урянхая, на этот счет я уверен. Обитатели этих районов, древние тубы и сойоты, готовы присоединиться к нам, испытав на себе ярмо Китайской Республики и тяжелую руку китайских революционеров и большевиков.

Следующий этап революционного движения в Азии, движения, идущего под лозунгом «Азия для азиатов», это создание Срединного Монгольского Царства, которое должно объединить все монгольские племена. Я уже установил сношения с киргизами, отправив письмо влиятельному вождю, бывшему члену Государственной Думы, очень образованному киргизскому патриоту и потомку наследственных ханов Букеевской Орды (от Иртыша до Волги) А.М. Букей-хану. Вам необходимо таким же образом из Пекина действовать на Тибет, Китайский Туркестан и, в первую очередь, на Синьцзян. Вам следует найти таких влиятельных лиц в упомянутых областях, к которым Вы могли бы обратиться лично, избегая обращения к неизвестным нам партиям, партийным и государственным органам и лицам сомнительных политических убеждений; еще менее следует искать поддержки масс, так как это не только бесполезно. но даже вредно для нашего дела, ибо сразу раскроет наши планы и цели.

Необходимо во всех сношениях подчеркнуть необходимость спасения Китая от революционной смерти путем восстановления Маньчжурской династии, которая так много сделала для монголов и покрыла себя неувядающей славой. Нужно привлечь к этой работе китайских магометан. Хорошим поводом для переговоров послужат наши связи с киргизами, их единоверцами. Здесь также нужны надежные и влиятельные лица, через которых Вы должны действовать. В этом направлении Вы должны развить энергичную деятельность на месте, находя их слабые места, чтобы влиять на них в смысле присоединения и держать меня в курсе дела.

Я начинаю движение на север и на днях открою военные действия против большевиков. Как только мне удастся дать сильный и решительный толчок всем отрядам и лицам, мечтающим о борьбе с коммунистами, и когда я увижу планомерность поднятого в России выступления, а во главе движения – преданных и честных людей, я перенесу свои действия на Монголию и союзные с ней области для восстановления Цинской династии, которую я рассматриваю как единственное орудие в борьбе с мировой революцией.

Будущее России, разбитой морально, духовно и экономически, ужасно и не поддается никакому прогнозу. Она единодушно восстанет против революционного духа. Этого нельзя теперь ожидать от западных держав. Там заботятся лишь об одном – как можно более простыми способами защитить свои капиталы и собственность от захвата их революционными силами, не вводя в круг действия идей, вопросов морального свойства. Вывод один – революция восторжествует, и культура высшего продукта падет под напором грубой, жадной и невежественной черни, охваченной безумием революции и уничтожения и руководимой международным иудаизмом.

Они проводят в жизнь философию своей религии – око за око, а принципы Талмуда, проповедующего терпимость ко всем и всяческим способам достижения цели, предоставляют евреям план и средство для их деятельности по разрушению наций и государств. Обсудите этот вопрос со старым философом и дайте мне знать его мнение. Обратите пристальное внимание на деятельность еврейских капиталистов, участвующих в нашей работе. Я уверен, что скоро Вы столкнетесь в их лице с вездесущим, хотя очень часто и скрытым врагом. Пожалуйста, заставьте Фушана, участника той вагонной вечеринки с курением опиума, прислать мне опытного монгольского дипломата, который мне жизненно необходим. Впрочем, я пишу ему об этом сам. Я хотел бы воспользоваться услугами Ц.Г. Я также нуждаюсь в способном представителе соединенных китайских магометан. Также необходимо, чтобы вышеупомянутый Фушан повлиял бы на богатых князей, генералов-монархистов и купцов с тем, чтобы приобрести типографию и наладить выпуск хорошей газеты, выступающей за восстановление монархии под скипетром Цинов. Вы, конечно же, понимаете все значение такого предприятия. Если Вам удастся получить доступ к беспроволочному телеграфу, вызывайте нашу станцию в 9 часов пополуночи по харбинскому времени, «Ж.У.Т.», используя код «Восток», который я при сем прилагаю.

