Атаманщина

22 февраля 1921 года Богдо-гэгэн был коронован. Он пожаловал Унгерна и его соратников высокими титулами: «Я, Джебцзун-Дамба-Лама, Внешней Монголии, был возведен на трон и моим попечением был установлен самостоятельный строй правления, а затем по тройному соглашению Китая, Монголии и России, Монголия получила автономные права, таким образом, велением Неба Монголия управлялась самостоятельно. Неожиданно, вследствие насилий, неподобающих действий со стороны революционных китайских чиновников, офицеров и солдат, Монголия утратила временно права и подверглась разным стеснениям, но, благодаря молитвам ламы, обладающего Тремя Сокровищами, а равно благочестию народа, объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевленные желанием оказать помощь желтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага, взяли под свою охрану Ургу, восстановили порядок и прежнюю государственную власть, почему сии генералы-военачальники, действительно, заслуживают великого почтения и высокой награды.

По высоким заслугам награждаются:

Русский Генерал Барон – титулом потомственного князя Дархан-Хошой Цинн-вана в степени Хана, ему предоставляется право иметь паланкин зеленого цвета, красно-желтую курму, желтые поводья и трехочковое павлинье перо с присвоением звания Дающий Развитие Государству Великий Батор-Генерал Джанджин».

Генерал Резухин был пожалован титулом «потомственного великого князя Цинн-вана и звания Весьма Заслуженный Генерал-Джанджин, а есаул Жигмит Жамболон – таким же княжеским титулом и званием Искренне Старательного Джанджина.

В Урге Унгерн трижды встречался с Богдо-гэгэном-хутухтой (Живым Буддой), но как Живого Бога его точно не воспринимал, а как человека ценил не очень высоко. На допросе в Верхнеудинске барон утверждал, что «хутухта любит выпить, у него еще имеется старое шампанское». За подобное увлечение своих офицеров Унгерн нещадно охаживал ташуром.

Тем временем китайский губернатор Монголии Чэнь И, бежавший из Урги, обратился за помощью к советским представителям для совместной борьбы с Унгерном. Тогда же правительство Монголии обратилось к правительству РСФСР с предложением «установить добрососедские отношения между великим русским и монгольскими народами, тесно соприкасающимися границей на тысячи верст и связанными взаимными торговыми интересами». При этом особо подчеркивалось, что «враждебные Российскому Правительству русские войска не могут мешать дружественным отношениям России и Монголии, тем более что эти войска уходят на запад». Однако Москва ответила, что изгнание с территории Монголии «русских контрреволюционеров» является непременным условием начала каких-либо переговоров с Ургой, причем «если монголы сами не удалят белогвардейцев, мы предпримем военные меры к полному уничтожению этих банд».

Разумеется, самостоятельно справиться с дивизией Унгерна хутухта не мог, но и пускать Красную Армию на монгольскую территорию не хотел. Его больше всего устроил вариант, если бы Унгерн со своим войском ушел воевать в Китай.

После занятия Урги на территории Монголии оставались еще более 10 тыс. китайских солдат. С точки зрения законов военного искусства, Унгерну следовало как можно скорее начать преследовать отступавшую на север деморализованную группировку китайских войск. Вместо этого Унгерн задержался в Урге вплоть до конца февраля. Сначала он отдал город на разграбление Азиатской дивизии, затем жестокими мерами прекратил грабежи, в которых активно участвовало и местное монгольское население. Барон также занялся обустройством города и местной монгольской власти. В частности, по распоряжению Унгерна в Урге была проведена уборка мусора, который в городе не убирался едва ли не со времен Чингисхана. Затем Унгерн присутствовал на коронации Богдо-гэгэна и только потом отправился в поход с главными силами дивизии. Но не на север, а на юг, против трехтысячного китайского гарнизона в Чойрине. Там находились большие интендантские склады, которые и прельстили барона. Правда, Торновский утверждает, что Унгерн будто бы получил сведения, что к Чойрыну через пустыню Гоби идут крупные китайские подкрепления, но эти сведения были явной фантастикой: зимний переход через Гоби для такой плохо организованной армии, как китайская, был равносилен самоубийству. Опасения же, что китайцы уйдут в Китай и увезут с собой все вооружение, были неосновательны. Во-первых, гарнизон Чойрина никуда отступать не собирался и при приближении отряда Унгерна принял оборонительное положение. Во-вторых, даже если бы китайцы решились бежать, они бы все равно не смогли захватить с собой или уничтожить громадные чойринские запасы. Кстати, по мнению Торновского, успех Унгерна под Чойрином в немалой степени произошел из-за одного обстоятельства: «Такой блестящий бой, как под Чойрыном удался благодаря местности и сверхлихости артиллеристов, сумевших втащить пушку на отвесную сопку, а иначе атакой в лоб крутых гор с уступами он уложил бы отряд».

Тем временем китайские войска, отступившие к кяхтинскому Маймачену, рассчитывали, что правительство Дальневосточной Республики пропустит их через свою территорию в Маньчжурию. Однако через границу пропустили только Чэнь И и других генералов с немногочисленной свитой. Оставшиеся около 6 тыс. китайских солдат и офицеров (многие погибли по дороге, не выдержав тягот монгольской зимы), лишенные командования, испытывали острый недостаток продовольствия и находились в состоянии разложения. Тем не менее они попытались прорваться на Калган, чтобы спастись, а для этого надо было пройти вблизи Урги. Под удар попал небольшой отряд Резухина, оставленный к северу от Урги. В этом бою был ранен полковник Торновский. Успех боя с главными силами китайцев 20–21 марта на Улясутайском тракте был обеспечен прежде всего стойкостью Резухина и его отряда, насчитывавшего лишь три с небольшим сотни бойцов.

5—6 тыс. китайцев были окружены примерно 1 тыс. казаков и монгольских всадников. 4 тыс. китайцев сдались в плен, а более тысячи человек прорвались на том участке, где стояли монголы, и попытались уйти в Китай. 10 апреля Унгерн писал Найден-гуну, что монгольские сотни китайцев просто «прозевали». Но барон не растерялся и направил в погоню забайкальских казаков и тибетскую сотню. Практически все беглецы – более тысячи человек – были уничтожены, причем унгерновцы, экономя патроны, основную массу врагов порубали шашками. Советская разведка оценивала потери Унгерна в том бою примерно в 100 монголов и в 30 русских и бурят (не очень понятно, в какую группу включены тибетцы), но эти данные выглядят преувеличенными. Ведь большинство китайцев сдались без боя, а дезорганизованные пешие беглецы, у которых почти не было патронов и которые жестоко страдали от холода, вряд ли могли оказать унгерновцам столь серьезное сопротивление. Всего Унгерн захватил у китайцев почти 20 тыс. винтовок и мог щедро поделиться трофеями с формирующейся монгольской армией. В плен были взяты более четырех тысяч китайцев, из которых 600 человек барон взял к себе на службу, а остальных отпустил в Китай, снабдив продовольствием. Погибли 1,5–2 тыс. китайцев, в основном те, которые нарушили соглашение с Унгерном о капитуляции и пытались уйти с оружием в Китай. Их настигли чахары и всех порубили.

Позднее место этой бойни в районе реки Толы посетил Ф. Оссендовский, который вспоминал: «Мы очутились на поле битвы, где разыгралось третье крупное сражение за независимость Монголии. Здесь войска барона Унгерна сошлись в поединке с шестью тысячами китайцев, пришедших из Кяхты на помощь своим соотечественникам в Урге. Последние потерпели сокрушительное поражение, четыре тысячи из них попали в плен. Однако ночью пленники попытались бежать. Барон Унгерн послал вдогонку части прибайкальских казаков и тибетцев (а также чахар. – Б. С.); то, что мы увидели на этом поле брани, было делом их рук. Около пятнадцати сотен трупов остались непогребенными и еще столько же, согласно свидетельству сопровождавших меня и тоже участвовавших в битве казаков, успели предать земле. Тела убитых были исполосованы саблями, на земле повсюду валялось военное снаряжение. Пастухи-монголы отошли подальше от этого зловещего ристалища, а на их место пришли волки, которых мы видели на всем пути – то притаившихся за скалой, то укрывшихся в канаве. В борьбу за добычу с ними вступали стаи одичавших собак».

