Атаманщина

Я ни на один день не прекращал борьбы с разрушителями и осквернителями России и всех народов и государств, с большевиками-коммунистами. Они захватили власть и над значительной частью киргизского народа, и судьба его жизни, его имущества, веры и чести будет такова, как судьба русского народа.

Сражаясь рука об руку с монгольскими племенами и подвергая вместе с ними опасности жизнь свою и моих войск за независимость Монголии, я сблизился с монгольским народом, понял его веру, обычаи и его заветные, горячие, благодарные думы о судьбе их родины. Вот почему я обращаюсь к вам, единоплеменникам моих боевых соратников-монголов, с этим посланием, веря, что вы поймете меня.

Зная хорошо Запад, где родились гибельные учения большевизма и коммунизма, зная западную культуру, оценивая пользу и вред, идущие оттуда, я явно вижу, что монгольским племенам, где бы они ни жили, грозит смертельная опасность, как со стороны русской, так и со стороны китайской революции, для которой уничтожение порядка, истинных законов и обычаев веры, а затем и самых народов, зараженных чумою революции, является главной целью.

Киргизы России уже разорены большевиками. Монголия испытала гнет беззаконий, чинимый китайскими революционерами-большевиками. Надо спасаться и начать борьбу не только одним оружием, пока еще не поздно, пока еще осталось, что спасать, пока есть силы для борьбы.

Я продумал план этой борьбы. Он одобрен Святейшим Богдо-ханом и лучшими людьми Монголии. Борьба эта в объединении всех племен Внешней и Внутренней Монголии, управляемой ныне Богдо-ханом и его правительством в Урге. Дальнейшая задача – соединение всех племен и верований Монгольского корня в одно независимое, могущественное Срединное государство, которое будет, как ветвь огромного дерева, питаться от могучего древнего древа верной прежним заветам Срединной Империи, возглавляемой императором из кочевой Маньчжурской династии, носительницы веры, верности и любви ко всем народам Великого Монгола.

Для этого нужен общий совет и обсуждение великой задачи. Призываю вас к совместной работе. Опасность очень велика. Она быстро идет вперед, медлить нельзя. Вы уже пострадали. Впереди вас ждут еще более тяжелые испытания. Поэтому призываю вас ответить на мое послание немедленно, когда и куда вблизи от границы могут быть посланы доверенные лица для свидания с вашими представителями. Помните, что промедление часто равно смерти.

Призываю на вас благословление великого Бога».

Казахские ханы не испытывали никакого восторга от прихода большевиков. Но и царское правительство добрых чувств у казахов не вызывало. Оно жестоко подавило восстание 1916 года и поддерживало русских колонистов, оседавших на исконных казахских землях после начала столыпинской аграрной реформы. Главные прелести большевистского правления – насильственная коллективизация и страшный голод начала 1930-х годов, бегство сотен тысяч уцелевших казахов в Синьцзян – были еще впереди. Тут Унгерн не ошибся. Но утопией было привлечь на свою сторону казахов и другие соседние народы лозунгом единения монгольской расы. Ведь кроме расовой принадлежности да еще кочевого образа жизни казахов с монголами ничего не связывало. Религия – другая, язык – другой. Да и перспектива оказаться в восстановленной Циньской империи на положении национального и религиозного меньшинства, пусть и пользующегося автономией, вряд ли могла вдохновить казахов на борьбу. Главное же, казахские вожди хорошо помнили, что с большевиками не справился сам адмирал Колчак, армия которого в лучшие времена насчитывала несколько сотен тысяч человек. И глупо было надеяться, что теперь эту задачу сможет решить Унгерн с парой-тройкой тысяч бойцов.

Как кажется, барон, с характерным для него отсутствием политического реализма, почти до самого конца, до взятия Урги красными, не понимал, что монгольское правительство было для него очень ненадежным союзником. И Богдо-хан, и премьер-министр Джалханцза-хутухта неизменно заверяли Унгерна в своих добрых чувствах к нему. Но уже 30 июня 1921 года Джалханцза-хутухта по поручению «живого Будды» писал советскому уполномоченному: «В настоящее время разбойники бандита барона Унгерна деморализованы и для полной ликвидации их посланные Советским правительством войска под главенством Фальского, Цэвэна и прочих, прибывшие к моему местонахождению, были приняты с наилучшим почетом. Кроме того, с ними же прибыли мобилизованные 500 человек монгол. Мобилизацию и вооружение их вполне одобряю, чтобы совместными усилиями ликвидировать белые банды, дабы водворить порядок и благоденствие. Кроме того, если впредь в Монголии будут происходить подобные бедствия, то по каждому такому случаю будем обращаться за помощью к Совроссии для защиты. Мы вошли в соглашение с прибывшим тушмэлом (представителем) о том, что для питания войска выдавать по фунту мяса, собранного у монгол, на бойца, представить им временно палатки, топливо и подводы. Доводя до сведения Вашего, г. уполномоченный Совправительства, о вышеуказанной весьма радостной встрече наших монгол с русскими войсками и взаимопомощи, надеюсь, что и впредь будет оказываться подобная помощь».

Главной причиной перемены курса монгольской власти была отнюдь не личная неприязнь к Унгерну, которому Богдо-гэгэн остался благодарен за освобождение от китайского ига и чью смерть он почтил молитвами по всей Монголии. И дело совсем не в том, что содержание Азиатской дивизии было в тягость монголам. Советский экспедиционный корпус Константина Августовича Неймана, благополучно расстрелянного в 1937 году, обходился дороже, поскольку его численность была в несколько раз больше. Что же касается незаконных реквизиций (или грабежа, что в сущности одно и то же), то здесь ни унгерновцы, ни красноармейцы не были безгрешны, хотя первые все-таки грешили больше. Но Унгерн хотя бы платил за продовольствие, в отличие от красных. А уж красные монголы Сухэ-батора представляли непосредственную угрозу власти хутухты и, действительно, вскоре казнили многих его приближенных. Но Богдо-гэгэн понимал, что сила на стороне большевиков, и только дружба с ними позволит ему хотя бы досидеть на троне до смерти и умереть в своей постели. Это ему в итоге удалось, хотя многим из его приближенных, ставших впоследствии жертвами репрессий, о таком счастье уже не приходилось мечтать.

Азиатская дивизия могла только побеждать, поражение было для нее смерти подобно. Боеприпасов, захваченных в Монголии, могло хватить на две-три недели интенсивных боев, и с самого начала у унгерновцев ощущался острый дефицит артиллерийских снарядов, которых у китайцев было захвачено мало. Приток вооружения из боеприпасов из Маньчжурии был мизерным. Рассчитывать можно было только на трофеи. Поэтому даже неопределенный исход боя, без решительного разгрома красных, был для Унгерна гибельным.

По утверждению И.И. Серебренникова, «уже находясь в походе из Урги в Троицкосавск, барон… одного из приближенных к нему офицеров… отправил с пути в Хайлар для переговоров со своим «названным братом», генералом Чжан Кун Ю.

Я предчувствую, – говорил обуреваемый сомнениями барон своему офицеру, – что мне еще осталось еще немного земных шагов, и я хочу сделать свой последний выстрел. Я сижу в Монголии, как паук… Моя армия простирается отсюда до Алтая (очевидно, под своей армией барон понимал также отряды Казанцева, Кайгородова и Казагранди, оперировавшие на западе. – Б. С.). Она обращена лицом к Сибирской магистрали. По первому моему зову могут подняться двадцать тысяч монгол. На днях я отдал приказ о боевом выступлении в Улясутае и Коблдо. Вы же отправляйтесь в Хайлар и передайте моему брату: пусть он немедленно сообщит старику – Чжан Цзо Лину, чтобы он или сам сел на китайский трон, или посадил на него Пу И (наследника династии Цин, будущего марионеточного императора созданного японцами в 1931 году после оккупации ими Маньчжурии государства Маньчжоу-Го, что в какой-то мере можно рассматривать на планы Семенова и Унгерна по возрождению Срединной империи – но уже под японским контролем. – Б. С.). Если он этого не сделает, я пойду на него войною…»

Посланец ускакал в Хайлар, передал генералу Чжан Кун Ю просьбу барона Унгерна, но был вскоре арестован здесь. Подкуп стражи помог ему, однако, убежать из-под ареста».

