Помоги проекту - поделись книгой:
Но все это возможно было бы только в том случае, если бы Унгерн шел на Русь под приемлемыми для крестьян лозунгами, например, под теми, которые на финальной стадии борьбы выдвинул, например, генерал Бакич, возглавивший остатки Оренбургской армии: «Пусть сам народ избирает желательный для него образ правления… Возврата к старому и прошлому не может и не должно быть… Мы хотим, чтобы все национальности Великой России свободной развивались на основе равенства и братства». Он обещал «стоять за широкое наделение трудящихся крестьян и казаков землею за счет помещичьих, кабинетских и прочих земель, в полную собственность», с одновременным восстановлением максимальной нормы землевладения. Унгерн же в своем приказе № 15, подготовленном после занятия Монголии и перед походом в Россию, призывал к восстановлению самодержавия, поголовному истреблению евреев, комиссаров, коммунистов и всех, им сочувствующих, а снабжать дивизию обещал за счет конфискации продовольствия и фураж у тех крестьян, у которых его по какой-либо причине не забрали большевики. О наделении же крестьян и казаков землей Унгерн ничего не говорил. Не могла такая программа вдохновить широкие массы бороться с комиссародержавием!
Но не только в политическом, но и в военном отношении Унгерн отнюдь не был Наполеоном. Он не действовал быстро. Наоборот, даже после достигнутого первоначального успеха, он обычно выдерживал паузу, не организовывал немедленного преследования. И совсем не спешил концентрировать все силы. Наоборот, и по пути к Урге, и позднее Унгерн обычно делил дивизию на два примерно равных по численности отряда, один из которых возглавлял сам, а другой поручал своему другу и заместителю генерал-майору Б.П. Резухину. Между тем сами силы, которые находились в составе Азиатской дивизии, по численности и тяжелому оружию, которое находилось в их распоряжении, соответствовали всего лишь полку. А барон все равно дробил их еще больше. А ведь средств оперативной связи между двумя отрядами, вроде радио, тогда не было, а конные ординарцы часто опаздывали, поскольку отряды действовали на значительном расстоянии друг от друга. Между ними не было никакой реальной координации действий, и это обстоятельство только облегчало неприятелю борьбу с ними.
Думается, главной причиной подобной мании – деления и без того небольших сил дивизии – была неуверенность Унгерна в том, что он успешно сможет управлять на поле боя массой всадников в тысячу человек. В монгольских степях унгерновские «полки» в 200–300 человек оказывались грозной силой, опрокидывая многократно превосходящие их китайские войска, которых не спасали ни артиллерия, ни пулеметы. А вот позднее, во время похода в Забайкалье, на сильно пересеченной местности достичь решающего успеха столь малыми силами удавалось редко.
По пути к монгольской границе унгерновцы отбросили два отряда красных партизан и 2 октября 1920 года вступили на территорию Монголии. В связи с этим в октябре 1920 г. командующий Дальневосточной Русской армией генерал Вержбицкий (сам Семенов, напомню, был главковерхом) издал приказ: «Начальник Партизанского отряда генерал-майор Унгерн, в последнее время не соглашаясь с политикой Главнокомандующего атамана Семенова, самовольно ушел с отрядом к границам Монголии, в район юго-западнее г. Акши, почему генерал-майора Унгерна и его отряд исключить из состава вверенной мне армии». Это было сделано в полном соответствии с семеновским планом до последнего сохранять в тайне намерение перебросить в Монголию всю Дальневосточную армию.
Монгольские князья пограничных хошунов охотно присоединялись к Унгерну. В частности, к Азиатской дивизии сразу же присоединился князь пограничного хошуна Санбэйсе Лувсан Цэвен с отрядом. Хотя конные монгольские отряды большой боевой ценности не представляли, монголы были полезны Унгерну для проведения разведки. Кроме того, сочувствие монгольского населения, видевшего в Азиатской дивизии освободителей от китайского гнета, помогало решать проблемы снабжения, благо мяса, лошадей и фуража в стране было вдоволь.
Главной целью Азиатской дивизии была Урга – религиозный, политический и культурный центр Монголии, резиденция Богдо-гэгэна. Кстати, Ургой (по-монгольски – ставка) называли монгольскую столицу только европейцы. Для самих монголов она называлась Да-Хурэ, что в переводе с монгольского означает «Великий монастырь».
По пути к Урге китайцы почти не оказывали сопротивления. Однако два первых штурма монгольской столицы окончились неудачей.
На бумаге китайский гарнизон Урги насчитывал до 15 тысяч человек, вооруженных современным оружием и даже как-то обученных германскими инструкторами, но этот численный перевес полностью обесценивался качеством командования и личного состава. Л.Д. Першин следующим образом характеризовал противостоявший Унгерну гарнизон Урги: «Китайская солдатня являлась людскими подонками, отбросами, способными на всякое насилие, для которой честь, совесть, жалость были только пустые звуки, и от этой солдатни, если она почувствует в себе силу, или при каком-либо эксцессе, нельзя было ждать чего-либо путного, хорошего, ибо громадное большинство солдат вербуется из людей или бездомных, или лентяев, или тех, которые у себя дома уже не находили ни дела, ни места и стояли на плохой дороге, зачисляясь в разряд отпетых людей, обреченных на хунхузничество». Не напоминает ли это описание некоторых нынешних контрактников в российских вооруженных силах?
В чем же были причины неудач Унгерна? М.Г. Торновский считает, что они заключались в следующем:
«1. Не было выработано плана атаки. Начальники узнавали задания в сфере огня.
2. Горсточка людей вела атаку на разных 2 пункта, отстоящих друг от друга на 4–5 км. Связь между атакующими была плохая. Один другого никак не могли поддержать.
Плохо одеты и обуты, отсутствие правильного продовольствия и воды.
4. Главная же причина – малочисленность атакующих и то, что они уступали в технике обороняющимся».
Из этого перечня видно, что никаких функций настоящего полководца толком не выполнял. Нормальное снабжение войск в походе наладить не смог.
Первый штурм Урги, предпринятый 26 октября 1920 года, целиком рассчитан на внезапность да на страх, который сохранился у китайцев перед русским оружием со времен подавления боксерского восстания в 1900–1901 годах. Однако среди китайцев нашлись несколько решительных офицеров, которые смогли удержать свои части от бегства, а потом уже дало себя знать китайское превосходство в огневой мощи. Бои продолжались до 7 ноября, причем во время второго штурма унгерновцы, по свидетельству Б.Н. Волкова, были близки к тому, чтобы сломить сопротивление врага и ворваться в город. Однако положение спасла храбрость одного китайского офицера, сумевшего увлечь свою отступающую часть в контратаку и выбить русских с гряды господствующих высот. Унгерн, потеряв около 100 человек убитыми, отступил к реке Керулен в 60 километрах от Урги. Китайцы, по оценке советской разведки, потеряли около 500 убитых. Барон послал хорунжего Хоботова с отрядом на калганский тракт, где удалось перехватить несколько китайских караванов, следовавших к Урге. Теперь у Азиатской дивизии было вдоволь продовольствия и фуража.
В конце ноября китайская контрразведка раскрыла в Урге заговор в пользу Унгерна. Были арестованы ряд князей и лам. В китайскую армию были мобилизованы 2 тыс. местных китайцев, не имевших никакого опыта. В тюрьму посадили чуть ли не всех сколько-нибудь состоятельных монголов, русских и бурят, чтобы получить за них выкуп от родственников.
Унгерн, в свою очередь, во время остановки на Керулене суровыми репрессиями восстановил пошатнувшуюся было после поражения под Ургой дисциплину. Именно тогда перед строем дивизии был живьем сожжен прапорщик Чернов и полностью истреблена посланными в погоню чахарами дезертировавшая было Офицерская сотня.