Генерал-Лейтенант Унгерн-Штернберг.

P. S. Не спите там, просыпайтесь! Что поделывает мой прорицатель? Все произошло, как он предсказывал. В этих краях они все говорят верно. Чахар, которого я послал к Вам и который остался у Семенова, оказался разбойником и негодяем. Не верьте ни одному его слову». Верьте «профессору» (Ф. Оссендовскому. – Б. С.). Заставьте толстого генерала поработать.

Искренне Ваш барон Унгерн».

Здесь Унгерн изложил цель похода против Советской России в контексте проекта возрождения империи Чингисхана. Унгерн надеялся, что русский народ «единодушно восстанет против революционного духа», воодушевленный его, Унгерна, успехами и вдохновленный идеей союзного ему Срединного царства.

На допросе у красных Унгерн так объяснил причины своей борьбы с Советской властью: «Боролся за восстановление монархии. Восток непременно должен столкнуться с Западом. Белая культура, приведшая европейские народы к революции, сопровождавшаяся веками всеобщей нивелировки, упадком аристократии и прочая, подлежит распаду и замене желтой, восточной культурой. Основы аристократизма, вообще весь уклад восточного быта, чрезвычайно ему во всех подробностях симпатичны. Пресловутая «желтая опасность» – не существует для Унгерна. Он говорит, наоборот, о «белой опасности» европейской культуры с ее спутниками-революциями. Изложить свои идеи в виде сочинения Унгерн никогда не пытался, но считает себя на это способным».

Буддизм Унгерн принял больше для того, чтобы укрепить дружбу с монголами. Он и желто-красный монгольский халат надел, чтобы его лучше видели его конники. Так он, по крайней мере, объяснял в плену у большевиков: «Костюм монгольского князя – шелковый халат – носил, чтобы на далеком расстоянии быть видным войску». И в XX веке он оставался средневековым полководцем, который должен в сражении видеть поле битвы и, в свою очередь, быть видным своим войскам. Унгерн был, что называется, командиром поля боя, или, как теперь принято говорить, полевым командиром. Поэтому успешнее всего он командовал, когда имел дело с отрядом в 100–200 всадников. Разрабатывать на бумаге планы операций, координировать действия различных отрядов, находящихся вне поля его видимости, – это было не для барона.

«Я – сторонник палочной дисциплины Фридриха Великого, Николая I», – заявил Унгерн в 1921 году на допросе. На вопросы о побуждениях его к жестокости со своими подчиненными Унгерн отвечал, что он бывал жесток только с плохими офицерами и солдатами и что такое обращение вызывается требованиями дисциплины, как он ее понимает.

Но ту же дисциплину Унгерн пытался осуществлять и в отношении офицеров своей дивизии, и монгольских князей, что нарушало все сложившиеся нормы и правила и воспринималось крайне негативно. Солдату дать в морду в некоторых частях белой армии (но не в казачьих) было в порядке вещей, но вот офицеров, равно как и вольноопределяющихся, бить было не принято. Монгольские же князья и ламы вообще не знали ташура на своих спинах. Тем сильнее было потрясение.

С.Е. Хитун свидетельствует: «Однажды капитан Ф., закончив свой автомобильный наряд для Унгерна, вернулся на автомобильный двор и, созвав нас, офицеров, в угол, сказал дрожащим шепотом:

– Дерется!

– Кто? Где? Почему? – посыпались вопросы.

– Барон, ташуром (Ташур – 3–4 фута (0,9–1—2 м) длиной и 1 инч (2,54 см) диаметром бамбуковая палка, употребляемая монголами, чтобы погонять скот. Вместо кнутов и нагаек она вошла в употребление в Унгерновской дивизии.). Меня… по голове…

– За что? За что? – повторяли мы в нетерпении.

– Занесло на льду… боком сшиб китайскую двуколку… заставил поднимать… сам помогал.

– Как, бить офицера палкой? Как он смел?

– Да капитанские погоны на тебе были ли?

– Братцы, надо что-то предпринять, это так оставить нельзя!