Насчет двадцати тысяч монголов Унгерн сказал лишь для красного словца. Даже если бы ему удалось подчинить себе Внутреннюю Монголию (что, кстати сказать, вряд ли бы обрадовало «названного брата» и «старика»), то и тогда бы он не смог поставить под ружье такое количество монгольских всадников. В северный поход барон взял с собой не более 600 монгольских бойцов. В Урге осталось не более сотни монгольских всадников, еще несколько сот всадников находились в монгольских отрядах Жамболона, Хатн-батора и некоторых других, не подчинявшихся непосредственно Унгерну. Даже если добавить сюда несколько сот «красных монголов» Сухэ-батора, до 20 тысяч будет еще очень далеко.

Главное же, посылка офицера к Чжан Кун Ю прямо с похода свидетельствует, что Унгерн испытывал большие сомнения в способности своими ограниченными силами разгромить красных и дойти до Транссиба. Потому и пытался в последний момент реализовать первоначальный семеновский план и вместо России двинуться в Китай, чтобы совместно с китайскими генералами восстанавливать на престоле династию Цин. Очевидно, тогда же, в конце мая, Унгерн отправил к Семенову Ивановского, чтобы наверняка узнать, может ли он рассчитывать на содействие семеновцев. Посланцем же к Чжан Кун Ю, вполне возможно, был другой начальник штаба, по инженерной части, Войцехович. Однако Ивановский уже не застал Семенова в Дайрене, поэтому задержался с возвращением, а если и встретился с Унгерном, то уже после поражения последнего под Троицкосавском, а скорее всего, вообще больше никогда не встретился. Арест же посланника Унгерна в Хайларе, очевидно, стал наиболее ясным ответом «старика» Чжан Цзо Лина на предложение барона. Властитель трех северо-восточных провинций Китая не собирался сажать на престол в Пекине Пу И или садиться туда сам. Его вполне устраивало положение мощного регионального властителя. Отвечать за весь Китай будущий маршал не собирался.

К скорейшему выступлению из Монголии Унгерна подталкивало и то, что средства, захваченные в Урге, быстро таяли. Как утверждает Б.Н. Волков, ведавший, среди прочего, связями монгольских министерств с унгерновским интендантством, «Унгерн предполагал организовать отряд в пять тысяч человек (преимущественно русских), причем указывалось, что содержание всадника с конем, по местным ценам, не менее одного доллара за сутки (обмундирование, довольствие и фураж). Это составляет в месяц сто пятьдесят тысяч долларов, а в год – 1 800 000 долларов. Кто знает бюджет Монголии, кто знает эту полудикую страну, для того приведенная выше цифра – колоссальна…

Во что обходилось монгольскому народу содержание отряда Унгерна, говорит хотя бы тот факт, что ежедневно только в ургинское отделение унгерновского интендантства монгольским министерством финансов доставлялось 60–70 быков, в месяц 1800–2100 голов (всаднику выдавалось 4 фунта мяса в день). К характеристике быстро испорченных отношений приведу следующий случай. Доставленный в интендантство гурт в 300 голов начал болеть (появилась чума) и был отправлен на прививку за 30 верст от Урги. В течение 12 дней (срок прививки, отгон и привод гурта) отряд должен был остаться без мяса. Явившийся в министерство финансов представитель интендантства потребовал новый гурт. Дежурный монгольский чиновник в грубой до неприличности форме отказал в требовании: «До каких пор русские будут сидеть на нашей шее». Это начало конца. Азия говорит грубо и резко только в том случае, если чувствует за собой силу.

Особенно разорительны были для Монголии отряды, находящиеся где-нибудь далеко от центра, вроде отрядов есаула Хоботова на р. Харе или войскового старшины Тапхаева возле Сам-Бейса». Эти отряды попросту грабили монгольское население, творили жуткие насилия. На одном из допросов Унгерна спросили: «Почему вы потеряли авторитет в Урге?» Он ответил без затей: «Кормиться надо было…»

Перед выступлением в северный поход Унгерн несколько дней беседовал с оказавшимся в тот момент в Монголии известным польско-русским журналистом и писателем Фердинандом Оссендовским. В прошлом Оссендовский был революционером, за участие в революции 1905 года сидел в царской тюрьме. Теперь же ему пришлось писать антиреволюционный манифест – приказ № 15. Иначе, как опасался Оссендовский, Унгерн его живым из Монголии не выпустил бы.

Вот как Оссендовский описывает свои первые впечатления от встречи с Унгерном:

«– Расскажите мне о себе. Все вокруг кишит шпионами и агитаторами? – истерично выкрикнул он, не спуская с меня настороженных глаз. За считанные мгновения мне удалось постичь не только внешность, но и характер барона. Маленькая головка на широких плечах, беспорядочно разметанные белокурые волосы, рыжеватая щетина усов, худое, изможденное лицо, вызывающее в памяти лики на старых византийских иконах. Затем все отступило перед проницательным взглядом стальных глаз, сверлящих меня из-под массивного выпуклого лба. Взгляд хищника из клетки. Даже за эти короткие минуты мне стало ясно, что передо мной очень опасный человек, способный на любые непредсказуемые действия. И все же, несмотря на явную опасность, я почувствовал себя оскорбленным. – Садитесь, – буркнул он, указывая на стул и нетерпеливо теребя усы.

Во мне нарастал гнев. Даже не подумав сесть, я сказал:

– Вы позволили себе оскорбить меня, барон. Мое имя достаточно известно, и вам не стоит говорить со мной в таких выражениях. Поступайте, как хотите, – сила на вашей стороне, но оскорблений я не потерплю».

Оссендовский уверяет, что резким тоном своего ответа спас себе жизнь и завоевал доверие барона.

Унгерн признавался Оссендовскому: «Мои дела здесь подходят к концу. Через девять дней я выступлю против большевиков, направившись в Прибайкалье. Прошу вас провести со мной оставшиеся дни. Многие годы я лишен цивилизованного общества и живу наедине со своими мыслями. Мне хотелось бы познакомить вас с ними, чтобы вы увидели во мне не «кровавого свихнувшегося барона», как зовут меня враги, и не «сурового деда», как называют меня мои офицеры и солдаты, а просто человека, который много искал, а страдал и того больше…

Я поведаю вам, кто я и где мои корни… Мое имя окружают такой страх и ненависть, что трудно понять, где правда, а где ложь; где истина, а где миф! Когда-нибудь вы, вспоминая свое путешествие по Монголии, напишете и об этом вечере в юрте «кровавого генерала».

Барон вкратце изложил журналисту свою родословную, а затем продолжал:

«Свою жизнь я провел в сражениях и за изучением буддизма. Дед приобщился к буддизму в Индии, мы с отцом тоже признали учение и исповедали его. В Прибайкалье я пытался учредить орден Военных буддистов, главная цель которого – беспощадная борьба со злом революции…

– Зло революции!… Думал ли кто об этом, кроме французского философа Бергсона и просвещеннейшего тибетского таши-ламы?..

– В буддийской и древней христианской литературе встречаются суровые пророчества о времени, когда разразится битва между добрыми и злыми духами. Тогда в мир придет и завоюет его неведомое Зло; оно уничтожит культуру, разрушит мораль и истребит человечество. Орудием этого Зла станет революция.

Каждая революция сметает стоящих у власти созидателей, заменяя их грубыми и невежественными разрушителями. Те же поощряют разнузданные, низкие инстинкты толпы. Человек все больше отлучается от Божественного, духовного начала. Великая война показала, что человечество может проникнуться высокими идеалами и идти по этому пути, но тут в мир вошло Зло, о приходе которого задолго знали Христос, апостол Иоанн, Будда, первые христианские мученики, Данте, Леонардо да Винчи, Гете и Достоевский. Оно повернуло вспять колесо прогресса и преградило путь к Богу. Революция – заразная болезнь, и вступающая в переговоры с большевиками Европа обманывает не только себя, но и все человечество. Карма с рождения определяет нашу жизнь, ей равно чужды и гнев, и милосердие. Великий Дух безмятежно подводит итог: результатом может оказаться голод, разруха, гибель культуры, славы, чести, духовного начала, падение народов и государств. Я предвижу этот кошмар, мрак, безумные разрушения человеческой природы…»

Затем в беседе произошел перерыв, в ходе которого барон распорядился забить ташурами насмерть двоих комиссаров, которых Унгерн якобы безошибочно вычислил «по глазам» среди шестерых пленных красноармейцев.