Тогда же, на Керулене, Унгерн приказал выпороть ташурами за разврат жену статского советника Голубева. По свидетельству, приводимому Волковым (в тексте под псевдонимом Пономарев), перед наказанием Голубевой произошел следующий примечательный диалог между одним из казаков, исполнявшим наказание, и Унгерном: «Жену действительного статского советника Голубева пороли сначала за то, что «давала направо и налево». Пороли рядом, в палатке. Порол Терехов, который спросил Унгерна: «А как штанишки – снять?». «Если связанные, – сказал Унгерн, – снять, а если шелковые – оставить». Оказались – шелковые. Терехов привел ее в палатку и крикнул: становись на колени, затем пнул ее ногой. С первого удара показалась кровь. (Бил ташуром.) Выскочил Веселовский и крикнул: «Дай-ка я ее хвачу», ударил. Унгерн, услышав это, заорал на Веселовского: «Кто тебе приказывал… Ты что – палач?», и велел всыпать Веселовскому пятьдесят. Голубевой всыпали пять – десять. Она вернулась в палатку, где находились другие офицеры, в том числе и Пономарев. Не могла сидеть, но скоро начала «пудрить носик» и кокетничать с офицерами…»
По наиболее же распространенной версии, экзекуцию над Голубевой было поручено провести ее собственному мужу под угрозой, что в случае, если он не будет достаточно усерден, то подвергнется такому же наказанию. Но Голубев будто бы порол усердно и потому избежал ташура. По словам А.С. Макеева, Голубева была выпорота главным образом за любовную связь с казненным прапорщиком Черновым, а также за то, что ранее пыталась заступаться за своего мужа, который был наказан за то, что вздумал давать барону советы. После порки Голубеву на ночь отправили на лед реки, но затем Унгерн все же разрешил развести для нее костер. По версии же Пономарева-Волкова, наказание Голубевой осуществлял не муж, а один из казаков. Тем не менее диалог о штанишках вполне может быть и правдой, вне зависимости от того, кто именно порол статскую советницу Голубеву. Если это так, то получается, что Унгерн, хотя лично и не любил присутствовать при экзекуциях, но толк в них знал. Ведь вязаные штанишки могут значительно смягчить удар ташура, а шелковые – нет, что и учел Унгерн.
Когда в середине декабря Унгерн вновь подступил к Урге, в его отряде были монгольские отряды Лувсан Цэвэна, князя из Внутренней Монголии и Батора Гунн Чжамцу. Кроме того, с самого начала у него был отряд бурятского князя (нойона) Жимгита Жамболона (Джамболона), есаула Забайкальского казачьего войска. Кроме того, в дивизию прибыло несколько мелких отрядов из Забайкалья. Общая численность Азиатской дивизии вместе с союзниками составляла около 2 тыс. человек. 20 января 1921 года 2 китайских полка потерпели поражение у поселка Баянгол, что открыло Унгерну дорогу к Урге. По оценке Б.Н. Волкова, при последнем успешном наступлении на Ургу у Унгерна было около 800 русских всадников – казаков и бурят, а также около 1000 союзников-монголов. С учетом численности артиллерийской прислуги и тылов, которые у Унгерна были невелики, всего в Азиатской дивизии в таком случае могло насчитываться 1000–1100 человек.
Торновский определяет численность собственно Азиатской дивизии перед штурмом Урги в 1460 человек. В это число входили монгольский дивизион в 180 человек, тибетско-монгольский дивизион хорунжего Тубанова в 170 человек, японская конная сотня в 40 человек и Чахарский дивизион Найден-гуна в 180 человек. Кроме того, по словам Торновского, формировались и другие монгольские части, но вряд ли они тогда способны были идти в бой.
Китайский гарнизон Урги в тот момент, по оценке Волкова, насчитывал 10 тыс. человек. В 250 верстах к югу от Урги, в Чойрине, находились еще около 3 тыс. китайских солдат и богатые интендантские склады. Еще довольно сильный китайский гарнизон и отступивший из Урги отряд Го Сун Лина с 3000 отборной кавалерии занимали на севере кяхтинский Маймачен. Всего там могло быть до 6 тыс. китайских солдат.
Как подчеркивает Волков, «первые два неудачных наступления на Ургу прошли под личным руководством барона и по его плану. План третьего наступления (занятие Урги) разработали единственным в истории отряда совещанием командиров отдельных частей». Юзефович полагает, что это совещание «состоялось после похищения Богдо-гэгэна или на следующее утро. В нем, не считая монгольских князей, должны были участвовать начальник штаба дивизии Ивановский, возглавлявший бурятскую конницу Джамболон, полковники Лихачев и Хоботов, войсковые старшины Архипов и Тапхаев, подполковник Вольфович и еще какие-то офицеры, в данный момент пользовавшиеся расположением Унгерна».
Перед наступлением аэропланы Унгерна разбросали над Ургой листовки с воззванием, призывавшем китайских солдат сложить оружие. Распускались слухи, которым китайцы верили, будто с Унгерном идет 5000 хорошо вооруженных бойцов. Для подтверждения этого унгерновцы жгли многочисленные бивуачные костры под Ургой. Похищение Богдо-гэгэна, находившегося в своем дворце под сильным китайским караулом, произведенное накануне штурма, также деморализовало китайцев. По наиболее распространенной версии, это похищение было осуществлено тибетской сотней во главе с бурятом, хорунжим Тубановым. По другой версии, изложенной Волковым в рукописи под псевдонимом Пономарев, эта операция была проведена не тибетской сотней, а забайкальскими казаками во главе с войсковым старшиной Архиповым, впоследствии казненным Унгерном, и есаулом Парыгиным. К сожалению, никто из участников похищения Богдо-гэгэна, включая самого хутухту, мемуаров не оставил.
Причины того, почему во время третьего штурма Ургу удалось захватить, Торновский суммирует следующим образом:
«1. Высокий наступательный дух унгерновцев, понимавших, что спасение их в победе, а потому каждый проявлял максимум духовных и физических сил.
2. План взятия Урги, составленный подполковником Дубовиком, был вполне рациональным. Хотя от него частично отступили 3 февраля, но в целом он проводился. Начальники знали предметы, цели атаки, почему было взаимодействие частей войск и не было больших разрывов.
3. Удачные действия сотника Плясунова, вышедшего во фланг и тыл китайскх позиций на юго-восточных склонах Богдо-улы (священной горы, у которой расположен дворец Богдо-гэгэна. –
4. Лихие действия тибетцев – увоз Богдо-гэгэна – подействовали удручающе на китайцев и подбодрили дух наступающих, особенно монгол и бурят.
5. Грубая ошибка Унгерна против истины военного искусства – бездействие Азиатской дивизии все 3 февраля (на самом деле – 2 февраля. Будто бы ламы предсказали барону, что 2 февраля – неблагоприятный день для взятия Урги. –
По поводу плана подполковника Дубовика Торновский пишет, что Дубовик присоединился к дивизии во время ее стоянки на Керулене. По его утверждению, этот «ценный офицер», окончивший курсы Генерального штаба в Омске, «прямого назначения по штабной службе не получил, а был причислен к штабу генерала Резухина. Только после взятия Урги он получил назначение заведовать оружием». Получается, что начальником штаба дивизии Дубовик никогда не был. Тем не менее Торновский уверен, что «подполковник Дубовик, от скуки ли, по заданию ли генерала Резухина, составил доклад с приложением «диспозиции» взятия Урги. Генералы, рассмотрев диспозицию, признали ее «отличной». Были собраны старшие войсковые начальники для обсуждения диспозиции, и с некоторыми поправками ее приняли (в другом месте Торновский настаивает, что это совещание носило лишь «характер уяснения уже принятой генералом Унгерном диспозиции». –
Так как писанная диспозиция не давалась на руки начальникам, то немало времени отняло у подполковника Дубовика втолковать малограмотным командирам отдельных частей «их маневр». По мнению Торновского, Унгерн «прекрасный план подполковника Дубовика… чуть-чуть не провалил. Если бы китайцы проявили больше упорства и поспешно не отступили из Урги, без основательных причин, то Урга не была бы взята». Тут можно возразить, что если бы Ургу занимала не китайская, а скажем, Красная Армия, или любые другие более боеспособные войска, то Унгерну Ургу никогда бы взять не удалось, какой бы гениальный план ему ни представили.