Стоит заметить, что перед тем, как двинуться к Урге, китайские войска истребили почти все русской население кяхтинского Маймачена, насчитывавшее около 300 человек. На западе Монголии, в Улясутае, за этот же период были убиты китайцами около 100 русских колонистов.

Семенов полагал, что для руководства самостоятельным походом в Монголию Унгерн не вполне подходит. В мемуарах атаман писал: «В самом начале движения барон Унгерн имел успех и быстро занял столицу Северной Монголии – Ургу. Однако с занятием Урги и установлением непосредственной связи с правительством Хутухты начались недоразумения между монголами и бароном, вызванные диктаторскими тенденциями последнего. Такое явление вполне могло иметь место, так как прибывший в мае 1921 года из Урги князь Цэвэн жаловался мне, что барон Унгерн совершенно не желает придерживаться вековых традиций монгольского правящего класса, игнорируя их со свойственной ему прямолинейностью. С этим надо было серьезно считаться, но особой угрозы факт этот пока не представлял, так как Азиатский корпус фактически был предназначен к роли авангарда моего движения, ибо вслед за ним должен был выступить я с остальными кадровыми частями Дальневосточной армии.

Красная Москва забила тревогу. Подготовляя движение в Азию для революционизации ее путем овладения Монголией и Синьцзяном, красные должны были приложить все старания к полной ликвидации частей барона Унгерна, и потому ими были приняты в этом направлении все меры подкупа и провокации, помимо отправки навстречу барону крупных частей Красной Армии. Движение барона Унгерна не встретило сочувствия также со стороны политических представителей иностранных держав в Китае, Монголии и Синьцзяне, которые не понимали агрессивных планов Коминтерна в отношении материка Азии и рассматривали поход барона Унгерна с точки зрения чистой авантюры…

Конечно, если бы я предполагал, что мне с кадровыми частями 1-го корпуса не удастся последовать в Монголию немедленно вслед за Азиатским корпусом, я учел бы особенности барона Унгерна, прямолинейность и непосредственность которого затрудняли установление надлежащих взаимоотношений с монгольскими вождями. Может быть, пришлось бы выбрать другое лицо для возглавления экспедиции, но, считая корпус Унгерна лишь авангардом своих сил, я не придавал особого значения этим качествам, рассчитывая, что руководство экспедицией и сношения с монголами будут находиться в моих руках и что я сумею надлежащим образом оказывать влияние на Романа Федоровича. Теперь же, с изменением плана, приходилось ограничиться лишь письменными указаниями ему, и я весьма опасался, что всего этого могло оказаться недостаточным. Поэтому я командировал несколько своих офицеров к барону и сам предполагал вернуться к проведению в жизнь своего плана так скоро, как только обстоятельства это позволят. Я был уверен в том, что нам не придется долго задержаться в Приморье, ибо политика Японии в то время была уже ясна и можно было с уверенностью предполагать, что она выведет свои войска из пределов российской восточной окраины прежде, чем нам удастся закрепить свое положение в Приморском крае».

Что ж, Григорий Михайлович, пусть задним числом, но признал, что для сложной дипломатической игры в Монголии, для налаживания отношений с Богдо-гэгэном и монгольскими князьями и ламами Роман Федорович, который запросто мог огреть князя ташуром, не слишком-то годился. Только вот заменить его на посту начальника Азиатской дивизии фактически было некем. Дивизия в тот момент была предана барону, и его смена на посту начальника дивизии наверняка привела бы к разложению дивизии и массовому дезертирству. Подчинить же барона кому-нибудь, назначив отдельного начальника всей монгольской экспедиции, тоже было нереально: Унгерн подчиняться не привык.

После взятия Урги Унгерн говорил монгольским князьям: «Моя цель – восстановление трех монархий: русской, монгольской и маньчжурской. Пока что я изгнал китайцев, незаконно захвативших Ургу. Теперь надо восстановить автономное правительство Монголии. Необходимо выбрать счастливый день для восшествия на трон, пригласить Богдо-хана с его супругой в Ургу и вновь организовать пять министерств».

Вместе с тем барон понимал, что отнюдь не является желанным гостем в Монголии, руководство которой вынуждено было оглядываться на большевиков. Поэтому Унгерн пытался завязать связи с Чжан Цзо Лином и его генералами. Это было необходимо, чтобы попытаться реализовать вторую часть плана – с помощью войск китайских генералов-монархистов попытаться реставрировать династию Цин.

Еще 16 февраля 1921 года Унгерн писал подчиненному Чжан Цзо Лина, генералу Чжан Кунь Ю, военному губернатору провинции Хейлуцзян: «Когда я от Вас уехал, то сначала воевал против большевиков, где впервые встретился с двумя сотнями войск генерала Чу Лицзяна, соединившимися с большевиками и действовавшими против меня. По перехваченной у них переписке видно было, что в случае прохода моего на Кяхту через Яблоновый хребет, все войска генерала Чу Лицзяна должны действовать против меня, о чем в свое время были посланы донесения атаману Семенову.

Из этого Ваше Превосходительство ясно усмотрите, что я вынужден был, дабы избежать двух противников, двинуться на Ургу. Конечно, я сделал это без ведома и разрешения атамана Семенова. После нескольких неудач я взял Ургу, причем взял 12 орудий, 14 пулеметов и забрал богатые склады боевых припасов. Войска генерала Го Сунлина отступили на Кяхту и соединились с большевиками.

Зная меня, Вы, конечно, отлично понимаете, что против китайцев я никогда стал бы воевать, что же касается монгол, почувствовавших свободу, то мною приняты все должные меры для уничтожения их попыток отделиться от Китая.

Произведенные большевиками в Ачитуванском хошуне и городке Ургон грабежи и убийства 200 мирных китайцев, якобы моими солдатами – совершенная неправда. Этот отряд, состоявший из бурят-большевиков, был разбит. Начальники Галипов и Батуев попали в плен и расстреляны, а остатки ушли, часть на север за Байкал, а часть на юг в Узумчин.

Как Вам известно, мое желание разъединить войско Го Сунлина с большевиками мне не удалось, удастся ли теперь в соединении с мобилизованными монголами их разбить, знает одно Небо. Но знаю и никогда не забуду, что в трудные минуты 1918, 1919 и 1920 годов Ваше Превосходительство меня не оставили, смею думать, что и в настоящем 1921 году Вы меня не бросите.

Вспоминая Ваши всегда любезные приглашения и наши беседы о европейцах, я хочу только напомнить Вашему Превосходительству мое всегдашнее убеждение, что ожидать света и спасения можно только с Востока, а не от европейцев, испорченных в самом корне даже до молодого поколения, до молодых девиц включительно…

Не могу не думать с глубоким сожалением о том, что многие китайцы могут винить меня в пролитии китайской крови, но я полагаю, что честный воин обязан уничтожать революционеров, к какой бы нации они ни принадлежали, ибо они не что иное, как нечистые духи в человеческом облике, заставляющие первым делом уничтожать царей, а потом идти брата на брата, сына на отца, внося в жизнь человеческую одно зло.

Сейчас все мои стремления направлены на север, куда я пойду, чтобы скорее выбраться в пределы России. В Халхе мною приняты строгие меры для прекращения грабежей китайских купцов, а главные купцы-жиды уничтожены, от чего может только выиграть торговля Китая».

Кстати сказать, генерал Го Сун Лин, чьи солдаты прославились особо жестокими грабежами и насилиями над русским населением Урги и Кяхтинского Маймачена, благополучно выбрался из Монголии и служил позднее у маршала Чжан Цзо Лина, но поднял восстание против него и был казнен после его подавления.

2 марта 1921 года Унгерн опять писал Чжан Кунь Ю: «Войска Гау Су-линя и Чу Лиджяна ушли сначала на север, к красным, но, по-видимому, с ними не сошлись. Произошли какие-то недоразумения из-за грабежей, и теперь они повернули к западу. По-видимому, они пойдут на Улясутай, а затем на юг, в Синьцзян. В Урге образовалось Монгольское правительство, которое несомненно признает суверенитет Китая.

Из газет мне известно, что в Калгане беспорядки, но, к сожалению, не имею пока никаких подробных сведений оттуда. Во Внутренней Монголии, Синьцзяне и Алтайском округе, по-видимому, также начались беспорядки.