На следующий день беседа продолжилась. Барон заявил:

«Моя история подходит к концу, становясь, впрочем, здесь интереснее всего. Я говорил уже, что собирался основать Орден военных буддистов в России. Зачем? Чтобы охранять процессы эволюции, борясь с революцией, ибо я убежден: эволюция приведет нас к Богу, а революция – к скотству. Но я забыл, что живу в России! В России, где крестьяне в массе своей грубы, невежественны, дики и озлоблены – ненавидят всех и вся, сами не понимая почему. Они подозрительны и материалистичны, у них нет святых идеалов. Российские интеллигенты живут в мире иллюзий, они оторваны от жизни. Их сильная сторона – критика, но они только на нее и годятся, в них отсутствует созидательное начало. Они безвольны и способны только на болтовню. Так же, как и крестьяне, они ничего и никого не любят. Все их чувства, в том числе и любовь, надуманны; мысли и переживания проносятся бесследно, как пустые слова. И мои соратники, соответственно, очень скоро начали нарушать правила Ордена. Тогда я предложил сохранить обет безбрачия – вообще никаких отношений с женщинами, – отказ от жизненных благ, роскоши, все в соответствии с учениями «Желтой веры», но, потакая широкой русской натуре, разрешить потребление алкоголя и опиума. Теперь за пьянство в моей армии вешают и солдат, и офицеров, тогда же мы напивались до белой горячки. Идея с Орденом провалилась, но вокруг меня сгруппировалось триста отчаянно храбрых и одновременно беспощадных человек. Позже они показали чудеса героизма в войне с Германией и в единоборстве с большевиками, ныне уже почти никого не осталось в живых».

А когда Оссендовский и Унгерн увидели в ночной степи горящие глаза волков, барон отреагировал на их появление:

«Волчьи глаза, – улыбнувшись, объяснил мне мой спутник. – Досыта накормили их своими мертвецами и трупами врагов, – спокойно откомментировал он и продолжил исповедь: – Во время войны русская армия постепенно разлагалась. Мы предвидели предательство Россией союзников и нарастающую угрозу революции. В целях противодействия было решено объединить все монгольские народы, не забывшие еще древние верования и обычаи, в одно Азиатское государство, состоящее из племенных автономий, под эгидой Китая – страны высокой и древней культуры. В этом государстве жили бы китайцы, монголы, тибетцы, афганцы, монгольские племена Туркестана, татары, буряты, киргизы и калмыки. Предполагалось, что это могучее – физически и духовно – государство должно преградить дорогу революции, ограждать от чужеродных посягательств свое духовное бытие, философию и политику. И если обезумевший, развращенный мир вновь посягнет на Божественное начало в человеке, захочет в очередной раз пролить кровь и затормозить нравственное развитие, Азиатское государство решительно воспрепятствует этому и установит прочный, постоянный мир. Пропаганда этих идей даже во время войны пользовалась большой популярностью у туркменов, киргизов, бурят и монголов…

Подписав Брест-Литовский договор, Россия предала Францию, Англию и Америку, а себя ввергла в хаос. Тогда мы решили столкнуть с Германией Азию. Наши посланцы разъехались во все концы Монголии, Тибета, Туркестана и Китая. В это время большевики начали резать русских офицеров и нам пришлось, оставив на время наши паназиатские планы, вмешаться, объявив им войну. Однако мы надеемся еще вернуться к ним, разбудить Азию и с ее помощью вернуть народам покой и веру. Хочу надеяться, что, освобождая Монголию, я помогаю этой идее. – Он умолк и задумался, но вскоре вновь заговорил: – Некоторые из моих соратников по движению не любят меня из-за так называемых зверств и жестокостей, – печально заметил он. – Никак не могут уразуметь, что наш противник – не политическая партия, а банда уголовников, растлителей современной духовной культуры. Почему итальянцы не церемонятся с членами «Черной руки»? Почему американцы сажают на электрический стул анархистов, взрывающих бомбы? А я что – не могу освободить мир от негодяев, покусившихся на душу человека? Я, тевтонец, потомок крестоносцев и пиратов, караю убийц смертью!..»

В блокнот Оссендовского с записями их бесед Унгерн будто бы вписал: «Только после моей смерти. Барон Унгерн».

На это Оссендовский возразил: «Но я старше вас, и поэтому уйду раньше».

Закрыв глаза и покачивая головой, Унгерн возразил: «О, нет! Еще сто тридцать дней, и все будет кончено, а потом… Нирвана! Если бы знали, как я устал – от горя, скорби и ненависти!»

В буддийском храме, куда зашли собеседники, гадание лам будто бы подтвердило, что, что земной жизни барону осталось ровно сто тридцать дней. Столь же маловероятной, как это предсказание, выглядит якобы устроенная Оссендовскому Унгерном аудиенция у Богдо-гэгэна, на которой барон получил свое предсмертное благословение. Попасть на такую встречу простому смертному, и тем более не буддисту, было практически невозможно. Сам Унгерн хотя бы формально принял буддизма был удостоен от Богдо-гэгэна высокого княжеского титула, но и то, по признанию барона, он беседовал с Живым Буддой за почти четыре месяца пребывания в Урге всего трижды. То, что такую аудиенцию Унгерн выхлопотал для своего собеседника-журналиста, крайне сомнительно. Да и зачем барону нужна была встреча Оссендовского с Богдо-гэгэном!

После этой якобы состоявшейся аудиенции, в ночь прощания Оссендовского с Унгерном, барону, «Богу войны», нагадала все те же 130 дней жизни бурятка-прорицательница, приведенная Жамболоном, которого Оссендовский называет «великим князем Бурятии» и «потомком бурятских владык».

Затем барон будто бы воскликнул: «Я умру! Умру!.. Но это неважно, неважно… Дело начато, и оно не погибнет… Я предвижу, как оно будет продвигаться. Потомки Чингисхана разбужены. Невозможно погасить огонь в сердцах монголов! В Азии возникнет великое государство от берегов Тихого и Индийского океанов до Волги. Мудрая религия Будды распространится на северные и западные территории. Дух победит! Появится новый вождь – сильнее и решительнее Чингисхана и Угедей-хана, умнее и милостивей султана Бабура; он будет держать власть в своих руках до того счастливого дня, когда из подземной столицы поднимется Царь Мира. Почему, ну почему в первых рядах воителей буддизма не будет меня? Почему так угодно Карме? Впрочем, значит, так надо! А России нужно прежде всего смыть с себя грех революции, очиститься кровью и смертью, а все, признавшие коммунизм, должны быть истреблены вместе с их семьями, дабы вырвать грех с корнем».

Попрощался же с Оссендовским Унгерн следующей оптимистической сентенцией: «Мне пора! Я оставляю Ургу. Прощайте навеки! Пусть я умру ужасной смертью, но прежде устрою такую бойню, какую мир еще не видел – прольется море крови».

Многое из сообщаемого Оссендовским о его беседе с Унгерном, выглядит как плод фантазии писателя, рассчитанный на неосведомленную публику. О том, что задолго до войны Унгерн создал Орден военных буддистов в России и что вокруг него сгруппировалось 300 храбрейших русских офицеров, никто, кроме Оссендовского, не сказал ни слова. Неужели никто из трехсот не уцелел в огне Первой мировой и Гражданской войн? Да и как мог Унгерн в короткий срок познакомиться с таким количеством офицеров? За все семь лет обеих войн он близко общался со значительно меньшим числом офицеров, с несколькими десятками, а не с сотнями. К тому же ни в письмах, ни в своих показаниях на следствии и суде об Ордене военных буддистов барон не упомянул ни разу. Можно не сомневаться, что весь этот орден выдумал Оссендовский, чтобы заворожить читателей.

Столь же далеким от настоящих идей Унгерна выглядит представленный Оссендовским от его имени план распространения буддизма по всему миру и обращения в него европейцев. Все-таки Унгерн оставался приверженцем христианства, буддизм принял достаточно формально, чтобы легче было взаимодействовать с монголами, и в тех случаях, когда письменно излагал планы реставрации Срединной империи, ее границы никогда не выходили за пределы Монголии и Китая.