Б.Н. Волков, в тексте под псевдонимом Пономарев, отмечает, что «Дубовик при взятии Урги страдал флюсом и был обвязан платком, увидев его в таком виде, Унгерн закричал: «Куда мне такую бабу», и удалил Дубовика с места начальника штаба». Из этого следует, что Дубовик как будто был смещен с поста еще до захвата города.
С.Е. Хитун же утверждает, что конечная судьба Дубовика была печальна: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню». Вероятно, Дубовика разжаловали уже с должности начальника оружия, а рядовым он легко мог сгинуть безвестно во время северного похода.
Принимая во внимание низкий моральный дух и боевую выучку китайцев, стоит скорее удивляться тому, что Унгерн захватил Ургу не с первой, а только с третьей попытки. Причем в последнем штурме ему помог ряд важных факторов. Во-первых, Ургу к тому времени покинул наиболее боеспособный отряд китайской кавалерии в три тысячи всадников. Во-вторых, китайские войска, благодаря грабежам русского населения города (у монголов грабить было особо нечего) и развернутой кампании репрессий против монголов и русских еще больше деморализовались. Не исключено, что кавалеристы Гао Си Линя покинули город, поскольку испытывали острую потребность поскорее увезти награбленное в какое-нибудь, как они думали, безопасное место. Гарнизон Урги состоял частью из бывших разбойников-хунхузов, частью из мобилизованных китайских жителей Урги – ополченцев, едва умевших владеть оружием. Кроме того, последний штурм города был гораздо лучше подготовлен с помощью прибывших к Унгерну опытных штабных офицеров.
Урга была занята Азиатской дивизией 3 февраля 1921 года. По утверждению Князева, во время взятия Урги потери унгерновцев составили 28 убитых и 87 раненых, не считая потерь среди монголов. По утверждению Торновского, в плен были взяты более 1000 китайских солдат во главе с майором Ли. В качестве трофеев было захвачено 16 орудий, 50 пулеметов (половина без затворов, 5 тыс. винтовок, более полумиллиона патронов. Казна дивизии пополнилась, по словам Князева и Торновского, 700 000 рублей биллонного серебра, 500 000 рублей банкнот и ямбового серебра, 4 пудами золота и 2000 американских долларов. У других авторов цифры денежных трофеев несколько разнятся, но порядок их примерно тот же. Захваченные средства позволили увеличить денежное довольствие Азиатской дивизии и увеличить ее численность.
А вот – китайская версия падения Урги. В феврале 1921 года в беседе с представителем РСФСР Ф.И. Гапоном в Троицкосавске китайский губернатор Внешней Монголии генерал Чэнь И так объяснял, в изложении советского представителя, причины поражения китайцев в Урге: «…В плен к Унгерну попало лишь небольшое количество китсолдат и, как он полагает, не более 200 человек. Но, кроме этих пленных, в больницах Урги находится значительное количество раненых и больных китайских солдат, которых унгерновцы вывели и беспощадно расстреливали из пулеметов…
С не меньшей откровенностью Чэнь И сообщил о том, что быстро развившиеся события явились причиной многих прискорбных явлений. Так, например, более 3000 китсолдат побросали при своем отступлении свои винтовки и патроны… Артиллерия потеряла 4 легких орудия и несколько тяжелых, затворы у каковых удалось забрать с собой. Единственно, чем не удалось воспользоваться неприятелю – это арсенал, каковой удалось сжечь со всем содержимым…
Мне жаль, продолжал Чэнь И, что Унгерну удалось захватить часть золота и серебра в слитках в Ургинском банке, стоимость какового определяется приблизительно в 400 тыс. долларов. Бумажные же деньги, захваченные Унгерном, не имеют ценности, ибо они еще при первом его нападении были испорчены путем особой машины, при посредстве каковой обрезаны №№ серий кредитных билетов, и эти обрезанные №№ серий доставлены в Маймачен. Кроме указанных сумм, в руки унгернцев попало также имущество частных лиц и в виде разных товаров на сумму приблизительно в 30 тыс. долларов…
Предельно верный и вместе с тем оригинальный ответ дал Чэнь И на мой вопрос, почему киткомандование не приняло решительных мер к ликвидации Унгерна непосредственно после октябрьских боев. Чэнь И указал, что между киткомандованием была такая же согласованность в действиях, какую Вы знаете в басне Крылова «Лебедь, рак да щука». Для иллюстрации неподчинения частей командному составу Чэнь И привел случай с одним отрядом в 2000 человек, стоявших вблизи Урги, и который, получив боевой приказ, не только его не исполнил, но, прибыв в Ургу и забрав имущество отряда, удалился, не выпустив ни одного патрона в сторону Унгерна… В таких условиях, конечно, не могло быть и речи об отступлении в порядке, и вся армия направилась в хаотическом состоянии, в зависимости от случайных обстоятельств, в трех различных направлениях. Первый отряд направился на северо-восток, второй на юго-запад и третий на север…
Конечно, заявил почтенный старец Чэнь И, наша борьба с Унгерном последними неудачами не закончена и, несомненно, она будет возобновлена предстоящим летом и будет продолжаться до окончательной ликвидации монгольско-унгернской ориентации…
В настоящее время, заявил Чэнь И, наши войска находятся на южном берегу реки Хары, некоторые же части находятся по реке Иро, тыловые же части направляются северо-западнее Урги. Кроме того, имеются также отдельные отряды между реками Орхоном и Селенгой…
Он довольно дипломатично уклонился от ответа на поставленный в определенной форме вопрос о том, какие меры надлежит принять Совроссии для ликвидации белых банд. Чэнь И не считает для себя возможным рекомендовать Совроссии какие-либо мероприятия в целях ликвидации белых банд в Монголии в пределах 25-верстной полосы, либо этот вопрос должен быть разрешен разрешен в Пекине после его личного доклада, для каковой цели он, Чэнь И, предполагает спешно выехать из Маймачена… Официально же киткомандование не будет препятствовать продвижению советских войск по Монголии и вне пределов 25-верстной полосы для уничтожения белогвардейских банд, действующих в Монголии. Несмотря на свое заявление, что киткомандование будет смотреть на ввод войск в Монголию сквозь пальцы, Чэнь И все же на конкретное мое заявление, что нам необходимо ввести наши войска в северо-западную часть Монголии для ликвидации отряда Комаровского, хозяйничающего в районе Ван-хурэ, Чэнь И дал отрицательный ответ… Только после моего указания, что в таком случае Совроссия будет рассматривать такое отношение со стороны китвластей, как укрывательство белых, Чэнь И, после совещания с начальником штаба, сановником Лу Паньтао, согласился на ввод русских войск в Монголию для ликвидации отряда Комаровского…
В заключение беседы Чэнь И указал, что главной причиной ургинской катастрофы является оппозиционное настроение лам, имеющих значительное влияние на монгольское население, сыгравшее решающую роль под Ургой. Теперь, конечно, он постарается использовать их влияние на монгольские массы, точно так же как и свое влияние на монгольского бога Богдо-хутухту».
И.И. Серебренников так оценивает роль Унгерна при взятии Урги: «Знавшие барона Унгерна отмечали его большую личную храбрость и неустрашимость. Он не побоялся, например, побывать в осажденной Урге, где китайцы дорого бы заплатили за его голову. Произошло это следующим образом.