– Зови Бориса! Он пришел с бароном из Даурии. Он нам даст совет, что сделать, чтобы предотвратить это позорное обращение с офицерством…

Мы все были возмущены до степени восстания. Глаза сверкали, щеки горели; слова под напором летели…

Пришел Борис, высокий, широкоплечий, молчаливый, с лицом белого негра. Выслушав спокойно наши отрывистые, нервные протесты, он, пожевав губами и по очереди обведя нас своими выпуклыми глазами, сказал:

– Напрасно волнуетесь, господа, дедушка… зря не бьет, вспылит и ударит; вас не застрелит, он знает свой характер и поэтому никогда не носит револьвера… – Он помолчал. – Что касается оскорбления… – глаза Бориса сузились и, слегка покачивая головой, он продолжал: – Хуже оскорблений, чем вы и все русское офицерство перенесло от своей же солдатни, которую науськали на вас их комиссары, представить трудно… На вас плевали, погоны срывали, вас били и убивали. Чтобы спастись от этого, вы бегали, прятались, меняли свой облик, свою речь, а иногда и убеждения… Здесь вы под нашей защитой. Здесь вы в безопасности от распущенной солдатни, которая, подстегиваемая выкриками Троцкого: «Ату их!», охотилась за вами, а вы… вы бегали, скитались, прятались на чердаках, в подвалах, сеновалах и в стогах сена…

После некоторой паузы и в спокойном наставительном тоне добавил:

– Свое недовольство спрячьте! Недовольные были… шестьдесят человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток… а попали еще дальше – на тот свет… Дедушка послал в погоню тургутов, которые перестреляли беглецов всех… до единого…

На крышу поднялся молодой монгол в мятой шелковой куртке. Он дрожал, всхлипывал и изредка икал. Его лицо было покрыто полосами грязи, в одной руке он зажал свою остроконечную шапку с павлиньим пером, а другая поддерживала его спадающие штаны.

Дав ему немного времени, чтобы успокоиться после порки, Николаев узнал искреннюю исповедь молодого князя. Барон назначил его представителем группы молодых монгольских князей, распространявших его новые идеи о восстановлении независимой, новой, воскресшей Монголии, и его призыв к монголам о помощи людьми и провиантом в борьбе против большевиков.

Князю был дан автомобиль с шофером. Голова вскружилась у обрадованного такой почестью молодого монгола. Не удержавшись от некоторых соблазнов жизни, он напился ханшина и «закуражился». Приказав шоферу целый день ездить по улицам Урги, он сам сидел в обнимку с монголкой, а в другой руке держал древко с желтым флагом с Чингиз-ханской свастикой на нем.

Приказ взбешенного Унгерна был: «всыпать» провинившемуся князю 50 ударов древком этого самого желтого флага и вытрезвить на крыше. Мы, Николаев и я, были глубоко уверены в том, что нам тоже не миновать бы порки ташурами, если бы не было недостатка шоферов в дивизии… После порки наказанный не мог сидеть шесть недель».

Но не только унижение, испытанное князьями от Унгерна, было причиной перемены отношения к нему монголов. У последних всегда были самые добрые чувства по отношению к царской России, в которой видели единственный надежный оплот против китайской экспансии. Китайцев же ненавидели, не без основания опасаясь колонизации Монголии китайскими земледельцами и горожанами и постепенного превращения собственно монгольского населения в национальное меньшинство в родной стране. В белых русских они видели наследников белого царя и продолжали видеть в них защитников Монголии от китайцев. Но в 1921 году в Урге уже понимали, что в России дело белых проиграно, что надо как-то выстраивать отношения с красной Москвой и что три тысяч всадников Азиатской дивизии от Китая в долгосрочной перспективе никак не защитят.