И уж совершенно невероятно признание Унгерна, будто бы сделанное Оссендовскому, о том, что он в Даурии, дабы обуздать сексуальные инстинкты, разрешил своим солдатам неумеренное потребление алкоголя и опиума. Такой факт наверняка достаточно быстро стал бы известен боровшимся с унгерновцами красным, и они непременно использовали бы его в своей пропаганде. Кроме того, воинство, неограниченно пьянствующее и потребляющее наркотики, сразу же стало бы неуправляемым, чего не могли бы не почувствовать как красные партизаны, так и мирные забайкальские обыватели. И наконец, известны приказы Унгерна, относящиеся к 1918–1919 годам и сурово карающие за пьянство. Так что и в данном случае мы имеем дело с чистой воды фантазией польского писателя, равно как и в случае с точным предсказанием времени гибели барона. Другое дело, что, отправляясь в опасный поход против превосходящего по силе противника, Унгерн, действительно, мог предчувствовать свою гибель.

В 20-х числах мая Азиатская дивизия покинула Ургу и направилась к советской границе. В поход на север Унгерн выступил с наибольшими силами, которые когда-либо были под его командой. 1-й и 4-й конные полки есаулов Парыгина и Макова насчитывали около 1000 бойцов. Они вместе с двумя артиллерийскими батареями, пулеметной командой, 1-м монгольским, отдельным тибетским, китайским и чахарским дивизионами составляли 1-ю бригаду, которой командовал лично Унгерн. Она насчитывала 2100 бойцов при 8 орудиях и 20 пулеметах. Эта бригада наносила главный удар на Троицкосавск, Селенгинск и Верхнеудинск. Помимо русских бойцов, преимущественно казаков, в 1-й бригаде насчитывалось до 200 китайцев, около 450 монголов, до 80 тибетцев, до 120 бурят.

2-я бригада, которой командовал генерал Резухин, должна была перейти границу в районе станицы Цежинской и действовать на левом берегу Селенги, тогда как Унгерн вел свои операции на правом берегу этой реки. Цели 2-й бригаде Унгерн ставил достаточно решительные – идти на Мысовск и Татаурово по тылам красных, взрывая мосты и туннели. Бригада Резухина имела в своем составе 2-й и 3-й конные полки полковника Хоботова и сотника Янкова, одну артиллерийскую батарею, пулеметную команду, 2-й монгольский дивизион и японскую роту. Она насчитывала 1510 бойцов, в том числе более 100 монголов и до 60 японцев. Бригада располагала 4 орудиями и 10 пулеметами.

Кроме того, в Урге была оставлена комендантская команда полковника Сипайлова – 150 человек, 50 человек в составе Монгольского военного училища и 160 человек в составе интендантства и дивизионных мастерских. Кроме того, в столице оставался небольшой монгольский отряд Жамболона в несколько десятков человек. Перед Ургой в качестве заслона был еще развернут монголо-бурятский дивизион из 300 всадников (по 150 монголов и бурят) с русской пулеметной командой в 20 человек при 2 пулеметах. Имелось три госпиталя – в обеих бригадах (их возглавляли доктора Клингенберг и Рябухин) и тыловой, на Керулене, во главе с фельдшером Логуновым. Персонал госпиталей насчитывал до 60 человек. Также в каждой из бригад имелись походные интендантства по 10 человек нестроевых чинов, в основном – монголов.

Также Унгерну подчинялись три партизанских отряда. Сильнейшим из них был отряд полковника Н.Н. Казагранди, впоследствии убитого по приказу Унгерна. Он насчитывал 510 бойцов, имел 2 орудия и 4 пулемета. Ему предстояло, по замыслу Унгерна, действовать в направлении – Ван-хурэ – Мондукуль – Хубсугул – Иркутск, хотя вряд ли хоть кто-то в отряде верил, что столь незначительными силами можно взять Иркутск.

Отряд атамана Енисейского казачьего войска есаула И.Г. Казанцева в составе 340 бойцов при 4 пулеметах должен был двинуться в Урянхайский край и далее на Красноярск. Еще один отряд, есаула А.П. Кайгородова, в котором было до 500 бойцов при 4 пулеметах, действовал в Прииртышье.

Все эти три отряда находились на значительном удалении от основных сил Азиатской дивизии и никак не могли оперативно взаимодействовать с ними. Их связь с Унгерном ограничивалась получением из Урги снабжения, продовольствия и боеприпасов, которых, тем не менее, у партизан было далеко не достаточно.

С точки зрения принципов военного искусства следовало бы эти отряды присоединить к Азиатской дивизии и усилить ими две основные группировки, Унгерна и Резухина. Это позволило бы уменьшить превосходство красных, выставивших против Азиатской дивизии свыше 10 тыс. бойцов, на главном направлении, и облегчило бы снабжение отрядов Казагранди, Кайгородова и Казанцева. Однако, во-первых, бойцы этих отрядов не хотели уходить из родных мест, где они партизанили, и, во-вторых, что еще важнее, сам Унгерн не хотел концентрировать все силы в одном месте, опасаясь, что не сможет управлять большой массой войск. В результате три отряда во время похода на Русь продолжали драться против тех же сил красных, в основном – партизан, против которых они сражались и до перехода под команду Унгерна. Никаких дополнительных сил они на себя во время похода Унгерна не отвлекли. После же ухода Азиатской дивизии в Маньчжурии большевики без труда сосредоточили против партизан освободившиеся значительные по численности войска и разбили их в Западной Монголии и прилегающих российских районах.

Н.Н. Князев справедливо отметил, что «Резухин полагал достаточным привлечь на себя возможно больше сил и внести расстройство в глубоком тылу противника, чтобы считать свое задание выполненным на полный балл. При всех своих прекрасных качествах генерал Резухин не мог отрешиться от привычной психологии начальника конно-партизанского отряда, каковым он был на Русско-германском фронте. Партизанскую задачу он, действительно, выполнил блестяще, а армейскую – в весьма слабой форме».

Резухин разбил несколько небольших отрядов красных, но, из-за отсутствия связи и взаимодействия, не смог своевременно ударить в тыл красным, которые действовали против Унгерна под Троицкосавском. Опять пагубную роль сыграло стремление Унгерна дробить силы дивизии. В результате первая унгерновская бригада, в какой-то момент сосредоточившаяся в узком дефиле, была разбита, утратила обоз и основную часть артиллерии. Роковую роль сыграло еще и то, что в самом начале операции барон отказался от немедленного занятия Троицкосавска, занятого тогда еще слабым красным гарнизоном в 400 человек. Причиной стали неблагоприятные предсказания лам. Когда же Унгерн возобновил наступление на город, он уже был занят сильным гарнизоном около 2 тыс. штыков. Ухудшил положение Азиатской дивизии самовольный налет отряда чахар Найден-гуна на кяхтинский Маймачен, занятый отрядом «красных монголов» Сухэ-Батора, первоначально успешный. Однако чахары, ворвавшиеся 3 июня в Маймачен, предались грабежу и убили почти всех китайцев, еще остававшихся в городе. Они были выбиты из Маймачена частями советской Сретенской кавбригады, причем Найден-гун был ранен, а его помощник Баир-гун погиб. В результате в Маймачене, переименованном красными монголами в Алтан-Булак, укрепилась крупная группировка советских войск, угрожавшая Унгерну с фланга. Разложившийся же отряд Найден-гуна, присоединившись к бригаде Унгерна, стал оказывать на нее деморализующее влияние. Поэтому барон счел за благо рассчитаться с чахарами, истратив на это почти весь запас ямбового серебра, и отпустил их в Ургу, якобы на переформирование. Но Унгерн прекрасно понимал, что чахары больше не вернутся. И действительно, Найден-гун с отрядом предпочел вернуться на родину – во Внутреннюю Монголию.

М.Г. Торновский так определяет причины поражения Унгерна под Троицкосавском в сражении 6–9 июня: «Полузамерзший, мало дисциплинированный китайский дивизион не оказал никакого сопротивления красным. Его словно ветром смело с горы, и красные заняли ключ ко всей позиции – гору. Установили орудия, пулеметы и открыли огонь под проснувшемуся от выстрелов лагерю унгерновцев.