В один из ярких, солнечных зимних дней барон, одетый в свое обычное монгольское одеяние – в красно-вишневый жалат, в белой папахе, с ташуром (плетью) (все же не плетью, а палкой, которой монголы погоняют лошадей и скот, а барон колотил нерадивых подчиненных. –
Это появление барона Унгерна в Урге произвело колоссальную сенсацию среди населения города, а китайских солдат повергло в страх и уныние, внушив им уверенность, что за бароном стоят и помогают ему какие-то сверхъестественные силы.
Барон вообще умел как-то подавляюще действовать на психику китайских солдат – благодаря этому ему и удалось в конце концов изгнать из Урги 15-тысячный китайский гарнизон, имея при себе небольшие воинские силы и весьма скудное количество боевых припасов. Этих сил было совершенно недостаточно для полной военной осады города, разбросавшегося на довольно большом пространстве; но, когда Унгерн приблизился к Урге, страх и психическая подавленность перед его именем вызывли смятение в рядах китайских солдат. По ночам они с ужасом смотрели на огни костров, которые раскладывали казаки Унгерна на священной горе Богдо-Ула, против Урги: кто там, у этих костров? Одни ли унгерновские казаки или среди них присутствуют злые демоны, готовящие беды и несчастья китайским солдатам?
И эта осада Урги Унгерном, замечательная в своем роде тем, что существовала не фактически из-за слишком малого количества осаждавших, а только «психически», – кончилась победоносно для него, обратив в бегство подавленных и растерянных китайцев – защитников Урги. «Злые демоны» действительно помогли ему и тут. Но они не спасли его в дальнейшем, когда пробил для него его последний, двенадцатый, час…»
Я склонен доверять легенде о тайном визите Унгерна в Ургу. Только ничего сверхъестественного в этом нет. Все объясняется предельно рационально и просто. Во-первых, у китайцев было очень скверное боевое охранение, особенно ночью (если вообще – было). Во-вторых, Унгерн в Первую мировую войну, будучи в партизанском отряде, как раз и занимался вот такими вылазками в неприятельский тыл, так что посещение Урги вполне соответствовало и его характеру, и опыту. Китайцы вообще были плохие вояки, в чем и Унгерн, и Семенов убеждались не раз и не два. Семенов, например, в 1918 году в Харбине вместе с подъесаулом А.И. Тирбахом легко справились с десятком китайских полицейских, пришедших их арестовывать. Казачьи офицеры просто основательно начистили физиономию одному из них, после чего полицейские без сопротивления сдали оружие и позволили себя арестовать.
В своей рукописи «Призванный в рай» Волков приводит следующие сведения о Монголии: «Внешняя автономная Монголия, или Халха – 6 аймаков (княжеств), 125 духовных и светских хошунов (удельных княжеств). По переписи 1918 года ее населяло 542 тысячи монгол, 100 000 китайцев и 5000 русских. Средняя плотность населения – один человек на две квадратные мили. 2,5 Франции, почти 6 Англий». При этом 44,6 % мужского населения составляли ламы (буддийские монахи). Главным стимулом для монгола стать ламой было, помимо чисто религиозных мотивов, вполне прозаическое желание избавиться от налогов, от которых ламы освобождались. Основное податное сословие, харахуны, находившиеся на положении полукрепостных, полурабов. Одна шестая часть населения являлась собственностью Богдо-гэгэна, а на содержание его и его двора шла четверть государственного бюджета. В стране существовал колоссальный разрыв между богатством и бедностью. Было множество нищих, собиравших милостыню при дацанах.
Такая структура монгольского населения делала абсолютно оторванными от жизни планы Унгерна по созданию массовой и боеспособной монгольской армии и его мечты начать из Монголии поход за установление гегемонии «желтой расы», призванной стать образцом для погрязшей в разврате, сребролюбии и социалистических учениях Европе.
Да, «желтая», монголоидная раса, действительно, – самая молодая раса на земле. Монголоиды отделились от европеоидов где-то в горах Северо-Восточной Азии всего 15–20 тысяч лет тому назад. В соответствии с большинством расистских учений, самая молодая раса является наиболее агрессивной и сильной и призвана отвоевать свое место под солнцем и утвердить свое господство в мире. Разница была только в том, какую расу считать самой молодой и достойной. Унгерн, увидев крушение европейских монархий и проигрыш белых в Гражданской войне, свои надежды с возрождением в мире принципа легитимности и возвращение престолов свергнутым монархам связывал с подъемом «желтой расы». Однако Монголия в качестве плацдарма для такого реставрационного движения годилась, наверное, меньше любой другой страны. С начала XIII века в рамках империи Чингисхана монголы расселились чуть ли не по всему миру. При этом из Монголии уходили наиболее воинственные, активные, волевые элементы, те, кто хотели и умели воевать. В собственно же Монголии оставались люди по преимуществу мирные, которым куда сподручнее было пасти скот, чем жечь чужие города. Неудивительно, что их потомки в XVI веке, уже после того, как монгольское владычество пало во всех прежде завоеванных странах, приняли буддизм в его ламаистской форме – самую мирную религию на свете, а в XVII веке Монголия была легко завоевана Китаем. Так что к началу XX века в Монголии осталось очень мало людей, стремившихся воевать. Не даром почти половину мужского населения составляли ламы – монахи (монахинь в Монголии не было). А наиболее воинственные пребывали в разбойничьих шайках, которые впоследствии и Унгерну доставили немало хлопот.
Для пополнения своей дивизии в Монголии Унгерн мог рассчитывать только на русскую общину, численность которой за счет беженцев, по некоторым оценкам, возросла к 1921 году, по некоторым оценкам, до 15 тысяч человек. Однако большинство беженцев, способных носить оружие, составляли бывшие офицеры и солдаты армии Колчака, не питавшие симпатий к атаману и барону и сыгравшие впоследствии важную роль в организации заговора против Унгерна.
При Унгерне Волков служил чем-то вроде советника в монгольских министерствах финансов и внутренних дел и, как кажется, отвечал за связь этих министерств с Унгерном и за снабжение Азиатской дивизии. Он явно имел и какие-то дела с начальником контрразведки Сипайловым, о чем в мемуарах, по понятным причинам, писал довольно туманно. В то же время Сипайлову в мемуарах уделено довольно много места, особенно в тех фрагментах, которые подписаны псевдонимами Пономарев и Голубев, причем речь там прямо идет о том, что Пономарев (Волков) поступил в распоряжение Сипайлова.
Также и об обстоятельствах своего отъезда из Урги в разных статьях и автобиографиях Волков в разное время писал по-разному. Первоначально он утверждал, что Унгерн, после того, как отправился в поход в Россию, прислал в Ургу распоряжение убить нескольких человек, в том числе и Волкова, но ему с помощью монгольских чиновников удалось бежать на запад, в район озера Буир-нор, а оттуда – в маньчжурский Хайлар. Тогда он установил рекорд, преодолев на лошади за пять с небольшим дней более 1200 миль. Однако в своих «Записках», равно как и в позднейших автобиографиях Волков признал, что приказ о его расстреле был принят по телеграфу одним из тех, кто был в списке подлежащих расстрелу, и барон в результате все обратил в шутку. Покинул же Ургу и совершил свой знаменитый конный переход, заметку о котором удалось опубликовать даже в американских газетах, Волков только в конце июля, т. е. через несколько недель после занятия города красными.
И.И. Серебренников летом 1922 года встречал Волкова в Калгане в доме семьи Витте. Иван Иннокентьевич оставил следующую зарисовку: «В Калгане все приехавшие, в том числе и я, остановились в доме баронессы Витте, где вместе с нами оказалось довольно многочисленное общество. Его составляли: сама гостеприимная и хлебосольная хозяйка, ее две дочери, два сына, зять – Б.Н. Волков, знакомый мне по Иркутску, жена старшего сына (урожденная Лаврова, дочь бывшего премьера Временного правительства автономной Сибири во Владивостоке), домашний учитель В.В. Левицкий, брат Б.Н. Волкова и мы, вновь приехавшие гости. Муж баронессы Витте был в это время на службе у монгольского правительства».