Монгольские отряды готовы были воевать вместе с Унгерном против китайцев, но отнюдь не горели желанием идти в Россию биться против красных русских. Надо отдать ему должное, Унгерн стремился не допускать межконфессиональной розни в своей дивизии, демонстрируя уважение ко всем религиям. Так, 12 апреля 1921 года он приказал «икону Иннокентия Святителя, хранящуюся у меня и найденную вахмистром Алексеем Чистяковым (мой ординарец) при разборке китайского хлама в день коронации Богдо-хана 22 февраля и в день обретения мощей Иннокентия Святителя, передать в батарею, хранить и следовать означенной иконе во всех походах, как совпадение двух великих торжеств монгольского и русского народов». Эта икона была захвачена красными после поражения Азиатской дивизии под Троицкосавском.

Барон поддерживал дисциплину драконовскими средствами. Он полагал, что иную солдаты и офицеры разбитых белых армий просто не воспримут. Например, 14 апреля 1921 года он издал приказ о борьбе с пьянством: «Приказываю принять самые энергичные меры к недопущению появленя всадников, а тем более офицеров на улицах в пьяном виде. Виновные будут арестованы и выпороты, не считаясь со званием».

«За маловажные проступки, – вспоминал живший в Урге при Унгерне журналист и банковский служащий Д.П. Першин, – он лично расправлялся с виновным, не откладывая возмездия в долгий ящик, ташуром, то есть рукояткой монгольской плети, которая представляла из себя камышовую (бамбуковую) палку длиной около аршина с четвертью и даже больше при толщине больше дюйма в диаметре. Сама же плеть была вроде крысиного хвостика, и она, конечно, не могла причинить какую-либо боль, а имела скорее символическое значение и служила украшением для рукояти, которая являлась уже серьезным карательным орудием и могла быть средством устрашения. Часто барон после возмездия ташуром виновного сажал на крышу того дома, где находилась его резиденция и штаб. Это наказание считалось довольно серьезным и страшило очень многих. Довольно покатые крыши китайских фанз (домов) делаются обычно из глины, хорошо сглаженной сверху, а потому скользкой, и сидеть на такой крыше нужно было очень осторожно, иначе соскользнуть с таковой легко, ибо у ней каких-либо закраин нет, да и падать оттуда почти с двухсаженной высоты крайне неприятно и рискованно – можно разбиться… Не раз, проходя мимо штаба, приходилось видеть целые десятки людей, сидящих на крыше, ровно стая голубей… Некоторые незадачливые высиживали по неделе и даже больше – это при холодном ветре монгольской зимы, пронизывающем до костей».

Тем временем большевики принимали энергичные меры для разложения рядов Азиатской дивизии, больше всего опасаясь, что она может вторгнуться на советскую территорию. РВС 5-й армии писал Ленину: «В случае успеха Унгерна, высшие монгольские круги, изменив ориентацию, сформируют с помощью Унгерна правительство автономной Монголии под фактическим протекторатом Японии. Мы будем поставлены перед фактом организации новой белогвардейской базы, открывающей фронт от Маньчжурии до Туркестана, отрезывающей нас от всего Востока».

31 марта ЦК РКП(б) постановил издать воззвание от имени Башкирского и Татарского обкомов к башкирам и татарам Азиатской дивизии с обещанием им полной амнистии и возвращения на родину в случае прекращения борьбы.

Но больше всего разлагала дивизию не большевистская агитация, а вынужденное безделье и отсутствие перспективы на будущее. Да и монголы, поняв, что с китайцами больше воевать Унгерн не собирается, постепенно меняли свое отношение к Азиатской дивизии, не столь охотно, как прежде, снабжая ее продовольствием, фуражом и лошадьми.

После того, как Унгерн убедился, что с реставрацией династии Цин ему придется сильно повременить, он решил обратиться к единственной оставшейся альтернативе – двинуться в советское Забайкалье.

Перед походом Унерн также составил обращение к казахам, которых по принятой в России до революции традиции именовал киргизами. Он надеялся на их поддержку. Барон призывал: «Вожди киргизского народа!

По воле Всевышнего Бога мне было суждено помочь правителю Халхи, Его Святейшеству Богдо-хану, свергнуть власть китайских революционеров-большевиков и довести дело объединения всех областей Внешней и Внутренней Монголии в единую Великую Монголию.