Почти одновременно Сретенская конная бригада, точно выполнившая маневр, с восточных гор открыла огонь по тылам унгерновцев. Паника произошла неописуемая. Все бросились бежать на юг. Унгерн сидел около батареи и проклинал все на свете за полученную рану в мягкую заднюю часть – ранение с точки зрения военного не эстетическое. Едва удалось его усадить в седло и вывезти из опасной зоны. Едва удалось его усадить в седло и вывезти из опасной зоны. Вне опасной зоны его сняли с седла, уложили в носилки и отправили в Карнаковку, куда он прибыл лишь вечером 8 июня.

Разбежавшиеся части генерала Унгерна, выйдя из полосы огня, стали группироваться около старших начальников. Все они держали путь на Карнаковку. К вечеру 8 июня в Карнаковке собралась большая часть войска, а войсковой старшина Архипов сумел почти весь 4-й полк провести в обход Троицкосавска – Кяхты – Маймачена с юго-запада, и полк был в хорошем состоянии, немедленно выставил сторожевое охранение, прикрыв лагерь у Карнаковки, и отражал все попытки красных дойти до Иро (за этот подвиг Унгерн щедро отблагодарил Архипова, обвинив его в хищении золота и повесив. – Б. С.).

Генерал Унгерн потерял 6 орудий, 8 пулеметов, весь обоз с денежным ящиком, осталась в плену икона Божьей Матери «Споручница грешных», оставили всех убитых и раненых. Пропали без вести примерно сто всадников, преимущественно монгол, и гурт скота в 450 голов. Надо полагать, они просто сбежали к Сухэ-батору. По поверке в частях войск вечером 10 июня в строю было 1560 всадников.

Причины поражения были следующие.

Отсутствовал работающий штаб (поскольку начальник штаба Ивановский был в это время у атамана Семенова, а его заместитель Войцехович – под арестом в Хайларе. – Б. С.), почему генерал Унгерн не знал ни сил противника, ни обстановки местности. По этой же причине не было разработанного плана атаки Троицкосавского района. Войсковые начальники не знали «своего маневра», а о «меньшей братии» и говорить нечего – она блуждала в потемках. Все ждали «указки» «дедушки», а ее не было, так как он носился по двенадцатикилометровой позиции, и получить вовремя указания не было физической возможности. Двенадцатикилометровая исходная позиция для боя была несоразмерно велика для двухтысячного отряда. Ни в одном пункте Унгерн не имел кулака в 1000 бойцов, которые, вероятно, и решили бы исход боя еще 6 июня. В голове военного человека не укладывается отказ Унгерна развить достигнутый успех Забиякина, который рвался закончить бой победой. Одна-две сотни ему в помощь и огонь артиллерии по центру Троицкосавска – победа. Такому образу действия Унгерна не находится сколько-нибудь удовлетворительного объяснения. Старые унгерновцы говорили, что они «дедушку» видели первый раз таким пассивным в бою, и они же объясняли эту пассивность тем, что «ламы нагадали» генералу Унгерну счастливым днем, днем победы, не 6 июня, а 7 и 8 июня, почему он и отложил взятие Троицкосавска до 7 июня и, не взяв его 7-го, уверен был во взятии 8 июня. От такого объяснения веет средневековьем, но это объяснение имеет под собой основание.

Роковой же ошибкой генерала Унгерна были две причины: он не атаковал троицкосавский населенный плацдарм ночью с 3 на 4 июня, следом за Найден-ваном, и потерял три дорогих дня, за которые красное командование подтянуло до трех, а через 4 дня – до 5 батальонов 30-й пехотной дивизии с артиллерией, и Унгерн оказался со значительно меньшими силами против регулярной, победоносной над белыми дивизией. Но, несмотря на это, войско могло свободно, без потерь отойти, растянуть красные войска и бить их по частям. Но в ночь с 7 на 8 июня генерал Унгерн не вовремя проявил милосердие – увел от холода войско в долину спать, оставив мало боевую китайскую часть, совершенно не учитывая того, что каждый час передышки усиливал красных подходом все новых и новых подкреплений, и, получив их, узнав за два дня боя истинные силы Унгерна, они обязательно перейдут в наступление на его левый фланг, который к тому же остался без прикрытия».

Одной из главных причин поражения Унгерна стало то, что он так и не смог наладить взаимодействие своих частей на поле боя, а красному командованию это удалось.

Тем не менее Унгерн смог уйти из-под Троицкосавска со сравнительно небольшими потерями. Особенно чувствительной стала утрата обоза и казны. Теперь со снабжением Азиатской дивизии неизбежно должны были возникнуть трудности. Потери же в людях были невелики, в том числе и потому, что красные не решились активно преследовать Унгерна, опасаясь подхода к полю боя бригады Резухина, которая, однако, так и не появилась.

Людские потери бригады Унгерна составили около 440 человек. В это число входит дивизион Найден-гуна в 180 человек, отпущенный домой еще до начала основного сражения. Кроме того, около 100 монгольских всадников дезертировали из других частей бригады. Следовательно, потери русских, бурят и китайцев убитыми, ранеными и пленными во время сражения под Троицкосавском составили около 160 человек.

Унгерн решил не оборонять Ургу, на которую двигались советские экспедиционные силы и красные монголы Сухэ-батора общей численностью не менее 7 тыс. человек, не испытывавшие никакого недостатка в боеприпасах. Барон понимал, что в открытом поле, при острой нехватке патронов и снарядов и становившемся все более явным нежелании монголов сражаться с красными, даже соединившись с бригадой Резухина, ему не удержать монгольской столицы. Советские войска легко сбили слабые заслоны на пути к Урге, у которых почти не было снарядов, и 6 июля без боя вошли в город, приветствуемые Богдо-гэгэном, князьями и ламами. Семьи унгерновских офицеров в большинстве своем остались в Урге, и многим так и не удалось оттуда выбраться.

Заместитель уполномоченного Коминтерна в Монголии и одновременно – уполномоченный (резидент) Разведупра Штаба РККА в Северной Маньчжурии Яков Григорьевич Минскер сообщал 12 июля 1921 года из Урги, только что занятой красными: «До входа наших войск в Ургу хутухта через глашатаев на площадях, базарах города призывали народ встретить радостно Красную армию, указывая, что красные идут, как друзья и никому не причинят вреда. Седьмого июля в пяти верстах от города Красное Монгольское правительство, наши части были встречены начальником дворцовой гвардии хутухты (член Нарревпартии), который и приветствовал от имени хутухты. Весь город был наполнен гарцующими всадниками в праздничных халатах. Правительство, начдив, начбриг получили от хутухты шелковые шарфы в знак его дружбы (и пяти месяцев не прошло с тех пор, как хутухта дарил шелковые халаты Унгерну и его соратникам. – Б. С.). Беспрерывно являются представители монастырей. 9 июля старое правительство передало свою власть Нарревправительству».

Монгольские князья и ламы теперь сделали ставку на Советскую Россию как гаранта монгольской независимости. Власть перешла к красным монголам Сухэ-Батора, опиравшимся на советские штыки. Но у красных монголов и их советских союзников хватило ума оставить Богдо-гэгэна в качестве духовного главы всех монголов, хотя никакой реальной властью он больше не обладал.