Следовательно, Волков находился в свойстве с Иваном Александровичем Лавровым, главой ургинской конторы «Центросоюза», бывшим иркутским губернским комиссаром Временного правительства и бывшим председателем правительства автономной Сибири. Скорее всего, именно жене Лаврова, Софье Орестовне, Волков и адресовал свое письмо от лица вымышленного Пономарева с кратким конспектом своих воспоминаний.
Впоследствии Волков жил в Хайларе, а затем в Калгане, занимался бизнесом, служил в одной английской торговой фирме, а в июле 1923 года приехал в США, поселился в Сан-Франциско и более эту страну не покидал.
Заканчивая в 1936 году «Призванного в рай», Борис Николаевич указывал на намерение написать продолжение своих мемуаров: «В следующей книге, если удастся таковую написать, – я расскажу о «Великом Государстве Всех Монгол», о том, как русские, раздираемые междоусобной войной, боролись против японского коршуна и как в процессе этой борьбы сложил голову горячий и храбрый одноглазый капитан.
В этой новой книге я расскажу также о том, что видел я на монгольском плато в год «Железной птицы», когда столицу «Живого Бога» взял с бою один из наиболее кровожадных адептов «Государства Всех Монгол» барон Унгерн-Штернберг, потомок крестоносцев и пиратов, генерал русской службы, женатый на китайской принцессе. Его русские называют «сумасшедшим» и «кровавым» бароном, а монголы и поныне считают «Возрожденным богом войны». Интересно, что о том, что монголы считали Унгерна «богом войны», знавший монгольский язык Волков писал еще в своих «Записках» 1921 года. Поэтому ошибочно весьма распространенное мнение, будто бы определение «бог войны» по отношению к Унгерну появилось только в 30-е годы, с выходом книги А.С. Макеева «Бог войны барон Унгерн».
Книгу о Монголии Волков так и не написал, хотя вплоть до Второй мировой войны активно собирал материал по этой теме. Но поскольку «Призванного в рай» издать так и не удалось, к написанию оригинальной книги о Монголии, равно как и к превращению своих «Записок об Унгерне» в беллетристическое произведение, Волков так и не приступил. А после Второй мировой войны, когда политическая карта мира претерпела драматические изменения, эпопея Унгерна уже мало кого интересовала, превратившись в сюжет сугубо исторический.
Еще находясь в Урге, Волков начал публиковать материалы о Монголии и Унгерне в русскоязычной прессе Китая. Одну из этих статей, «В осажденной Урге», подписанную псевдонимом Случайный, в виде авторской машинописи я обнаружил в архиве Волкова, что, безусловно, доказывает его авторство. Кроме того, я предполагаю, что перу Волкова принадлежит статья «К событиям в Монголии», опубликованная под псевдонимом Ургинский в том же журнале «Русское обозрение», что и статья «В осажденной Урге». Однако текста статьи «К событиям в Монголии» я в архиве Волкова не нашел. Аргументация принадлежности ему этой статьи строится в основном на том, что здесь большое внимание уделено восстанию отряда Фушенги и резне русских монголами у Гусиного озера в январе 1920 года. К обоим этим сюжетам Борис Николаевич уже в эмиграции проявлял большое внимание, что отразилось в его переписке. Также в упомянутой статье подробно говорится о панмонгольском движении, бороться с которым, собственно, и приехал в Ургу Волков. Зато в архиве Волкова я нашел рукописные черновики его «Записок об Унгерне», публиковавшихся в 1921 году в харбинской печати под всевдонимом Н. Н., равно как и оригиналы газет. Это безоговорочно доказывает как авторство Волкова, так и подлинное время написания «Записок» по самым горячим следам событий. Также в волковском архиве сохранились несколько машинописных фрагментов мемуаров, написанных от лица некого военного инженера Пономарева, будто бы участвовавшего в походе Унгерна в Монголию, а потом остававшегося в Урге и при красных. То, что это написано самим Волковым, также не вызывает никакого сомнения. Сохранилось его письмо к С.О. Лавровой, написанное почти каллиграфически (вероятно, чтобы руку не опознали) от имени инженера Пономарева. В этом письме содержится конспект якобы написанных Пономаревым записок об Унгерне, содержание которых полностью совпадает с содержанием «Записок об Унгерне» самого Волкова. В отличие от конспекта, содержание машинописных фрагментов от лица Пономарева, создававшихся, в отличие от письма С.О. Лавровой, не в 1925 году, а в середине 30-х годов, отличается от волковских «Записок». Причина, очевидно, заключается в том, что еще в начале 30-х годов Волков уже продал Гуверовской библиотеке рукопись своих «Записок об Унгерне» под своим именем, а теперь изучал возможность продать той же библиотеке еще одни мемуары, но под чужим именем. Естественно, они должны были отличаться от собственно волковских мемуаров и, в случае обращения к одним и тем же событиям, описывать их другими словами и с приведением иных деталей. А вот в 1925 году из-за обязательства писать книгу о Монголии совместно с Е.П. Витте, с которой позднее развелся, он не мог издавать «Записки об Унгерне» под своим именем. Поэтому Волков и изобрел тогда инженера Пономарева, чтобы отдать ему свои записки в случае их публикации в Америке. Ведь в харбинской газете «Новости жизни» «Записки» печатались под псевдонимом Н.Н., и было достаточно трудно соотнести их с Волковым.
Вероятно, идея опубликовать книгу об Унгерне под чужим именем укрепилась у Бориса Николаевича после того, как он узнал, что английский перевод книги А.С. Макеева «Бог войны барон Унгерн» вышел в Америке под псевдонимом «поручик Валентин Тихонов». Уж больно горячи были события, связанные с сумасшедшим бароном. Многие их участники были еще живы, и им, как и самому Волкову, было что скрывать о тех бурных днях. Так, даже друг Волкова доктор Николай Михайлович Рябухин (Рибо), бывший личный врач атамана Дутова и страстный обличитель барона, активно участвовавший в заговоре против него, в письме предупреждал Волкова, что не стоит упоминать в будущей книге тот факт, что ему, Рябухину, пришлось подвергнуться аресту и, по милости Унгерна, провести один или несколько дней на крыше в качестве наказания. Поэтому, чтобы не вызывать ничьих нареканий и получить больше свободы в изложении фактов, Волков и решил написать еще несколько вариантов «Унгерниады» под чужими именами. Я не знаю, продал ли Гуверовской библиотеке Волков законченную рукопись под фамилией Пономарев. В архиве Волкова такой законченной рукописи я не нашел, а в архиве Гуверовской библиотеки пока еще не искал. Не исключено, что эту книгу он предполагал представить в виде своей записи рассказа мифического Пономарева. В сохранившихся же фрагментах бросается в глаза, что под фамилией Пономарев Волков объединил, в частности, те факты, касающиеся Унгерна, о которых знал только по слухам и опубликованным мемуарам и в достоверности которых не был уверен. Такого рода сведения порой противоречили тем, которые он заявлял в своих «Записках об Унгерне», например, о золоте барона. С другой стороны, в мемуарных записях под псевдонимом Пономарев Волков сообщал и такую информацию о себе (относя ее к Пономареву), которая могла его компрометировать, в том числе доказательства его близкого общения с начальником контрразведки Унгерна полковником Сипайловым, которого в дивизии ласково прозвали Макаркой-душегубом. Вероятно, вошли сюда и факты, сообщенные ему другими лицами, непосредственное знание которых он никак не мог приписать себе.