Надо использовать эти беспорядки, не теряя времени, направив их военное выступление не к бесцельной борьбе с китайскими войсками, а к восстановлению маньчжурского хана. В нем они видят великого и беспристрастного судью, защитника и покровителя всех народов Срединного Царства.

Необходимо действовать под общим руководством главы всего дела. Пока его нет, ничего не выйдет. Необходим вождь. Вождями могут быть только популярные лица, каковым в настоящее время является высокий Чжан Цзо Лин. Дать толчок к признанию народами этого вождя не представляет особой трудности. Я, к сожалению, в настоящее время без хозяина. Семенов меня бросил, но у меня есть деньги и оружие. Вашему Превосходительству известна моя ненависть к революционерам, где бы они ни были, и потому понятна моя готовность помогать работе по восстановлению монархии под общим руководством вождя, генерала Чжан Цзо Лина.

Сейчас думать о восстановлении царей в Европе немыслимо из-за испорченности европейской науки и, вследствие этого, народов, обезумевших под идеями социализма. Пока возможно только начать восстановление Срединного Царства и народов, соприкасающихся с ним до Каспийского моря, и тогда только начать восстановление Российской монархии, если народ к тому времени образумится, а если нет, надо и его покорить.

Лично мне ничего не надо. Я рад умереть за восстановление монархии хотя бы и не своего государства, а другого. Я позволяю себе писать все это Вашему Превосходительству так откровенно и прямо, так как глубоко верю Вам и знаю, что Вы всем сердцем сочувствуете мне, искренне преданы нашему общему делу, а с Вашим большим просвещенным умом виднее возможность скорого осуществления великих монархических начал, ведущих народы к спасению и благу.

Еще раз имею смелость повторить, что я предлагаю свое подчинение высокому и почитаемому Чжан Цзо Лину.

Взяв в Урге склад и оружие, прошу Ваше Превосходительство принять все мои запасы и интендантство в Хайларе себе и расходовать их по Вашему усмотрению.

Жду обнадеживающих известий от Вас, свидетельствую Вашему Превосходительству мою преданность и искренне желаю успеха.

Начальник Азиатской Конной Дивизии Генерал-Майор Унгерн.

P. S. Прошу Вас не верить полковнику Лауренсу. Он хотя и ранен, но бежал. Верьте сотникам Малецкому, Еремееву и Никитину из Маньчжурии».

Легко убедиться, что Унгерн представлял своему родственнику два варианта своих действий: либо поход на север, против Советской России, которому китайцы, во всяком случае, не должны мешать, либо, если на то будет воля Чжан Цзо Лина, совместные с ним и его подчиненными действия в Китае, направленные на восстановление династии Цин. Если второй вариант не удастся, первый должен был успокоить Чжан Кунь Ю и Чжан Цзо Лина. Я, Унгерн, дескать, задерживаться в Монголии надолго все равно не намерен. Поэтому, если идея реставрации китайских генералов сейчас не привлекает, то и посылать войска против него, Унгерна, не стоит.

Тут пришло письмо Унгерну от его представителя в Маньчжурии есаула Андрея Погодаева. Он, в частности, сообщал: «…Китайцы страшно обеспокоены вашими успехами. Пекин дал распоряжение немедленно двинуть войска на Ургу и два генерала, как Цзао Куня, так и Чжун Сунна. Несмотря на то, что Пекин уже уговаривался с красными о взаимных действиях против Вас, Чжан Цзолинь заявил, что в дела Монголии просит никого не вмешиваться и отверг всякие предложения красных и Пекина…

В Маньчжурии большевики продают не только двуколки, ружья, патроны, пулеметы, но даже можно купить трехдюймовые пушки, продают это все те из большевиков, которые уже покончили или кончают с красными, и выбираются от них. Если у Вас есть нужда в чем-либо из оружия или патрон, присылайте деньги, я буду Вам постепенно отправлять. Также сообщите, нужны ли люди, какой состав – офицерский или казачий, или оба вместе.

Относительно дел атамана твердо сказать не могу. Я около месяца ничего не получал… В Забайкалье, несмотря на создавшееся Учредительное собрание, царит террор, а после объявления мобилизации вся молодежь бежит в Монголию, старики же записываются в добровольцы в коммунистические полки, чтобы иметь винтовку в руках и вовремя постоять за себя, так как их совершенно раздели и обобрали товарищи коммунисты. Кстати, сегодня пришло известие, что от Тюмени, Акмолинска, Томска и по всему Уралу идут крестьянские восстания и Чита в большой тревоге. Злобой дня у нас – это борьба двух партий: Чжан Цзоиня и противников, первый не соглашается на открытие границы (между Китаем и Монголией. – Б. С.), второй настаивает; чем кончится, пока неизвестно… У меня здесь нет ни копья, и поддержать никого не могу, так как в данный момент еле перебиваюсь сам».

Таким образом, Унгерн понял, что максимум, на что можно надеяться, – это на то, что войска Чжан Цзо Лина не будут сражаться против Азиатской дивизии. Ни о каком совместном походе против республиканского правительства в Пекине и речи быть не могло. А идти в одиночку, без поддержки китайских генералов, восстанавливать маньчжурского императора на троне в Пекине было бы форменным безумием. Горстка бойцов Азиатской дивизии и монголов потонула бы в море враждебного китайского населения и войск. Это даже Унгерн понимал. Зато из письма Погодаева барон, по всей вероятности, вынес преувеличенное представление как о возможности снабжения оружием и боеприпасами из Маньчжурии, так и о степени размаха крестьянских восстаний в Восточной части России. На самом деле проблема была не столько в средствах на закупку вооружений и в его реальном предложении на маньчжурском рынке, сколько в реальной возможности агентов Унгерна создать разветвленную закупочную сеть и организовать доставку оружия и боеприпасов в Монголию. В итоге Погодаев сумел отправить Унгерну только три пулемета и немного патронов. Азиатской дивизии особенно нужны были патроны и снаряды. Положение усугублялось тем, что на вооружении дивизии состояли винтовки разных систем, требовавшие различных патронов. Атаману Амурского казачьего войска генерал-майору И. Шемелину, находящемуся в Хайларе, Унгерн писал: «Покупай трехлинейные патроны (японских не надо), капсулы, пустые гильзы и пороху, а также вещества для производства пороха здесь». Он также нуждался в опытных офицерах, особенно инженерах и артиллеристах. Сотнику Еремееву он писал, чтобы тот незамедлительно направил в Ургу инженера-электротехника, который знает способ изготовления пуль из стекла, и просил пороха и патронов.

А 10 апреля 1921 года Унгерн сообщал Найден-вану: «Ваше Сиятельство, на днях высылаю Вам ружья: 150 русских, 50 китайских, 200 японских и 100 бердан, русских патрон ни одного, по 150 на винтовку китайскую, по 200 на японскую, по 200 на бердану, русские патроны завоюйте сами; кроме того, посылаю два пулемета по 1200 патрон и один пулемет Шоша. Надеюсь, что далее сами сумеете приобрести войною гораздо более». 27 апреля Унгерн направил Найден-вану орудие образца 1877 года вместе со снарядами и с прислугой из монголов-халхасцев, а также пулемет Шоша с 600 патронами и автомобиль вместе с запчастями к уже имевшемуся у Найден-вана автомобилю.

Что же касается антисоветских восстаний, то об их масштабе и степени влияния на политическую ситуацию барон имел явно преувеличенное представление. К тому времени, когда он отправился в поход на север, крупнейшее из крестьянских восстаний, Тамбовское, больше всего беспокоившее большевистское руководство, уже было в основном подавлено. Стихийный и разрозненный характер восстаний также был на руку Советской власти. К тому же ко времени вторжения Азиатской дивизии в РСФСР там уже была отменена продразверстка и началась новая экономическая политика, значительно приглушившая крестьянское недовольство. В результате массовой поддержки Унгерн не получил, а для того, чтобы пробиться в те казачьи районы, где можно было рассчитывать на симпатии значительной части населения к нему и к Семенову, у барона не было ни сил, ни средств. Да и в тех поселках и станицах, которые унгерновцам удавалось на время занять, казаки неохотно вступали в Азиатскую дивизию. Добровольцев почти не было. Казаки понимали: барон уйдет, вернутся красные и наверняка репрессируют семьи тех, кто ушел к Унгерну. Да и не годился барон на роль вождя большого казацко-крестьянского восстания.