19 июля, узнав о падении Урги, Унгерн писал Богдо-гэгэну, еще не зная о его предательстве: «В настоящее время, узнав о положении дел вообще и в особенности о Жамболоне, мне чрезвычайно стыдно не только перед Богдо-ханом, но перед последним простым монголом, и было бы лучше, если б поглотила меня земля. О том, что нужно делать в будущем, ведают только особы высокого происхождения. Мне, простому смертному, не ведомо поведение Бога. Думая умом простого человека, полагаю, что занятие Урги русскими красными войсками весьма опасно для Богдо-хана, Маньчжушри и других праведных чиновников. Наконец они всех ограбят и оставят нищими. Так они делают не только в России, но и во многих других государствах. А потому, по моему мнению, будет лучше, если Богдо-хан на время переедет в Улясутай. Таков сон Богдо-хана о передвижении на запад и обратно алтан-вачира (так назывался шарик на шапке Богдо-хана, знак магической силы. – Б. С.). Так как население Тушэтухановского аймака не испытало на себе законы и порядки красных, то мне направляться в г. Ургу опасно. В настоящее время для меня лучше вступить в пределы России и увеличить свои силы надежными войсками, которые не будут поддаваться обману красной партии. Увидев это, красные, боясь быть отрезанными, наверное, вернутся обратно. Правительство Сухэ-Батора и другие будут легко ликвидированы, если не будет помощи красных. Сущность и задачи красной партии знают немногие люди, а также немногие им верят. Эта партия является тайной еврейской партией, возникшей 3000 лет тому назад для захвата власти во всех странах, и цели ее теперь осуществляются (барон явно начитался «Протоколов сионских мудрецов». – Б. С.). Все европейские государства тайно и явно пошли за ней – осталась только Япония. По заветам нашего Бога, Он должен услышать мучения и страдания народа и разбить голову этого ядовитого змея. Это должно случиться в 3-м месяце этой зимы. Этот завет был дан свыше 2000 лет тому назад, а потому монгольскому народу осталось недолго ждать, кроме того, если всякий человек не будет заблуждаться и сумеет сохранить свои веру и обычаи, то Бог смилостивится над ними и не допустит распространения грабежей и насилий красных. Это видно из наблюдений над жизнью других народов, а потому монголов, не отдалившихся от веры и обычаев, Бог не оставит. Настоящим подтверждаю перед Богдо-ханом, что пока я буду жив, всегда буду следовать приказаниям Богдо-хана и, не жалея жизни, буду ему помогать. Если распространяются злые слухи, что я, выгнав гаминов и сопротивляясь красным, вызвал вхождение их в Монголию, то это не правда, потому что красные для распространения своих законов должны были, вне зависимости от этого, войти в религиозную и богатую Монголию. Это было видно из того, что они заняли Кяхту, обманывая гаминов, что хотят разбить меня, Унгерна.

Еще раз повторяю мое личное мнение, что было бы лучше Богдо-хану с надежными людьми передвинуться на запад. Дальнейшее многословие считаю излишним».

Это унгерновское письмо, как кажется, так и не было доставлено адресату. Барон был прав, что без помощи Красной Армии «красные монголы» Сухэ-Батора немногого стоят. Но он ошибался, когда надеялся, что «белые монголы», которые еще оставались с ним, с энтузиазмом пойдут в поход на север, в чужую для них Россию. Тем более когда Богдо-гэгэн оставался в Урге под полным контролем красных. Если живой Будда с ними – как же можно против них воевать?

Думаю, что барон все-таки переоценил боеспособность монгольских войск, оставленных для защиты Урги, а также их возможности использовать кустарным образом произведенные оружие и боеприпасы. Он также недооценил силы красных. Не исключено, что Унгерн все-таки не ожидал столь быстрого падения Урги. Как оказалось, у большевиков достало войск, чтобы одновременно и отправить экспедиционный корпус в Монголию, и успешно отразить вторжение Азиатской дивизии в Сибирь. И слишком уж понадеялся, что русские крестьяне и казаки по горло сыты продразверсткой и потому встретят унгерновцев как своих освободителей и с радостью вольются в их ряды, чтобы бить жидов и большевиков. Действительность не имела ничего общего с этими планами. Крестьяне устали от войны, которая, считая с 1914 года, тянулась уже семь лет. А тут еще большевики заменили ненавистную продразверстку твердым продналогом, дали хоть немного вздохнуть. Поэтому практически никто к Унгерну не присоединился. Военное счастье изменило барону, и подчиненные начали думать о спасении. Русские мечтали уйти в Маньчжурию, монголы – вернуться в Монголию. И тем и другим мешал Унгерн. В Китае вряд ли бы приняли с почестями человека, который совсем недавно истребил тысячи китайцев под Ургой. Для бойцов и командиров Азиатской дивизии он стал обузой, а для монголов – главным препятствием для возвращения на родину, где уже хозяйничали красные. Заговор и восстание против барона становились неизбежными.

Люди Сухэ-Батора распространяли демагогические воззвания к монгольскому населению, печатавшиеся в Иркутске. В них, в частности, утверждалось: «Монгольский народ, не поддавайся хитрому обману твоего злейшего врага, японского прислужника и лакея, выгнанного русскими с родины, разбойника и наглого грабителя – вора Унгерна и всех скотов-тунеядцев, действующих заодно с ним. Настала желанная пора освобождения и объединения монгольского, русского и китайского народов в единый братский союз. Пришло время изгнать всех кровопийц-тунеядцев, сосущих народную кровь, преступных воров-грабителей, и твердо взять власть в народные руки».

Стилистика листовок не отличалась от стилистики унгерновских приказов, только вместо восстановления Срединной империи для последующего восстановления монархий в России и во всем мире предлагался столь же утопичный союз трудящихся России, Китая и Монголии. Правда, в отличие от Унгерна, большевики всерьез подобные лозунги не воспринимали, стремясь лишь к подчинению себе по возможности всех народов под флагом мировой революции.

Некоторые монгольские князья, недавно еще служившие Унгерну, стали в одночасье сторонниками новой власти. Чтобы замолить прежние грехи, Хатан-батор и Хас-батор устроили резню русского населения в Западной Монголии.

М.Г. Торновский так объяснил переход монголов от Унгерна к красным: «Как политик, генерал Унгерн был безнадежно плох и непостоянен. Будучи от природы умным человеком и неплохо образованным, он вбил в свою голову бредовую идею возродить какой-то век феодалов-рыцарей с цеховым устройством населения при помощи полудиких монгол. С реальной же обстановкой считаться не хотел. Ламаист, возведенный на высшую степень бога войны, генерал Унгерн, уходя из-под Троицкосавска на запад, не думал о защите очага ламаизма – Урги, а преследуемый бредовыми идеями ушел с пути защиты в неизвестность. Большевики поспешили захватить Ургу, разрушили очаг ламаистов, поспособствовали скорее Богдо-гэгэну переселиться на седьмое небо (впрочем, хутухта, скорее всего, отправился в новое перерождение вследствие природного алкоголизма, без всякого вмешательства красных монгол или их советских друзей. – Б. С.), а Шабинское ведомство (ведавшее духовными делами. – Б. С.) впоследствии свели на нет. Во всяком случае, мир ламаистов не помянет генерала Унгерна добрым словом. Он не был предан монгольскому национальному делу, ведя переписку с китайскими генералами и сановниками, ища каких-то сговоров. Этого монголы не простили Унгерну и предали его…

Монголы уяснили, что для генерала Унгерна Монголия – не цель, а средство для проведения каких-то своих идей, чуждых для монгол. Вместо того, чтобы защищать Ургу и Богдо-гэгэна от красных – он уходит от главной задачи монгольских частей куда-то в неизвестность. Генерал Унгерн не есть подлинный бог войны, так как убегает от красных, не победив их».

К этому можно добавить, что монголы убедились, что после вторжения Унгерна в Забайкалье никакого восстания в пользу белых там не произошло, так что рассчитывать, что барон хотя бы на время получит контроль над значительной российской территорией и таким образом сможет послужить гарантом монгольской независимости, не приходилось.

Отдохнув в лагере на реке Иро и приведя в порядок свои части, Унгерн пошел на соединение с бригадой Резухина, с которой и встретился на берегах Селенги 8 июля. Через несколько дней бригада Унгерна переправилась на левый берег, к Резухину. Во время стояния на Селенге, за неимением крыш, Унгерн стал сажать наказанных офицеров на деревья, что было еще мучтельней, так как нелегко было держаться сутки за ветку дерева, особенно под ветром и дождем. Заодно для взбодрения личного состава Унгерн сжег студента-медика Энгельгардта-Езерского, обвиненного в том, что он выдавал себя за доктора, не имея докторского звания, и заподозренного в симпатиях к большевикам.

Из лагеря на Селенге Унгерн 18 июля двинулся в свой последний поход на Русь. Барон все еще надеялся на широкое восстание в Забайкалье. Стратегическими же целями похода были на этот Мысовск и Верхнеудинск, что позволяло перерезать Транссибирскую магистраль. В дивизии остались 3250 бойцов при 6 орудиях и 36 пулеметов. Из них больше половины приходилось на бойцов бригады Резухина, которая во время первого похода почти не понесла потерь и даже получила около 100 человек пополнения за счет пленных красноармейцев. В состав дивизии входили монгольский дивизион Сундуй-гуна в 320 всадников, китайский дивизион в 210 всадников и японская конная полурота в 40 всадников.