Еще одну мемуарную рукопись, под псевдонимом Голубев, Волкову удалось-таки продать Гуверовской библиотеке. В волковском архиве мне ее обнаружить не удалось. Однако сравнение бесспорно волковских текстов об Унгерне, будь то «Записки» или «пономаревские» тексты, с частично опубликованными «Воспоминаниями» Голубева доказывает их близость по целому ряду мотивов. Так, например, только в мемуарах Голубева и Волкова большое внимание уделено начальнику штаба Унгерна полковнику Ивановскому, причем чувствуется, что автор был с ним лично знаком. Лишь Голубев и Волков сообщают некоторые подробности биографии Ивановского – в частности, что он был сыном профессора Казанской Духовной академии. Голубев, как и Волков, всячески подчеркивает, что фактически Ивановский, будучи начальником штаба, выполнял лишь роль писаря. Волков даже спародировал это обстоятельство, заставив Пономарева стать как бы «начальником штаба» в сотне есаула Архипова: «Пономарев был одно время писарем, и его в насмешку звали – «Начальник штаба».
Голубев утверждал, что его единственная цель – «дать глубоко объективный материал, подкрепленный целым рядом официальных документов… Материал обобщен автором, который на протяжении года находился в составе Азиатской конной дивизии генерал-лейтенанта барона Унгерна-Штернберга, почему и изложенные в книге факты не получены от третьих лиц, а являются непосредственным свидетельством очевидца. Предлагаемая книга – не литературно-художественный роман, а историческая летопись за указанный выше период времени. Эта летопись – канва к будущему историческому труду эпохи расцвета стихийной, самобытной, безгранично-властной атаманщины.
В годы испытаний, ниспосланных свыше на Россию, по окраинам ее всплыли лица, именовавшие себя спасителями отечества. В большинстве случаев это были лица с большим характером, носители прекрасных идей, но без всякого сдерживающего начала. При первых успехах они опьянялись властью и во имя законности и правопорядка творили неслыханные злодейства…
Своими безрассудными, ни на чем не основанными убийствами Унгерн за короткий промежуток времени восстановил против себя не только правительство Монголии, забайкальское население, но даже и часть своей дивизии, что и положило конец его походу. Окрыленный успехом в боях с китайцами, Унгерн силами своей дивизии, насчитывавшей в то время уже до пяти тысяч человек различных рас, решил начать освободительное движение против власти Советов. Но, как и нужно было ожидать, бои с территории СССР быстро перекинулись в Монголию, и по прошествии 4–5 месяцев Монголия была уже в полном подчинении СССР и очищена от белых отрядов.
Вывод из этого ясен. Понадеявшись на свои слишком незначительные силы или, вернее, полагаясь на «бараньи лопатки» (гадание монгольских лам) более, чем на здравый смысл, тактику и стратегию, Унгерн явился драгоценным пособником к занятию Монголии красными и укреплению в ней СССР. СССР сделал непоправимую ошибку, расстреляв его в Новониколаевске. Ему должны были при жизни поставить монумент с надписью: «Благодарный СССР – Унгерну за открытие ворот в Монголию».
Казалось бы, что отрицательные результаты разгула атаманщины, видимые с наглядной очевидностью, должны служить в будущем достаточным фактором к полному прекращению подобного явления. Нужны наглядные примеры государственной гуманной власти, а не проявление большевизма справа, который есть кровь от крови и плоть от плоти большевизма слева. Огонь огнем не потушить.
Точно так же Волков в предисловии к своим запискам об Унгерне подчеркивает, что рассматривает Унгерна «как пример того уродливого явления, которое получило в истории название «атаманизма» и которое, несомненно, явилось одной из главных причин поражения белых в Сибири». А в основном тексте «Записок» Борис Николаевич писал: «Нельзя представить себе государство без закона, без правовых учреждений, проводящих этот закон в жизнь. Мне кажется, что в конечном итоге все ныне разрозненные в братоубийственной войне пойдут за тем, кто сможет вернуть страну с пути анархии на путь порядка. В атамановских так называемых «белых» отрядах до бесконечности варьируется слово расстрел: кончить, вывести в расход, ликвидировать, угробить, уконтропупить, сделать кантрами, и т. д.
Ставший на путь беззаконного убийства невольно должен покатиться под гору. Идеология атаманов нашла свое завершение в Унгерне. Убийство доведено здесь, как бы выразиться, пожалуй, до абсурда».
Описывая же убийство бывшего российско-монгольского пограничного комиссара полковника Хитрово, Борис Николаевич утверждал: «С Хитрово свели личные счеты: он был непримиримый противник уродливого течения среди белых, пресловутой «атаманщины». Он умер со словами: «Я старый офицер, и не боюсь смерти, я всегда был монархистом».
Как и Голубев, Волков считает Унгерна пособником большевиков, пусть и невольным. В своих статьях в эмигрантской печати он не раз проводил мысль, что именно благодаря деятельности Унгерна Советский Союз утвердился в Монголии. Борис Николаевич, как и Голубев, уподобляет Унгерна большевикам. Он, как и Голубев, неоднократно подчеркивает в своих записках, что Унгерн больше доверял гаданиям лам по бараньим лопаткам, чем соображениям стратегии и здравому смыслу.
А в предисловии к конспекту своих записок, в письме к С.О. Лавровой, Волков, от имени Пономарева, сообщал о себе, что «попал в плен к большевикам, оттуда бежал в Монголию; там я был захвачен отрядом барона Унгерна. В этом отряде я пробыл семь месяцев, до полной его ликвидации большевиками. Мне привелось собственными глазами увидеть весь тот кошмар и ужас, которыми так печально памятна авантюра барона в Монголии».
Замечу, что здесь биография Пономарева, возможно, повторяет детали биографии поручика Николая Николаевича Князева, который тоже попал в плен к большевикам и оттуда бежал в Монголию, и присоединился к Унгерну в начале 1921 года, и, действительно, пробыл у барона около семи месяцев, до самого разгрома отряда. Кстати, Князев в 1915 году окончил тот же юридический факультет Московского университете, где учился и Волков и откуда он в том же 1915 году ушел добровольцем на фронт, так что, скорее всего, они были знакомы. Вероятно, Волков в этом варианте записок собирался сделать Пономарева участником Северного похода. А год спустя, в 1926 году, когда, судя по авторской дате, писались «Воспоминания» Голубева, Волков уже собрал документы о деятельности барона в Даурии и поэтому продлил время пребывания своего героя в Азиатской дивизии до года. Пекин же как место написания «Воспоминаний» автор поставил для маскировки, так как к тому времени Волков три года уже жил в Сан-Франциско. При этом он стремился создать впечатление, что сами мемуары Голубева – это лишь новая редакция записок, создававшихся по горячим следам событий, в 1921–1922 годах. В тексте Голубева есть ссылка на то, что оригинал письма атамана Семенова Богдо-гэгэну «находится у бывшего начальника штаба дивизии Унгерна г. Ивановского в г. Владивостоке». Но письмо это слишком фантастическое, чтобы быть правдой. Вот как передает его содержание по памяти Волков-Голубев: «Ваше Святейшество, мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарите мои войска, со своей стороны, я отблагодарил их своими наградами. Я же, как начальник всех войск, таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты, а кроме того, прошу выслать мне доверительную грамоту на ведение переговоров с иностранными державами. Вечно пребываю к Вам в искренней дружбе, Ваш друг и помощник, походный атаман всех казачьих войск Г. Семенов»…
Когда прочитали это письмо Хутухте, он пришел в бешенство и оставил Семенова без ответа».
Атаман Семенов слишком хорошо знал хутухту и вообще монгольских сановников, чтобы писать им такую наглую и хамскую ахинею. Такое письмо вызвало бы только смех и мнение, что Семенов – человек слабый, и с ним нельзя иметь дела. А как вам понравится такая наглость, когда атаман из простых казаков называет себя «помощником» Живого Бога! Если какое-то письмо Ивановский Волкову и показывал, то оно должно было сильно отличаться от выше приведенного. Данное же письмо автор «Воспоминаний Голубева» наверняка придумал с целью дискредитации атамана Семенова, которого он ненавидел столь же пламенно, как и Унгерна. А документальная отсылка к подлиннику письма, будто бы хранящемуся у Ивановского во Владивостоке, придавало письму солидность и надежность. Искать же это письмо у Ивановского во Владивостоке, естественно, никто и не пытался.