Унгерн посылал письма князьям Внутренней Монголии и Синьцзяна и духовному лидеру Внутренней Монголии Югоцзур-хутухте, пытаясь прощупать их позиции по поводу возможности возрождения Срединного Царства. Последнему он, в частности, сообщал: «В данное время, взяв в Урге значительное количество орудий, винтовок и боевых припасов, и с мобилизованными халхасцами я имею твердую надежду с Божьей помощью окончательно разбить отступившие на север революционные китайские войска, соединившиеся с русскими красными. В то время, пока мы заняты уничтожением этих войск, я думаю, что Ваше необходимое содействие должно выразиться во что бы то ни стало, не теряя времени: во-первых войти в сношение с главою монархистов Шэн Юнеем в Тянцзине или с его заместителем, во-вторых, войти в сношение с Ару-Харчийн-Ваном и Найман-ваном как с самыми надежными и влиятельными князьями для поднятия восстания во Внутренней Монголии в пользу маньчжурского хана, и, в-третьих, теперь же установить связь с главарями магометан как с наиболее преданными монархистами, тем более, что князь Шэн Юнь пока действовал нерешительно и вяло.

Ввиду изгнания китайских революционеров из Тибета, Урги, восстановления Богдо в ханских правах и принимая во внимание, что большинство цзянцзюней Северного Китая и Маньчжурии – монархисты, я считаю, что магометане никогда не отстанут и успех в деле установления законного наследника Серединного государства при общем дружном усилии обеспечен». Он призывал Югоцзур-хутухту поднять восстание монголов Внутренней Монголии против Китая, предупреждая при этом: «…Теперь китайские войска уже не те, которые были лет 10 тому назад и умеют сражаться, а многие начальники умеют и хорошо управлять войсками в бою». Эта характеристика китайской армии представляется преувеличенной, призванной оттенить полководческий гений самого Унгерна, разгромившего китайцев под Ургой. Барон также сетовал: «Добывать средства трудно. Думать, что кто-нибудь их предоставит – красивый сон. Никакое государство в действительности не даст. Добывать надо самим. Надо агитировать среди народов и теперь же указывать на то, что только при хане, при старых законах жилось хорошо, что богатеть мирно можно только в благоустроенном государстве, что право на существование имеет только тот, кто проливает кровь свою за родину, за государство или отдает борьбе свое достояние, своих коней, свои стада. Богатые должны помнить, что их дальнейшее благосостояние зависит от помощи, которую они окажут теперь в борьбе с революционерами. Как на один из побочных источников, я могу лишь указать на прикочевавших к Вам бурят Душиангинского аймака, то есть русских революционеров. От них надо брать скот, деньги и все имущество, а их уничтожить. Это самим Провидением посланный дар.

Оружие с Божьей помощью надеюсь достать около Кяхты: там есть патронный завод, а все поселки вокруг вооружены и сдадут охотно оружие, так как не хотят сражаться. Не откажите сообщить мне относительно вооружения; по моим сведениям, имеются во Внутренней Монголии не более 10–15 тысяч винтовок…

Из высказанных мною соображений достаточно ясно видно, что с востока нам нечего опасаться, ибо там китайские генералы-монархисты, которые, если и вынуждены будут действовать против нас, то, во всяком случае, будут действовать медленно и нерешительно. На Западе – Ли Чжанкуй, тоже известный монархист, с которым я уже пытаюсь войти в переговоры. На севере мои войска. Таким образом, для революционных войск получается треугольник, а это большая угроза для них и представляет общую опасность для их положения.

Еще раз настаиваю и усердно прошу Вас возможно быстрее войти в связь с монархистами. Тогда, даже при исполнении хотя бы половины высказанных мною Вам соображений, и принимая во внимание денежное состояние Китая, должно твердо рассчитывать на успех. Дело большое. Временные неудачи всегда возможны, поэтому, когда Вы соберете у себя достаточное количество войск, я мог бы в случае неудачи, отступить с остатками халхасцев (монголов Внешней Монголии. – Б. С.) к Вам, где оправился бы и, соединившись с Вами, стал продолжать начатое святое дело под Вашим руководством».

Однако Югоцзур-хутухта соединяться с Унгерном не торопился, очевидно, не веря в успех. Он ответил барону благожелательно-дипломатично, но никаких обязательств на себя не взял: «Посланное Вами, милостивейшим и ученым генералом, письмо получил.

Ныне Вами занята Урга, религия восстановлена и расширена, и водворено спокойствие монгольского народа. Узнав о такой великой заслуге и славе, я весьма обрадовался… Ваша слава возвысилась, подобно священной горе Сумбур-ула, и сделанное Вами доброе дело будет светить, подобно солнечному лучу, по всему миру.

По слухам, в данное время во Внутренней Монголии находятся китайские солдаты, почему в этот раз не представляется возможным снестись по известному делу. Если же получится известие об отсутствии там солдат, то я постараюсь, согласно указаний, снестись. Если же прибудет представитель для обсуждения больших государственных дел, то я не замедлю отправить его к Вам. Я, хутухта, молюсь только о ниспослании благополучия Богдо-хану, преследуя цель помочь религии и народу, постоянно молюсь Трем Сокровищам и стараюсь исполнять установленные требы. Однако считаю нужным засвидетельствовать, что я обладаю слабыми способностями и образованием».

Письмо такого же содержания, как и Югоцзур-хутухте, Унгерн направил одному из князей Внутренней Монголии Ару-Харчийн-вану: «Имея в виду изгнание китайских революционеров из Тибета и Урги, восстановление в своих законных ханских правах Богодо и принимая во внимание, что большинство цзяньцзюней Северного Китая и Маньчжурии – монархисты, а также что западные магометане не отстанут в деле восстановления законного наследника в Серединном государстве, нельзя упустить время и следует действовать быстро и решительно.

Нельзя также упустить из вида тяжелое денежное положение Китая, которое не даст ему возможности снарядить и послать большое количество войск. Необходимо, тем не менее, всегда помнить, что совершенное отделение от Китая монгол есть пустая мечта, которая в таком важном деле, как восстановление законного императора, недопустима. Народы Азии издавна составляли Серединное государство, и по обычаю и по всему народы ее ближе всех подходят друг другу. Если бы и являлись опасения, что восстановленные императоры будут держать сторону Китая, как это иногда было в старые времена, то этому всегда есть противовес – союз Тибета, Синьцзяна, Халхи, Внутренней Монголии, Барги, Маньчжурии и Шаньдуна.

То громадное значение, какое имеет восстание во Внутренней Монголии, конечно, ясно Вашему Превосходительству, но не только восстание, но даже пущенный о нем слух может остановить присылку революционных войск в Халху».

Ответа барон, на этот раз, как кажется, вообще не получил.

27 апреля 1921 года Унгерн писал монгольскому князю из Внутренней Монголии Цэндэ-гуну, служившему генералом в китайской армии: «Ярче всех стоит вопрос о красной опасности.

Революционное учение начинает проникать в верный своим традициям Восток. Ваше Сиятельство своим глубоким умом понимает всю опасность этого разрушающего устои человечества учения и сознает, что путь к охранению от этого зла один – восстановление царей. Единственно, кто может сохранить правду, добро, честь и обычаи, так жестоко попираемые нечестивыми людьми – революционерами, это цари. Только они могут охранить религию и возвысить веру на земле. Но люди стали корыстны, наглы, лживы, утратили веру и потеряли истину, и не стало царей. А с ними не стало и счастья, и даже люди, ищущие смерти, не могут найти ее. Но истина верна и непреложна, а правда всегда торжествует; и если начальники будут стремиться к истине ради нее, а не ради каких-либо своих личных интересов, то, действуя, они достигнут полного успеха, и Небо ниспошлет на землю царей. Самое наивысшее воплощение идеи царизма, это соединение божества с человеческой властью, как был Богдыхан в Китае, Богдо-хан в Халхе и в старые времена русские цари. За последние годы оставалось во всем мире условно два царя, это в Англии и в Японии. Теперь Небо как будто смилостивилось над грешными людьми, и вновь возродились цари в Греции, Болгарии и Венгрии, и 3-го февраля 1921 года восстановлен Его Святейшество Богдо-хан. Это последнее событие быстро разнеслось во все концы Срединного Царства и заставило радостно затрепетать сердца всех честных его людей и видеть в нем новое проявление Небесной благодати. Начало в Срединном Царстве сделано, не надо останавливаться на полдороге. Нужно трудиться и, путем объединения автономных Внутренней Монголии, Синьцзяна и Тибета в один крепкий федеративный союз, провести великое святое дело до конца и восстановить Цинскую династию.

По некоторым, хотя еще не вполне проверенным сведениям, я знаю, к тому же стремятся все монголы от Тарбагатайского и Илийского краев до Внутренней Монголии и Барги.

Вас не должно удивлять, что я ратую о деле восстановления царя в Срединном Царстве. По моему мнению, каждый честный воин должен стоять за честь и добро, а носители этой чести – цари. Кроме того, ежели у соседних государств не будет царей, то они будут взаимно подтачивать и приносить вред одно другому.

Я уже обо всем этом писал Югадзыр-хутухте, но Вас, опытного и выдающегося дипломата, прошу снестись с Большой Узумчей и внутренними монголами, дав понять им, что теперь нельзя упускать время, а пришла пора действовать, и действовать решительно, ибо начало положено, Богдо-хан восстановлен и надо присоединяться. Я был бы чрезвычайно счастлив, если бы Вы приехали и взяли на себя дипломатическую сторону всего этого дела. Тогда я заранее предчувствую успех.

Китай идет на уступки, ибо он поставлен в такое положение внутренними смутами и затруднениями в деньгах. Нельзя упустить время, так как второго такого случая не будет. Я знаю, что Вы помогаете в этом деле не из-за честолюбия, что такое чувство не может Вами руководить, что Вы – монархист. Я знаю, что Вы стоите и будете стоять за вечную правду, добро и благо людям, и верю, что само Небо с высоты смотрит на Вас, ждет от Вас борьбы за честь и святую религию, дабы ниспослать на Вас и Ваше потомство свои неисчислимые благодеяния на вечные времена».

Письма Унгерна китайским генералам и монгольским и синьцзянским князьям и ламам, по большей части оставшиеся безответными, демонстрируют нам его геополитическую картину мира. Идея фикс барона – это Срединная империя, которая призвана, как при Чингисхане, стать центром мироздания. Вокруг нее должны будут вращаться орбиты других народов, в том числе европейских, а все народы и их руководители, которым предстоит войти в состав Срединного Царства, должны быть счастливы оттого, что барон предлагает им принять участие в священном деле восстановления на троне династии Цин. И, наверное, Роман Федорович был искренне удивлен, когда убедился, что князья и генералы не проявляют никакого энтузиазма по этому поводу.

Не было большого энтузиазма по поводу Азиатской дивизии и в русской колонии в Монголии. Барону удалось мобилизовать в дивизию около 1000 русских, в том числе в Урге – 110 офицеров. Однако большинство из призванных шли в дивизию не потому, что горели желанием воевать с большевиками или с китайцами, а лишь потому, что опасались репрессий в случае уклонения от призыва. Большинство офицеров-беженцев были из числа сторонников Колчака, а не Семенова, и служить под командой Унгерна им совсем не улыбалось. Тем более что многих русских жителей Урги напугал еврейский погром, вылившийся в поголовное истребление евреев. Кажется, это был единственный случай в истории Гражданской войны в России, когда погром, да еще с поголовным истреблением евреев, происходил не просто при попустительстве, но по прямому приказу одного из генералов белой армии.

В Урге Унгерном среди прочих был расстрелян полковник А.Д. Хитрово, бывший императорский комиссар. Поводом к расправе послужило то, что он помог уехать из Монголии бывшему командиру красного интернационалистского отряда в Троицкосавске австрийскому военнопленному Карлу Шуллеру. Б.Н. Волков вспоминал: «Вскоре после захвата Унгерном Урги, полковник посетил меня. В разговоре он сказал о том, что положение его исключительно опасно: унгерновцы его обвиняли… «в китайском и немецком шпионаже», – под последним понималась помощь Карлу Шуллеру бежать от Семенова, прямого начальника барона Унгерна. Об этой помощи, я думаю, полковник Хитрово проговорился сам. Он был пожилым человеком, с седой бородкой «империал». И, по словам унгерновцев, умер «спокойно, героем». Зарубили его, увезя ночью в долину Улятовки, унгерновские казаки. Я ничем не мог помочь полковнику, так как находился не в лучшем, чем он, положении».

Многочисленные аресты и казни русских в Урге, осуществлявшихся начальником контрразведки дивизии полковником Сипайловым по приказанию Унгерна, я здесь подробно описывать не буду. О них много рассказано в многочисленных мемуарах, в том числе и в публикуемых в приложении к данной книге «Записках Б.Н. Волкова. Скажу только, что все мемуаристы сходятся в одном: повышенный шанс подвергнуться репрессиям был у людей состоятельных, обладавших значительными денежными и материальными средствами, которые могли пригодиться в казне дивизии. Таких людей в первую очередь обвиняли в саботаже или в симпатиях к большевикам, а также… в спекуляции, стремлении продать унгерновскому интендантству товары по «завышенным» ценам. Кстати, точно так же работали и большевистские ЧК. Для обвинения в большевизме достаточно было найти у несчастного мандат какого-нибудь советского учреждения. А ведь многие беженцы выбирались в Ургу, за взятки получая командировки в Монголию или на российско-монгольскую границу от различных советских учреждений. Жена полковника М.Г. Торновского, например, вообще прибыла в Ургу по мандату от… иркутской ЧК. К счастью, Михаил Георгиевич этот мандат сразу же уничтожил – от греха подальше. Но некоторые на всякий случай их хранили, не будучи уверенными, что им еще не придется иметь дело с Советской властью. И жестоко за это поплатились.

Волков приводит замечательный эпизод с замученным в ургинском комендантстве купцом Носковым, представителем в Монголии английской фирмы Бидермана: «Носков, бывший фельдфебель Николаевского времени, чуть ли не член союза истинно русских людей, типичный, кряжистый представитель русского кулачества, выжимавший каждую копейку. Монголы называют его «орус черт» – русский черт, и в телефонной книжке Урги значилось «орус-черт», так называемый Носков. Нет уголка в Монголии, где бы его не знали. На восходе солнца его коренастую фигуру можно было ежедневно видеть на монгольском базаре. Он мечется и скупает все, что можно купить за бесценок у монгола. Все было использовано, чтобы придраться к Носкову. К нему поставили шпиона на квартиру, который проделывал всевозможные гнусности. Безрезультатно. Штаб попросил дать взаймы десять тысяч долларов, – он выдал их, и т. д. Наконец, неожиданно Носкова прорвало: он отказался продать интендантству кожу по назначенной цене. Ему предъявили обвинение «в спекуляции и укрывательстве комиссара» – служащего той же фирмы. Многолетнее пребывание этого служащего в Монголии прошло на глазах сотни свидетелей. Никогда не был он комиссаром – вся вина его заключалась в том, что он осмелился просить Торгово-Промышленный Союз похлопотать за арестованного Носкова. У Носкова было отобрано около двух тысяч долларов и все вещи из его квартиры были вывезены. У семилетнего сына его была отнята копилка, в которую мальчик собирал двугривенные. В тот же день к гражданской жене Носкова явился помощник Сипайлова Панков и от имени Сипайлова предложил внести пятьдесят тысяч долларов выкупа, в противном случае будет приступлено к пыткам.

На складах фирмы Бидерман находились всевозможные товары (особенно пушнина), свыше чем на миллион долларов, но наличных денег не было. Жена Носкова не знала, где они спрятаны. Восемь дней пытали Носкова, вскоре он превратился, по заявлению палачей, в «мешок с костями». Его жгли раскаленным железом, пороли, подвешивали за пальцы к потолку, пороли… Сидевшие вместе с ним в подвале рассказывали, что через несколько дней на спине несчастного была каша, – от шеи до пят мясо болталось кусками. После пыток приносили его в бессознательном состоянии, раскачивали за ноги и руки и бросали на дно подвала, в котором были неубранные трупы замученных ранее людей. Вскоре мухи положили личинки в изрубленное мясо несчастного, завелись личинки-черви. Вся спина шевелилась. На восьмой день Носков сошел с ума. Но даже в сумасшествии не сказал, где спрятаны деньги. После смерти Носкова стали распродавать по дешевке пушнину фирмы Бидерман. Шкурку тарбагана продавали за 23 цента. Оставшиеся дома Носкова (добрый десяток) ликвидировались Сипайловым, были «проданы» местным коммерсантам, причем отказаться от покупки означало попасть в подвал комендантства. Говорят, что когда Сипайлов донес барону о своей неудаче с Носковым, барон закричал: «Вешай себе дома на шею. У тебя пятнадцать тысяч отчисления (третья часть, полагавшаяся нашедшему преступника), внеси их, а дома забирай». Тело Носкова было выброшено в мусорную кучу, причем жене, на просьбу о похоронах, было отвечено Сипайловым: «Если хочешь валяться рядом – бери».

Здесь замечательнее всего диалог Унгерна с Сипайловым. Так пахан обыкновенно разговаривает со своей проштрафившейся шестеркой, которой теперь приходится отвечать «по понятиям». Чувствуется, что взаимоотношения между чинами Азиатской дивизии и ее начальником были сродни тем, что существуют в воровской шайке между рядовыми уголовниками и главарем. Недаром тот же Волков подметил, что за Унгерном «идут или уголовные преступники типа Сипайлова, Бурдуковского, Хоботова, которым ни при одном правительстве нельзя ждать пощады, или опустившиеся безвольные субъекты, типа полковника Лихачева, которых пугает, с одной стороны, кровавая расправа в случае неудачной попытки к побегу, – с другой стороны – сотни верст степи, 40-градусный мороз, с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники забираются зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит».

Еще один характерный пример – судьба фабриканта, старика Гордеева, в короткий срок наладившего работу в Урге кожевенной фабрики, обеспечившей Азиатскую дивизию сапогами и кожаным обмундированием. После того как производство наладилось, Гордеева обвинили в «сокрытии» 2500 долларов и повесили прямо на воротах фабрики!

Замечу, что примерно так же позднее большевики поступали с иностранными концессионерами, пытавшимися пожать плоды нэпа. Концессионеры завозили новое оборудование, налаживали производство, а когда наступало время получать прибыли, то концессию власти расторгали, придравшись к несоблюдению условий. Правда, концессионеров все-таки не казнили, хотя порой и арестовывали.

Многие из беженцев еще в Урге обратили внимание, что у большевиков и Унгерна много общего: нелюбовь к богатым, презрение к собственности, ставка на террор. И это притом, что большевиков барон считал своими главными врагами, и они платили ему той же монетой.

И.И. Серебренников, бывший колчаковский министр, в своей книге «Гражданская война в России: Великий отход» дал развернутую характеристику Унгерну и его деятельности в Монголии: «Один из начальников штаба барона Унгерна (речь может идти об Ивановском или Войцеховиче. – Б. С.) рассказывает о нем:

«Бог его знает, когда он отдыхает и спит. Днем-то за разными делами, то ездит по мастерским, то следит за учением и муштровкой казаков. А ночью объезжает все караулы, норовя приехать невзначай, в самые захолустные и дальние. А то вдруг среди ночи требует доклада по делам, какие и в ум не придут. Вот тут и разворачивайся, как знаешь! Ведь он шалый, и в «раже» теряет голову, ничего не разбирает…»

Окружающие барона имели все основания считать его не совсем нормальным человеком. Его любовь к одиночеству, скрытность, молчаливость, некоторые странности… внезапные вспышки безрассудного гнева говорили о неуравновешенности его натуры. В нем текла кровь его далеких предков – рыцарей-крестоносцев, жила вера в сверхъестественное, потустороннее; он как бы принадлежал минувшим векам; был суеверен, всегда совещался с ламами, ворожеями и гадателями, которые даже сопутствовали ему в его походах во время Гражданской войны. В дружеских беседах он нередко упоминал о своих предках пиратах.

Барон был своеобразным романтиком, жил во власти каких-то отвлеченных идей. Фантастической мечтой его было восстановление павших монархий мира: он хотел вернуть Ургинскому Богдо-Гегену его царственный трон в Монголии, восстановить династию Цин в Китае, Романовых – в России, Гогенцоллернов – в Германии. В этом смысле он безнадежно плыл против течения. Выступи он на много лет позже – он, вероятно, имел бы больше шансов на осуществление своей политической программы.

Унгерн был злейшим врагом коммунистов и социалистов и считал, что Запад – Европа – одержим безумием революции и нравственно глубоко падает, растлеваясь сверху донизу. Слова «большевик» и «комиссар» у Унгерна звучали всегда гневно и сопровождались обычно словом «повесить». В первых двух словах заключалась для него причина всех бед и зол, с уничтожением которой должны наступить на земле мир и благоденствие. Барон мечтал, что народится новый Аттила, который, выкинув лозунг: «Азия – для азиатов», – соберет азиатские полчища и вновь пройдет по Европе, как Божий бич, дав ему вразумление и просветление. Вероятно, барон и готовил себя для роли этого нового Аттилы…

Унгерн был жесток в своей антибольшевистской борьбе: немало людей отправлено им на тот свет. Со слов окружающих его, можно заключить, что у него не было «любимчиков» и с виновными он поступал круто. Он не заботился о материальных благах для себя, имел простые привычки; был до крайности требователен в отношении дисциплины, не допуская ни малейшего отступления от нее. Но был также и чрезмерно доверчив, чем иногда злоупотребляли его сподвижники. Поэтому бывали случаи, что только лишь по оговору кончали людей, совершенно не виновных ни в чем (характернейшая деталь: «доверчивость» Унгерна простиралась лишь на сферу обвинений людей в большевизме и прочих грехах, за которые полагалась смертная казнь. Думаю, на самом здесь речь идет отнюдь не о доверчивости. Просто барон действовал по старому доброму принципу – лучше расстрелять (зарубить, повесить, сжечь живьем и т. д.) на десять человек больше, чем на одного меньше».

Итак, вторгнувшись в Монголию, Унгерн достиг наивысшего успеха в своей военной карьере – захватил Ургу и очистил Монголию от китайских оккупантов. Он получил в свое распоряжение достаточное количество оружия и боеприпасов, а также пополнение из числа русских жителей Монголии, что позволило удвоить численность Азиатской дивизии. Кроме того, были сформированы вспомогательные монгольские отряды. Монголия представляла практически неограниченные возможности по мясному довольствию, конскому составу и фуражу. Она представляла собой удобный плацдарм для вторжения как в российское Забайкалье, так и в китайскую Маньчжурию, предоставляя барону выбор между двумя стратегическими направлениями дальнейших действий. На короткое время Унгерн стал одним из главных героев эмигрантской прессы, еще не осведомленной о том терроре, который он практиковал.

Всем этим Унгерн был обязан успешной операции по захвату Урги и последующему разгрому основных китайских сил в Монголии. Но был ли он главным и единственным архитектором этих громких побед? Все, известное нам, позволяет серьезно усомниться в этом.

Среди лиц, близко стоявших к Унгерну, совершенно не проясненными остаются фигуры различных начальников штаба Азиатской дивизии. Вот что пишет военный врач, оренбургский казак Николай Михайлович Рябухин (Рибо): «…Начальник штаба Унгерна и мой друг, бывший юрист К.И. Ивановский, сказал мне, что как он понял из нескольких касающихся меня замечаний барона, своими прямыми и точными ответами я на время спас себе жизнь». Из этого мимоходом оброненного замечания следует, что Ивановский был человеком, которому Унгерн доверял и с которым делился своим мнением насчет других людей, однако нет никаких данных, что он реально участвовал в планировании военных операций. В мемуарах полковника М.Г. Торновского приведены другие инициалы Ивановского – К.Н. И они-то являются правильными. Как выяснил внучатый племянник Ивановского, казанский исследователь Игорь Маркелов, обнаруживший следственные дела бывшего начальника штаба Азиатской дивизии, Кирилл Николаевич Ивановский родился 11 мая 1886 года в Казани в семье известнейшего богослова девятнадцатого века – профессора Казанской духовной академии Николая Ивановича Ивановского. Как вспоминала его внучка Е. Матяшина, «Кирилл был юристом-адвокатом. Вместе с чехами ушел из Казани в Сибирь. Был адъютантом генерала фон Унгерна, который увел казачью сотню в Маньчжурию. Находился в Китае, вернулся во Владивосток и работал там уже при советской власти. К нему туда приехала жена Юлечка Верещагина вместе с сыном Викентием и дочерью Наташей. После самоубийства жены около 1925 г. (в действительности в 1919 году. – Б. С.) Кирилл переехал в Подмосковье к дяде Вадиму Ливанову, тот помог ему устроиться. Кто-то донес, что Кирилл был в штабе Белой Армии. В 1937 г. его схватили и расстреляли».

В 1919 году при поддержке адмирала Колчака в Томске был открыт Институт исследования Сибири. К.Н. Ивановский работал в этом институте и в начале 1920 года в составе геологической экспедиции отправился в Урянхайский край. Там он получил известие о смерти жены и о том, что его сын потерял правый глаз. Дети оставались во Владивостоке, и Ивановский попробовал пробраться туда через Монголию. Из Урги Ивановский рассчитывал дальше ехать попутным автомобилем, но не смог получить документы от русского консула и застрял в Урге. Так, по крайней мере, Ивановский объяснял ситуацию в 1923 году советским следователям. Он будто бы был задержан на улице унгерновским патрулем и вызван к Унгерну для беседы. Тому нужен был грамотный писарь, умеющий печатать на машинке.

Ивановский заявил Унгерну, что он не военный и болен. Барон прорычал: «Будешь военным, а больному все равно умирать». И добавил: «По глазам вижу – честный, – в штаб работать!»

Вот что вспоминает об Ивановском М.Г. Торновский: «Начальником штаба у генерала Унгерна числился бывший помощник присяжного поверенного К.Н. Ивановский – человек молодой, культурный, общительный и доброжелательный. Откуда и как он попал в Ургу – не помню. Делал ли он какую-нибудь штабную работу или нет – не знаю. Полагаю, что не делал, так как, будучи глубоко штатским человеком, он ее делать не мог. Не был причастен к экзекуциям. Вероятнее всего, он был приятным слушателем и оппонентом Унгерну, когда последнему хотелось пофилософствовать. Ивановский отредактировал наброски приказа № 15. Ивановский оказался одним из счастливых людей, благополучно отошедших от Унгерна. Когда Унгерн уходил в поход на Русь, он, снабдив Ивановского порядочной суммой денег и перевозочными средствами, отправил его с донесением к атаману Семенову».

Поручик Н.Н. Князев так описал обстоятельства назначения Ивановского начальником штаба: «Начальник штаба, Генерального штаба полковник Дубовик получил скромную должность заведующего оружием. Объяснялось это тем, что барон не переносил офицеров Генерального штаба. Дубовика заменил военный чиновник, бывший помощник присяжного поверенного Ивановский, который имел лишь весьма отдаленное знакомство с военной службой. Ивановский возглавил личный штаб барона – полувоенный, полуполитический. В Маймачене создан был штаб генерала Резухина, на которого барон возложил руководство операциями против отошедших к Троицкосавску китайцев. Свой «личный штаб «дедушка» приказал перевести в Хурэ.

Начальник штаба и комендант города реквизировали для этой цели лучший в городе дом и повели барона осматривать его будущее жилище. Не выходя из автомобиля, он окинул взглядом отведенный ему двухэтажный особняк и спросил: «Подумали ли вы о том, что я буду делать в этих палатах? Устраивать, что ли приемы?» И приказал тотчас раскинуть для жилья и для штаба две обыкновенные юрты на окраине города, вблизи Да-Хурэ. По этому поводу барон разразился следующим приказом по дивизии: «Нет людей глупее, чем у меня в штабе. Приказываю чинов штаба и коменданта города лишить всех видов довольствия на три дня. Авось, поумнеют»… И в Урге у барона не было штаба. Сидел там за штабным столом помощник присяжного поверенного Ивановский. Но это лицо могло именоваться начальником штаба лишь в весьма относительном смысле слова… Все начальники его штаба, по справедливости, могли считать себя лишь хорошо грамотными писарями, и, в лучшем случае, офицерами для составления сводки сведений по войсковой разведке, или же для экстраординарных поручений. Все операции барон вел самостоятельно».

Тут надо иметь в виду, что сам Князев со штабом дивизии и лично Унгерном дел практически не имел и об инциденте с подбором здания для штаба знает явно понаслышке. Тем более что текст упоминаемого им приказа так до сих пор не найден. Сама же эта история больше смахивает на легенду, призванную оттенить аскетизм барона и его нетерпимость к тем, кто искал хоть какого-то комфорта. Князев также разделял общее убеждение, что Унгерн использовал начальников штаба только в качестве писарей.

О дальнейшей судьбе Ивановского Князев сообщает следующее: «…Ургинский денежный ящик, поручен был попечению интендантского чиновника Коковина. Когда последний бежал из Урги (к которой подступали красные. – Б. С.) на автомобиле вместе с бутафорским начальником штаба, помощником присяжного поверенного Ивановским, то захватил с собой весь вверенный ему остаток денежных знаков. Этот груз Коковин и Ивановский благополучно доставили к Буру (Буир-нор), где стоял небольшой отряд связи барона с Хайларом. Специально организованная комиссия приняла там по акту от Коковина нижеследующие ценности: 3 пуда 37 ф. золота, 4 пуда биллонного серебра, 18 000 рублей банковским серебром, 2 пуда ямбами и рубленым серебром и 1400 американских долларов. Часть золота роздана была чинам буинарского отряда, а также и прибывшим из Урги раненым (по 50 р. на человека); 20 фунтов золота взяли себе Коковин и Ивановский, 20 фунтов получил комендант Урги подполковник Сипайлов… Коковин и Ивановский ухитрились провезти деньги во Владивосток, но едва ли смогли их там использовать, потому что оба они остались в Приморье после занятия этого края большевиками в 1922 г.».

Это и были остатки казны Азиатской дивизии, которые впоследствии послужили основой для многочисленных легенд о кладах Унгерна и его соратников. А еще после взятия Урги появилась легенда о контрибуции, якобы собранной с монголов китайцами за неуплату долгов купцам и ростовщикам из Поднебесной, в сумме около 15 миллионов рублей в царских золотых, и захваченной Азиатской дивизией. Их Унгерн будто бы считал своим сугубо личным капиталом. Это тоже дало почву для многочисленных легенд о кладах. Но все это только легенды и легендами останутся. Разве такой человек был барон, чтобы думать о сокровищах? Деньги для него были только инструментом для ведения войны, и он тратил их, не задумываясь. И неужели сколько-нибудь солидный клад, хоть сколько-нибудь значительно превышающий по размерам горшок с золотыми монетами (то, что всадник может без труда везти с собой), можно было куда-то спрятать без ведома Унгерна? С утаившими от него золото и ценности барон расправлялся безжалостно. Полковника Архипова он повесил за то, например, что тот присвоил два (по другим данным – три с половиной) пуда золотой монеты, конфискованной им в Китайском банке в ургинском Маймачене. Так что если искать какие-то клады Азиатской дивизии, то это могут быть лишь личные клады отдельных ее чинов, сделанные без ведома Унгерна и сравнительно небольшие по размерам. Некоторые мемуаристы, в частности, утверждают, будто бы Сипайлов имел золотой клад, который под пытками выдал китайцам после ареста. Другие говорят, что он сам, добровольно, передал генералу Чжан Кун Ю обоз с ценностями. Но думаю, что сами клады среди офицеров Азиатской дивизии. Если кому из них и удавалось приобрести, как Ивановскому, какое-то количество золота и ценностей, то они предпочитали держать их при себе в Маньчжурии или в Приморье, а не закапывать в землю в глухих местах Монголии или Забайкалья, куда из них никто уже не предполагал вернуться. Ведь речь не шла о многопудовых обозах золота! А несколько килограммов или даже пуд-два золотых монет или слитков всадник всегда мог увезти без труда. И даже эпизод с сипайловским кладом выглядит подозрительно. Ведь полковник не мог заранее знать, что его арестуют китайцы, а значит, и резона зарывать золото у него не было.

Ивановский так рассказывал в 1924 году следователям о своей роли в составлении печально знаменитого приказа № 15.: «Приказ № 15 был написан профессором Оссендовским, я никакого участия в составлении его не принимал, да и не мог, т. к. Унгерн мне ничего ответственного не поручал. Но я несколько раз относил написанное Оссендовским в типографию. Кроме этого приказа, других приказов в таком же духе не было, за исключением приказов о назначении на должности, но приказа о моем назначении, не только начальника штаба, но даже о зачислении на службу не было».

Летом 1921 года, когда Унгерн отправился в поход на Советскую Россию, Ивановский был оставлен в Урге в распоряжение командующего монгольскими войсками. Отсюда он при помощи Войцеховича бежал из Урги на автомобиле.

Он подробно описал этот побег в 1925 году:

«В мае месяце Унгерн ушел походом на север. Я тоже должен был по его приказанию принять участие в походе. Но как-то ночью… он дважды палкой ударил меня по груди и спине, называя меня фамилией «Павильцев» (очевидно, барон, возможно, под действием наркотиков, перепутал Ивановского со своим ординарцем. – Б. С.). У меня показалась кровь горлом, наутро поднялась температура. Когда он меня увидел, то мое крайне нервное возбуждение и пылающее лицо заставили его предположить, что у меня тиф и он велел остаться в Урге в распоряжении Жамболона. Планы побега много раз мы обсуждали с Вольфовичем. Это был единственный человек, которому я доверял. В начале июня он уехал за 800 верст, получив в интендантстве большую сумму денег по вымышленному докладу о возможности подкупа китайских войск. В случае побега мы должны были заехать за ним. В начале июня, когда уже не было в Урге Унгерна, Войцеховичу удалось отправить из Урги и Сипайлова в отряд к Унгерну. В ту же ночь он вызвал автомобиль (автомобилями кроме Унгерна мог распоряжаться только он). Бензин у нас был спрятан верст на 800. С шофферами Аркадием Ефимовым (с женой) и Дворжаком выехали на восток. Поехали не прямо, а сначала мы должны были заехать за Вольфовичем и взять его с собой. Ехали дня 3–4. У Вольфовича пробыли дня 3, разыскивая керосин, т. к. бензина не хватало. Поехали на север на Буир. Бензина не хватило, запрягли в автомобиль верблюдов. С Буира ехал я с Войцеховичем и Коковиным на лошадях, а из Хайлара с Заплавным. Денег мне на дорогу дал Вольфович 100 долларов».

По прибытии в еще «белый» Владивосток Ивановский службу свою у Унгерна благополучно скрыл и попытался заняться адвокатской деятельностью. 25 мая 1923 года он был арестован советскими властями по обвинению в службе в штабе Унгерна. Вскоре его выпустили под подписку о невыезде, а 21 октября 1925 года дело прекратили. Кстати сказать, при службе у Унгерна, а потом во Владивостоке Ивановский называл себя Кириллом Ивановичем, чтобы его родственники, находившиея в Советской России, не были репрессированы. Но после ареста он назвал свое подлинное отчество. На допросе в ОГПУ Владивостока 25 мая 1923 года Ивановский заявил: «По предъявленному мне обвинению… виновным себя не признаю и объясняю: во всей этой истории я являюсь скорее потерпевшим, чем обвиняемым, так как встретиться с Унгерном и прожить с ним хотя бы несколько дней хуже вечного наказания».

Показания Ивановского подтвердили Арон Михайлович Мариупольских, Василий Александрович Александров, Михаил Яковлевич Кашин, Владимир Константинович Вахмистров и другие свидетели. Они сообщили, что Ивановский прибыл в Ургу осенью 1920 года вместе с Александровым и остался в городе, не получив своевременно документы в консульстве. Они также подтвердили, что Ивановский попал на службу к Унгерну не по своей воле, военной формы не носил, а какой он имел чин, им неизвестно. По словам свидетелей, он работал при штабе в качестве чиновника. Ивановский спас еврейскую семью Мариупольских, достав им в штабе охранное удостоверение. Александров прямо заявил, что благодаря предупреждению и заступничеству Ивановского он не был расстрелян. По его словам, Ивановский был единственным человеком в штабе Унгерна, который помогал всем преследуемым. Свидетели высоко ценили человеческие качества и помощь Ивановского.

Затем Ивановского арестовывали в 1927 и 1941 годах. Последний арест УНКГБ Москвы и Московской области произвело 25 июня 1941 года в поселке Красный Бор под Москвой. Кириллу Николаевичу предъявили обвинение в том, что он во времена правительства Керенского состоял членом Казанского совета рабочих и солдатских депутатов, в 1918–1921 годах служил в контрразведке в Министерстве внутренних дел правительства Колчака, вел активную контрреволюционную деятельность и с оружием в руках боролся против Советской власти. Следствие утверждало, что он в семнадцатом-двадцатом годах был секретным сотрудником Управления Госохраны МВД Колчака в Омске. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 28 ноября 1941 года за активную борьбу против Советской власти в период Гражданской войны Ивановского осудили к высшей мере наказания – расстрелу. Его перевели из Подмосковья в Омск, в тюрьму № 1. Там 26 августа 1942 года вновь осудили по статье 58—6 к высшей мере наказания – расстрелу. Но расстрелять не успели – через четыре дня после оглашения второго расстрельного приговора, 30 августа, Ивановский умер в тюрьме. В 1989 году его полностью реабилитировали.

В 1923 году на допросе Ивановский показал: «Я сам об этом рассказывал (о службе у Унгерна) жившему на той же даче (во Владивостоке в 1922 году) Николаю Петровичу Пантелееву (19-я верста, 7 ул. дом Пантелеева) и позднее члену Коллегии защитников Е.В. Пашковскому. Пантелеев уговаривал меня написать книгу о своих воспоминаниях, обещал ее издать в типографии «Далекая Окраина». В скором времени я начал писать…. Позже, при участии бывшего в Урге Голубева, была написана книга: «Неотпетые могилы», так ее назвал Голубев. Книга эта (стр. 250) издана не была, во-первых, по соображениям политического характера…, а во-вторых она требовала литературной обработки. Книгу эту видели и читали те же Пантелеев и Пашковский». Зато в 1926 году в Пекине появилась рукопись Голубева «Воспоминания», содержащая сведения об Унгерне. Как отмечает Игорь Михайлович Маркелов, «И здесь выявляются интересные совпадения. Ивановский при допросе в 1923 году рассказывает о своих встречах с Унгерном, и те же самые факты повторяются в рукописи Голубева. Это и первая беседа Унгерна с Ивановским, и разговор барона с Кириллом Николаевичем о загробной жизни, и истории спасения еврейской семьи Мариупольских, отправки Сипайлова из Урги к Унгерну в июне 1921 года, состав группы, бежавшей второго июля двадцать первого года из Урги – Войцехович, Ивановский, Коковин, Жемболон.

Возможно, это именно тот Голубев, о котором сообщал Ивановский. В своих «Воспоминаниях» автор, вероятно, использовал материалы книги «Неотпетые могилы».

Обращает на себя внимание еще одна рукопись, опубликованная в пекинской газете в 1921 году: «Случайный. В осажденной Урге (впечатления очевидца)». Псевдоним автора «Случайный» совпадает с псевдонимом, который имел Ивановский как секретный сотрудник в Омске при ставке Колчака. К сожалению, первоначальный текст статьи напечатан на машинке, рукописного варианта статьи для сравнения почерков найти не удалось. Однако велика вероятность того, что эту статью подготовил Кирилл Николаевич. Вероятно, публикация в пекинской газете об обстановке в Урге 1921 года под псевдонимом «Случайный» – это не что иное, как отчет Ивановского о проделанной работе уже не существовавшему правительству Колчака». На наш взгляд, более вероятной все-таки является версия, что статья под псевдонимом Случайный могла быть написана Б.Н. Волковым. Версия же о службе Ивановского секретным сотрудником Госохраны Колчака, равно как и его псевдоним, вполне могли быть придуманы чекистами в 1941 году для фабрикации дела.