В ходе последнего вторжения на советскую территорию Унгерн одержал 1 августа крупную победу у дацана Гусинооозерский, где были взяты 300 пленных, 2 орудия, 6 пулеметов и 500 винтовок. Он имел еще несколько боев с красными, в целом закончившихся вничью. Во время второго боя у Ново-Дмитриевки 4 августа первоначальный успех унгерновцев был сведен на нет подошедшим к красным отрядом бронеавтомобилей. Последний бой произошел 12 августа у станицы Атаман-Никольской, когда красные понесли большие потери от артиллерийского и пулеметного огня унгерновцев. По оценке М.Г. Торновского, из 2000 красных ушло невредимыми не больше 500–600 человек.

Успехи унгерновцев в боях с красными во многом объяснялись тем, что бойцы Азиатской дивизии были в своем большинстве старыми, опытными, хорошо обученными солдатами, тогда как им нередко противостояли недавно мобилизованные крестьяне. Например, в бою у дацана Гусиноозерский со стороны красных сражались два территориальных батальона 232-го стрелкового полка, практически не имевших опыта настоящих боев (перед этим они усмиряли крестьянское восстание в Тобольской губернии). Однако, несмотря на относительный военный успех, в политическом отношении второй поход Унгерна в Забайкалье был столь же провальным, как и первый. Никаких антисоветских восстаний в поддержку Унгера не вспыхнуло. Казаки занятых унгерновцами станиц не собирались присоединяться к Азиатской дивизии, а красноармейцы – переходить на ее сторону. Да и немудрено, раз Унгерн практиковал расстрел пленных. Так, в дацане Гусиноозерском он расстрелял 108 человек – примерно треть из более чем 300 захваченных в плен красноармейцев. При этом выбор жертв производился случайно. Барон стремился «по глазам» определить, кто из пленных сочувствует большевикам, а кому можно доверить с оружием в руках бороться за возрождение Срединной империи. Более 70 раненых, захваченных в том бою, были оставлены на попечение медиков. А за грабеж обоза Унгерн выпорол всех гусиноозерских лам. Практиковал барон и репрессии против семей тех, кого подозревал в большевизме. В плену Унгерн показал, что расстрел в Ново-Дмитриевке двух семей, 9 человек с детьми, был совершен с его ведома и по его личному приказанию. О побуждениях к расстрелу детей Унгерн ответил буквально: «Чтобы не оставлять хвостов».

Но не столько жестокость отпугивала людей от вступления в войско Унгерна, сколько осознание безнадежности борьбы против Советской власти, с которой не смогли справиться ни Колчак, ни Семенов. И барон решил отступить, вернуться в Монголию, чтобы затем попытать счастья в Урянхайском крае.

М.Г. Торновский, подводя итоги июльско-августовских боев, пишет: «Потери Азиатской конной дивизии с 20 июля по 14 августа… весьма незначительны сравнительно с потерями красных… Потери Азиатской конной дивизии нужно считать примерно такими: убитыми 200 человек, бежавшими 120 человек (в основном бурят, так как дивизия проходила через населенные бурятами районы. – Б. С.), а всего 320 человек + 50 тяжело раненых. Но за это время дивизия получила пополнение из красноармейцев 100–120 человек. Следовательно, дивизия в своем составе почти не уменьшилась и была в полной мере боеспособной. Но горе было в том, что моральный дух в ней был убит, оставалось мало патрон, еще меньше артиллерийских снарядов и почти не оставалось перевязочных материалов.

Азиатская конная дивизия нанесла красным весьма чувствительные потери. Подсчитывая на память, во всех вместе взятых боях они потеряли убитыми не меньше 2000–2500 человек (вероятно, сюда включены и потери во время первого похода, в конце мая – начале июня. – Б. С.), а сколько ранеными – «Ты, Господи ведаешь». Особенно тяжелые потери красные понесли на реке Хайке и у Гусиноозерского дацана».

Унгерн хотел везти дивизию в Урянхай, чтобы там перезимовать. У чинов дивизии эта мысль энтузиазма не вызвала. «…Примерно 8 или 9 августа стало точно известно, что дивизия идет в Урянхайский край. Такая весть была принята чинами дивизии с большой тревогой. Все понимали, что, уходя в Урянхай, все будут обречены на гибель». Кроме того, по дивизии поползли слухи, что перед походом Унгерн приказал уничтожить «неблагонадежных» офицеров-колчаковцев. К тому же барон окончательно достал подчиненных постоянным «ташурением», причем жертвами его «ташура» стали даже такие близкие ему люди, как доктор Клингенберг (после поражения под Троицкосавском) и Резухин (во время августовского похода). При этом барон забыл заповедь своего любимого Чингис-хана о том, что командиров бить нельзя, а можно только казнить смертью, чтобы не лишать их уважения подчиненных.

В результате в обеих бригадах дивизии (а они, как водится, отступали порознь) сложился заговор против Унгерна, в котором участвовали и колчаковцы, и семеновцы, и даже старые унгерновцы вроде полковников Хоботова и Очирова. И что характерно, никто из офицеров или казаков не выступил в защиту Унгерна.

Вечером 16 августа заговорщики убили Резухина после того, как он отказался вести бригаду в Маньчжурию. Черед Унгерна настал несколькими днями позднее. В ночь с 18-го на 19 августа заговорщики обстреляли палатку Унгерна, но его там не оказалось. Полагая, что на лагерь напали красные, барон выбежал из соседней палатки и скрылся в расположении монгольского дивизиона князя Сундуй-гуна. Офицеры-заговорщики подняли бригаду и повели ее на восток, чтобы через монгольскую территорию добраться до Маньчжурии, а оттуда отправиться в Приморье к атаману Семенову. Унгерн пытался вернуть беглецов, грозился казнить заговорщиков, но его отогнали выстрелами. Заговорщики также расправились с несколькими палачами, близкими к Унгерну, в том числе с Бурдуковским. Капитану Безродному, главному подручному Сипайлова, удалось бежать к командиру красного партизанского отряда Щетинкину, но тот его расстрелял. Барон после неудачной попытки вернуть бригаду вернулся к монголам, которые в конце концов арестовали его и выдали красным.

М.Г. Торновский так оценивает причины краха Унгерна: «Генерал Унгерн совершенно не знал и не чувствовал сущности человеческой натуры… Он… оставался одинок, отдавая себя в руки монгол. Он верил им, монголам, и хотел с ними связать свою судьбу, но они в течение нескольких последующих часов предрешили его печальный конец».

Обе взбунтовавшиеся против Унгерна бригады сравнительно благополучно дошли до Хайлара, разбив встретившиеся на пути заслоны советских войск и красных монголов и сохранив большую часть орудий и пулеметов. В пути были отпущены буряты (около 300 человек) и те русские, которые, не пожелали идти в Маньчжурию, а предпочли уйти в родные места. Самовольно дезертировали китайцы, предварительно перебившие почти всех русских офицеров своего дивизиона. 18 сентября в Хайлар прибыла 1-я бригада в составе 550 человек при нескольких пулеметов. В конце сентября в Хайлар прибыла 2-я бригада в количестве 628 человек (в том числе 17 китайцев, 24 японца и 2 бурята) при 5 орудиях и 12 пулеметах. Основная часть унгерновцев была переправлена генералом Чжан Кун Ю в Приморье, некоторые осели в Приморье. За сданное оружие и коней китайцы выдали каждому офицеру 55 долларов, а солдату – 45 долларов, удержав из этой суммы 1 доллар 50 центов за паспорт. Еще около сотни унгерновцев пробрались в Маньчжурию в одиночку или мелкими группами.

В октябре в Хайлар прибыл полковник Сипайлов с сотрудниками тыловых учреждений Азиатской дивизии. Китайцы его арестовали и дали десять лет тюрьмы за убийство в Урге датского коммерсанта Олуфсена. Сипайлов был одним из немногих унгерновцев, которых китайские власти подвергли репрессиям. Это было сделано по требованию датского посольства.