В том же письме Лавровой Волков интересовался: «Все это у меня вкратце изложено, в виде «записок», и лишь бы хотелось знать: имеет ли этот материал какой-то интерес и ценность для американской печати, и если да, то в каком виде и в органе… Считаю долгом добавить, что в моих записках нет ни одного слова неправды и выдумки, и материал вполне безграмотен… правда, фамилии всех лиц, упомянутых в записках, упущены, но это я сделал сознательно, так как многие еще живы…
Есть отдельные случаи, которые по своему характеру не укладываются в рамки записок, а могут скорее выйти, в виде небольших рассказов… Писать мне приходится урывками, так как я вынужден работать по 10 часов в день, да и обстановка не совсем располагает к писанию».
Если же продолжать перечень сходства между мемуарами Волкова и Голубева, то тут и подробное описание еврейского погрома и последующих грабежей в Урге, а также пыток и казней, которые творились по приказанию барона. Вместе с тем в голубевских «Воспоминаниях» бросается в глаза отсутствие среди действующих лиц автора. Он ни разу не выходит на сцену, оставаясь принципиально неопознаваемым, тогда как в волковских «Записках» в их окончательном виде автор отнюдь не скрывается за объективностью повествования. К тому же рукописи «Записок» предпослано обширное вступление, где автор излагает свою биографию. Это наводит на мысль, что «Воспоминания» Голубева изначально предназначались для публикации под псевдонимом, поэтому в них и не сообщается никаких конкретных данных об авторе. Интересно также, что документы, цитируемые Голубевым, относятся к делам Азиатской дивизии еще до начала Монгольского похода. Данное обстоятельство также наводит на мысль о том, что автор «Воспоминаний» присоединился к Унгерну только после взятия последним Урги.
В мемуарах Голубева содержится также немало сомнительной информации. Вероятно, как и в случае с мемуарами Пономарева, Волков, наряду с подлинными документами, включил в их текст и слухи, в подлинности которых он сомневался, но которые были художественно яркими. А вот в «Записки» он включил только то, в истинности чего не сомневался. Поэтому, например, он полностью переписал в окончательном тексте эпизод с казнью прапорщика Чернова, так как в эмиграции узнал многие факты, полностью изменившие картину происходящего.
Мемуары Голубева оставляют стойкое впечатление, что автор во время описываемых событий находился в Урге. Именно происходящее здесь он излагает по собственным впечатлениям, а не по документам и рассказам очевидцев. В частности, здесь описаны те же события, что и у Волкова: неудачная попытка защитить Ургу от красных, а также бегство из Урги Ивановского и Жамболона и убийство по приказанию полковника Циркулинского доктора Клингенберга и его любовницы сестры Шевцовой. При этом только Волков и Голубев называют имена тех, кто прикончил доктора, – войсковой старшина Тысханов и прапорщик Козырев. Совпадают также описания казней прапорщика Чернова и войскового старшины Архипова. Наконец, только Волков и Голубев сообщают, будто Унгерн, отправившись в поход на север, позднее прислал в Ургу распоряжение расстрелять нескольких офицеров своего штаба. По счастью, депешу барона в Урге принял один из офицеров, чья фамилия была в списке, и все дело удалось обратить в недоразумение. У Волкова рассказ об этом выглядит так: «Я был оставлен при штабе и сейчас же откомандирован в распоряжение монгольских министров внутренних дел и финансов.
В конце июля (очевидная описка, следует читать: июня, поскольку к концу июля в Урге уже почти месяц стояли части Красной Армии. –
Я бежал по уртонам (монгольский пони-экспресс), на озеро Буир-нор, к Хайлару, сделав в течение пяти с половиной дней около 1200 миль и переменив 44 коня».
Тут автор допускает сознательный анахронизм, пытаясь представить свое бегство из Урги как следствие распоряжения Унгерна о своем расстреле. Но на самом-то деле он покинул Ургу уже после прихода туда красных, выхлопотав командировку в одном из монгольских министерств на восток страны, к китайской границе. Разгадка заключалась в том, что Борис Николаевич не очень хотел светить среди собратьев-эмигрантов тот факт, что покинул Ургу уже при красных. Это дало бы повод заподозрить в нем большевистского агента.
Под псевдонимом же мифического Голубева (в котором различные исследователи подозревали то выпоротого по приказу Унгерна статского советника, то есаула, пробравшегося затем на Дальний Восток, а то санитарного врача, занимавшегося транспортировкой раненых в Китай) Волков описал эпизод с несостоявшимся расстрелом более подробно, хотя свою собственную фамилию в числе кандидатов на расстрел предпочел не называть. Дело будто бы обстояло так: «Перед выходом из Урги для наступления на СССР Унгерн приказал Жамболону умертвить всех оставшихся в Урге русских, не считаясь ни с чином, ни со званием. Но так как среди оставшихся русских был начальник штаба, а также несколько человек, специально оставленных Унгерном для обслуживания нужд дивизии, и госпиталь с ранеными, то распоряжение обращено было в шутку».
Голубев, как и Волков, очень подробно, со знанием дела, описывает деятельность унгерновской контрразведки и ее главы полковника Сипайлова. В остальной эмигрантской литературе, посвященной Унгерну, только поручик Н.Н. Князев, непосредственно работавший в контрразведке, столь подробно затронул этот сюжет. Как уже говорилось, Князев и Волков почти наверняка были знакомы. Не исключено, что один из них рекомендовал другого для службы в контрразведке. Можно не сомневаться, что Волков и Князев общались между собой и в Урге, и позднее в Маньчжурии, и черпали из этих бесед информацию для своих мемуаров. Также иркутянин, полковник Михаил Георгиевич Торновский, был знаком с Волковым. Последний ссылается на него как одного из своих информаторов в описании похода Унгерна на Россию. Он упоминает Торновского как «полковника Т., бывшего начальника штаба генерала Резухина». От него Волков почерпнул многие детали о боевых действиях, а тот, в свою очередь, узнал от Волкова некоторые подробности о действиях контрразведки и о взаимоотношениях Унгерна с монголами в Урге. В частности, сожжение прапорщика Чернова описано Волковым, в том числе, и со слов Торновского, так как многие детали совпадают. Также и гибель купца Носкова описана Торновским и Волковым очень похоже, и здесь первый, скорее всего, черпал информацию у второго.
В целом можно сделать вывод, что мемуары Волкова, написанные под разными именами, правдивы и наиболее достоверны прежде всего в той части, где описывается происходящее в Урге в период осады и взятия ее Унгерном и последующего пребывания барона в Монголии. Близость к П.А. Витте позволила Волкову быть информированным во многих сферах, равно как и его деятельность по обеспечению взаимодействия различных тыловых учреждений Азиатской дивизии с только что созданными монгольскими министерствами. В отношении же боевых действий Азиатской дивизии до взятия Урги, в том числе в Даурии, равно как и похода против Советской России, заговора против Унгерна и его пленения, Волков опирался на показания офицеров Азиатской дивизии, собранные им в 1921–1923 годах в Маньчжурии и в последующие годы в Америке. Здесь сообщаемое им правдиво в тех случаях, когда он имеет дело с собственными впечатлениями информаторов, а не с передаваемыми ими слухами. Наибольшее сомнение вызывает ряд сведений, сообщаемых от имени Пономарева. В частности, к таковым относится информация об огромном золотом обозе Унгерна, в котором была чуть не тонна золота. Также сомнительна информация о будто бы предпринятой Пономаревым по заданию Унгерна глубокой разведке в Тибет. Если бы сам Волков действительно участвовал в такой разведке, он бы не преминул написать об этом очень важном факте в примечаниях к своей «Унгерниаде», которую он представил в Гуверовскую библиотеку под своим именем. Точно так же вряд ли достоверно сообщение о встрече Пономарева и Сипайлова на монгольско-маньчжурской границе. Ведь Сипайлов, по рассказу Пономарева, ушел с группой всадников из Урги перед самым падением города, взятого красными 6 июля 1921 года. Пономарев же будто бы вернулся в Ургу из тибетской поездки уже после вступления в город советских и красномонгольских войск, о котором узнал, когда еще был далеко от Урги. На маньчжурскую границу он мог попасть лишь спустя какое-то время, по заданию красномонгольского правительства. Сипайлов же не мог так долго скитаться в монгольских песках.