Можно примерно подсчитать потери Азиатской дивизии в Монголии и во время северного похода. К моменту последнего, удачного штурма Урги русские и бурятские части дивизии (в том числе и тибетцы) насчитывали около 1060 человек, включая нестроевых. С учетом русских офицеров и инструкторов, служивших в монгольских частях, это число можно увеличить до 1100 человек. В ходе дальнейших боевых действий дивизия пополнилась примерно 1000 русских и бурят, мобилизованных в Монголии, и примерно 200 пленными красноармейцами. К моменту сдачи оружия в Монголии в двух бригадах дивизии насчитывалось примерно 1235 русских. Если добавить к этому 37 человек, пришедших с Сипайловым, и примерно 100 человек, пробравшихся в Маньчжурию мелкими группами с полковником Циркулинским и другими офицерами или в одиночку, то общее число спасшихся русских составит около1370 человек. Из убыли в 930 человек надо вычесть около 420 дезертировавших или отпущенных бурят и до 70 человек тибетцев, дезертировавших после взятия Урги красными. Тогда боевые потери, главным образом убитыми, составят около 440 человек убитыми. Сюда, возможно, входят несколько десятков русских, которые предпочли остаться на родине после восстания против Унгерна. К этому надо добавить примерно 100 убитых во время первых двух неудачных атак на Ургу. Таким образом, 540 человек – это максимально возможные безвозвратные потери собственно русских и бурятских частей Азиатской дивизии. Сюда, кстати сказать, входят несколько десятков человек, казненных по приказу Унгерна. Потери монголов точно не установлены, но они могли тоже достигать несколько десятков, а может быть, и сотен человек убитыми. Потери китайцев, японцев и тибетцев были очень незначительны, соответствующие части редели в основном за счет дезертирства. Китайцы же и большевики потеряли в борьбе с Азиатской дивизией в Монголии и во время последующего похода в Забайкалье по несколько тысяч убитыми. Разумеется, все эти подсчеты приблизительны, поскольку точной статистики в унгерновском штабе, равно как в китайских и советских штабах, не велось.

Об обстоятельствах пленения Унгерна существует несколько версий. Командир Красного добровольческого партизанского отряда Петр Ефимович Щетинкин в донесении в штаб 5-й армии так описывал обстоятельства пленения Унгерна: «По сведениям, полученным от захваченного разведкой пленного, банда Унгерна всеми силами, кроме банды Резухина в количестве 1000 сабель, имеет дневку в 10–15 верстах юго-западнее перекрестка хошуной границы с трактом-перевозом у горы Багд-ула на Куре Чулгын-Сумэ. Как видно из приказания Унгерна Резухину, захваченного у пленного ординарца, Унгерн об участи Резухина не знал, а также связи с его бандой не имел. В приказании говорилось следующее: «1 эк. Резухину. С получением всего немедленно со всеми войсками присоединяйтесь ко мне, я имею дневку и полагаю, что завтра буду стоять в пади, что в 1-й версте юго-западнее кумирни Бурулджин (на карте нет), скота больше не берите, я поимел связь с Батор-ваном. Генерал-лейтенант барон Унгерн». Ввиду неясности обстановки, не зная точного месторасположения банды Резухина, я вынужден был остановиться в 10–15 верстах от расположения банды Унгерна и ограничиться высылкой усиленной разведки во всех направлениях. С рассветом 19 августа противник повел усиленную разведку в направлении моего движения, при столкновении разведки противника с моим сторожевым охранением был взят в плен офицер-завхоз одного из полков Унгерна (который ехал навстречу отряду), вероятно, будучи посланным из группы Унгерна к Резухину, оставленной Унгерном на реке Эгийн-гол, не знал, что последняя после расправы с Резухиным проследовала другой падью.

Из подробного опроса пленного выяснилось, что в ночь на 19 августа в лагере Унгерна было совершено нападение на последнего с целью его уничтожения, но вследствие темноты ночи по ошибке обстреляли палатку его личного адъютанта, какового и убили и с ним 3-х солдат. В этом деле пленный участия не принимал, так как во время обстрела он двигался в группу Резухина. О недовольстве среди банды Унгерна он знал и даже состоял участником в организации по уничтожению Унгерна и Резухина. Подробности покушения на Унгерна, а также и результатов его он также не знал, как не знал и об убийстве Резухина. Повод недовольства среди бандитов к своим вождям вырос на почве не осуществившихся обещаний Унгерна, как он говорил. Что, по выходе на Совтерриторию, население и войска красных будут переходить на его сторону и что они пойдут занимать Иркутск и соединяться с японцами, наступавшими якобы на Верхнеудинск.

Выяснив опросом точное расположение Унгерна, я всем отрядом двинулся к месту его дневки, имея целью, воспользовавшись в его банде разложением, захватить его. Двигаясь по дороге к месту его расположения, были захвачены 12 бандитов-монгол, от которых новых сведений получить не удалось. Двинулись дальше, захватили еще одного пленного – унтер-офицера бурята, который показал, что Унгерн связан и отправлен с его Монголодивизионом в штаб Резухинской банды, тем временем разведгруппа отряда в числе 17 человек, двигающаяся вперед, заметила беспорядочную группу конных, человек до 80, которые, стоя на месте, были чем-то заняты. Разведчики лихим налетом атаковали группу и, захватив, таковых обезоружили. В числе захваченных пленных в этой группе оказался сам барон Унгерн, при подходе наших разведчиков последний, будучи связанным и узнав красных, подавал команду рассыпаться в цепь и отражать атаку, крича во весь голос: «Красные идут, в цепь!» Растерявшиеся монголы от неожиданности парализовались, что и способствовало захвату всех без потерь. К этому моменту подоспел и я с отрядом. Кратко опросив Унгерна, я тотчас же снарядил конвой в числе 20 человек и отправил с ними пленных и Унгерна в Штабриг 104, сам же продолжал движение за группой Унгерна на расстоянии 10 верст, где еще были захвачены 14 человек, при них были 2 двуколки, несколько десятков винтовок, пулеметные ленты и около 2000 патрон.

Пройдя затем немного далее, остановился на кормежку лошадей, здесь принял решение пойти вслед за Резухинской группой, которая, как выяснилось разведкой, не пошла вслед за Унгерном, а взяла направление по другой пади на перевоз Ямани и кумирни Монты. Допуская возможность движения банды по следам Унгерна, в случае удара на нее имевшего подойти к тому времени к кумирне Монты 312 полка и Красномонгольского отряда тов. Давыдова и учитывая опасность своего движения за группой Унгерна, возможность быть окруженным обеими группами и учитывая малочисленность своего отряда, я решил изменить направление, чтобы (прекратить. – Б. С.) преследовать банду Унгерна, сосредоточив внимание за бандой Резухина. Пройдя в новом направлении до 30 верст, в ночь на 20 августа обнаружил разведкой засаду противника на высотах у реки Селенги. Обстрелянная залповым огнем разведка без выстрела отошла на 5 верст назад, оставив противника в полном неведении о значении своего появления. В 8 часов 20 августа я всем отрядом повел наступление на занятые противником высоты. По занятии части высот выяснил, что обоз противника, гурт скота, табун лошадей с тремя орудиями переправился за Селенгу на правый ее берег. Высланный мной в расположение противника сводный эскадрон 104 бригады был допущен до 50 шагов противником, который, очевидно, принял их за своих, как конвоирующих Унгерна…

В Модонкуле получил приказ немедленно расформировать отряд, влить таковой в кавполк 35, самому же немедленно в V Штакор экспедиционный. Вернувшись 24 августа к отряду, сдал таковой согласно приказу Комкавполка 35, сам же 26 августа отправился в с. Торей к месту нахождения базы и Штабрига 104 и далее, согласно предписания Штабрига 104, в Троицкосавск в распоряжение Комкора экспедиционного».

Любопытно, что тот же Щетинкин, бывший в 1919 году руководителем партизанского движения в Енисейской губернии, совсем как Унгерн в своем приказе № 15, собирал крестьян для борьбы с Колчаком прокламациями приблизительно следующего содержания: «В Москве Великий князь Михаил Александрович торжественно венчался на царствование. Да здравствует Государь Император Михаил Александрович! Председателем Правительства Государь Император назначил Владимира Ильича Ленина. Вся Россия признала Государя Императора Михаила Александровича и Председателя Правительства Владимира Ленина, только один Колчак не хочет его признавать. Все на борьбу с Колчаком!» Теперь бывший штабс-капитан, кавалер полного банта солдатских «Георгиев», и генерал-лейтенант, барон, кавалер ордена Св. Георгия, наконец встретились лицом к лицу.