Абсолютно не соответствуют истине биографические сведения о Блюхере, сообщаемые от имени Пономарева. На самом деле Василий Константинович родился в России, никогда не служил офицером в австро-венгерской армии и, соответственно, не попадал в русский плен, хотя многие детали его биографии не прояснены до сих пор. Вместе с тем среди белых были распространены слухи, что в действительности Блюхер – германский или австрийский офицер-генштабист.
Столь же недостоверен рассказ Пономарева об унгерновском золоте: «У Унгерна было не менее тонны золота в слитках весом в два пуда. Было тридцать таких плиток. Серебра-биллона даже не считали за деньги, Унгерн обыкновенно раздавал их чашками (монгольские деревянные чашки). Было много другого серебра – четвертаками, полтинниками и рублями. Было много ямбового серебра, которое ввиду веса и плохого качества мало ценилось. Бумажные деньги – не считались за деньги. Романовские пятисотки Центросоюза передавались пачками. У Унгерна было значительное количество драгоценных камней и жемчуга. Золото – привезено из Даурии. Было много золотых пятирублевок, которые Унгерн раздавал пригоршнями. В ночь, когда был сожжен Чернов, Пономарев был командирован перевезти ценности из одной части в другую. Была зима, двуколки были на колесах, везти было тяжело. Унгерн тревожился и ночью нагнал Пономарева, чтоб проверить. В каждой телеге было до 20 пудов. Это было главным образом золото». Здесь Волков, по всей видимости, опирался на книгу Казимежа Гроховского о Монголии, вышедшую в Харбине в 1928 году. Директор польской гимназии в Харбине, сам геолог по профессии, Гроховский, основываясь на слухах, уверял, будто у Унгерна было «золото, упакованное в 24 ящика… В каждом ящике находилось по 3,5 пуда (57,4 кг) золотых монет». А кроме того, «обитый жестью сундук барона, в семь пудов весом»… И все эти сокровища будто бы были захоронены в 160 верстах юго-западнее Хайлара.
Возможно, под именем Пономарева Волков собирался писать роман про Унгерна, замаскированный под беллетризованные мемуары. Вероятно, он рассчитывал на успех этого произведения прежде всего на американском рынке в качестве своеобразного «вестерна» на монгольском материале. Потом все это можно было бы попробовать развернуть в голливудский сценарий, что обогатило бы автора. А для этой цели очень подходили и таинственный клад исчезнувшего золота Азиатской дивизии, и планы похода в далекий, таинственный Тибет (о намерении Унгерна идти туда ходили лишь смутные слухи), и неожиданная встреча с Сипайловым – вполне в рамках законов романного повествования, но маловероятная в реальной жизни. Нужны были не обязательно достоверные, но казавшиеся правдоподобными яркие эпизоды, способные увлечь читателя.
Наиболее ценны мемуары Волкова в той части, где он описывает происходящее в Урге. Здесь он дает, может быть, самые яркие картины зверств унгерновцев и разоблачает миф о рыцарстве барона. Также заслуживают внимания рассуждения Волкова о том, что полководческие способности барона были сильно преувеличены, что подкрепляется анализом проведенных бароном операций. Здесь Волкову, кстати сказать, значительно помог полковник Торновский, сообщивший данные о северном походе.
Вопрос о возможности ввода советских войск в Монголию для борьбы с оказавшимися там белыми отрядами возникал еще задолго до взятия Унгерном Урги. Еще в октябре 1920 года Ленин встретился с монгольскими революционерами и предложил им организоваться «под красным знаменем». Подразумевалось, что организованное таким образом «революционное» монгольское правительство сможет «пригласить» в страну Красную Армии. Взятие Урги Унгерном обеспокоило большевиков и побудило их форсировать усилия по формированию альтернативного монгольского правительства. Уже 1–3 марта 1921 г. в г. Маймачене (переименованном в Алтан-Булак) прошел учредительный съезд Монгольской народной партии и было создано Временное народно-революционное правительство, открыто провозгласившее союз с Советской Россией. Премьер-министром и министром иностранных дел стал Бодо, представитель монгольской интеллигенции (правда, уже на следующий год расстрелянный как враг народа), бывший преподаватиель в школе переводчиков при русском консульстве. Фактическим лидером партии стал командующий Монгольской народной армией Сухэ-Батор (правильнее Сухбаатар) – один из немногочисленных монгольских офицеров, организатор первого марксистского кружка в Урге.
Однако ввод Красной Армии в Монголию последовал не тогда же, а только во второй половине июня, после неудачной попытки вторжения Унгерна в Забайкалье. Дело в том, что Москва заигрывала с китайским правительством, рассчитывая вовлечь его в антиимпериалистическую борьбу. Поэтому ввод советских войск в Монголию желательно было осуществить, с внешней стороны, как некий вынужденный акт в ответ на действия белогвардейцев, чтобы не обидеть центральное китайское правительство, с которым Советы в то время стремились дружить.
В обращении Реввоенсовета 5-й советской армии с вступлением советских войск в Монголию торжественно заявлялось: «…Военные действия на монгольской границе начали не мы, а белогвардейский генерал и бандит барон Унгерн, который в начале июня месяца бросил свои банды на территорию Советской России и дружественной нам Дальневосточной Республики… Красные войска, уничтожая барона Унгерна, вступают в пределы Монголии не врагами монгольского народа, а его друзьями и освободителями… Освобождая Монголию от баронского ига, мы не должны и не будем навязывать ей порядки и государственное устройство, угодные нам. Великое народное собрание всего монгольского народа само установит формы государственного устройства будущей свободной Монголии…» На практике у власти поставили Сухэ-Батора и других вождей Монгольской народно-революционной партии, у которой оказалось немало сторонников и в ближайшем окружении Богдо-гэгэна, например, военный министр Хатан-батор Макчаржав.
Но до этой перемены декораций в Урге оставалось еще пять месяцев. Пока же монгольская столица встречала воинов Азиатской дивизии как своих освободителей. После взятия Урги, по свидетельству Н.Н. Князева, «Унгерн быстро подавил анархию, прекратил грабежи и насилия монголов над мирными китайцами. В первые два дня он неутомимо объезжал город и с присущей ему суровостью развешивал грабителей, захваченных с поличным. Повешены были десятки монголов, которые в сладком упоении грабили и уничтожали богатейший ургинский базар. Той же участи подверглись двое европейцев…
Барон возложил на комендатуру обязанность срочно привести в известность и взять на учет все бесхозное имущество. По беглому подсчету, такого имущества в районе Урги набралось на шесть-семь миллионов серебряных долларов. Самый же город, разделенный на два комендантства – Ургинское и Маймаченское, руками пленных был приведен в 3–4 дня в такой порядок и опрятный вид, какого он еще никогда не знал за все семисотлетнее свое существование.
Первым шагом хозяйственного характера было восстановление подорванной китайцами радиостанции. Но и здесь, верный чувству оригинальности, а может быть, осторожности, он приказал убрать со станции аппаратуру, служащую для отправления радиодепеш. Урга слушала… и молчала».
Дело тут было, однако, не в осторожности или оригинальности. Просто у Семенова после потери Читы радиостанции не было, и Унгерну просто не с кем было связываться по радио. Не посылать же депеши большевикам!
Поделиться книгой: