Между Христом и Антихристом. «Поклонение волхвов» Иеронима Босха

Одним из главных инструментов, позволявших одновременно доказать истинность догмата о реальном присутствии и посрамить иноверцев, были истории о чудесах, сотворенных гостиями в ответ на покушения. Страх за безопасность тела Христова вел к запретам и ограничениям в адрес евреев. Например, в 1243 г. городские власти Авиньона постановили, что иудеям старше девяти лет нельзя находиться на улице, когда там проходит евхаристическая процессия. А в 1267 г. аналогичный запрет был принят на церковном соборе в Вене. Он гласил, что, когда священник отправляется к больному с последним причастием, евреи, услышав звук колокольчика, возвещавшего о его приближении, должны прятаться по домам, закрыв окна и двери[143].

В своем большинстве обвинения в осквернении гостий были наветами и базировались на слухах, сдобренных ненавистью и убеждением в том, что иудеи-богоубийцы способны на все и только мечтают о том, как бы вновь подвергнуть Христа самым жестоким мукам. Однако у некоторых рассказов об атаках или непочтительных действиях, совершенных иудеями против христианских святынь, могла быть какая-то основа. Конечно, евреи понимали, что осквернение предмета, который христиане считают телом своего Бога, им очень дорого обойдется. Но важно помнить, что для них гостия была не только воплощением идолопоклонства, но и одним из важнейших символов господствующего порядка и притеснений со стороны христианского большинства.

В том, что евреи, раздобыв где-то гостию, порой использовали ее в магических целях (в этом они могли подражать христианам) или смеялись над христианским «богом из хлеба» (как в XVI в. протестанты– иконоборцы), нет ничего невозможного. В 1275 г. епископ Вустерский запретил благочинным Вестбери и Бристоля всякие контакты с бристольскими иудеями, поскольку те, как он утверждал, богохульствовали о теле Христовом и оскорбляли местного капеллана, когда он через еврейский квартал нес освященную гостию к тяжелобольной женщине[144]. Само собой, в ситуации религиозной вражды (а это происшествие случилось за 15 лет до изгнания всех евреев из Англии), подозрительность достигает таких пределов, что любой непочтительный жест может быть легко приравнен к богохульству, а враждебные слухи быстро превращают его в дьявольский ритуал – новые Страсти. Истории о надругательстве над гостиями нам известны только из христианских источников: хроник, сборников чудес или протоколов допросов (а они часто проводились под пыткой или с угрозой ее применения). Однако вероятно, что за некоторыми из этих обвинений стояли какие-то реальные происшествия. Подхваченные и деформированные молвой, которая и так видела в иудеях богоубийц, прирожденных святотатцев и врагов рода людского, слухи легко превращались в навет – матрицу следующих обвинений.

В позднее Средневековье кровоточащая гостия была одной из главных форм манифестации божественного и одним из важнейших объектов народного почитания. По всему Западу – особенно в германских землях – появилось множество новых евхаристических культов. В храмы, которые, как считалось, владели каплями крови Христовой, стекались толпы верующих. Чудеса, (якобы) явленные гостиями, далеко не всегда были связаны с покушениями со стороны иудеев или еретиков. Центром самого популярного «кровавого» паломничества, стала деревня Вильснак под Хавельбергом. В 1383 г. граф Генрих фон Бюлов ее спалил. Однако на руинах приходской церкви нашли три уцелевшие гостии, из которых сочилась кровь. Вскоре в Вильснак устремились паломники со всей Центральной Европы. Этот культ был упразднен протестантскими властями в 1552 г., а сами чудесные гостии сожгли[145].

Изобразив на ноге у Антихриста круглую кровоточащую рану, похожую на гостию в стеклянной дарохранительнице, Босх, вероятно, стремился его противопоставить Христу. В таинстве евхаристии белый хлебец пресуществляется в тело Бога. Это превращение совершается незримо, и человек может в нем убедиться, только когда Господь дарует чудо: в ответ на сомнение над алтарем вместо гостии является скорбный Христос либо в ответ на агрессию со стороны врагов веры гостия начинает кровоточить. У Антихриста тоже есть своя гостия – похожая на нее (нечистая? зловонная?) рана, знак духовной проказы. То, что она кровоточит, – это, вероятно, пародия на евхаристические чудеса или на раны Христа. Ведь во множестве церковных текстов и образов кровь, которую он пролил во время Страстей, тоже напоминала о евхаристии.

Босх оставил явное указание на то, что в созданных им мирах белая рана-диск была связана с евхаристией. Нужно опять взглянуть на правую створку «Сада земных наслаждений», где изображена преисподняя. В центре из двух белых деревьев-«ног» растет округлая форма, напоминающая громадное яйцо. Внутри него – таверна с пирующими грешниками. На одной из «ног», как мы уже говорили, Босх нарисовал почти такой же кровоточащий кружок, как на ноге Антихриста – только тут рана не заключена в стеклянный реликварий, а перевязана бинтом[146]. Чуть выше справа Босх поместил круглую платформу (рис. 51). На ней семь демонических «псов» (по числу смертных грехов?) раздирают лежащего рыцаря. В его левой руке зажата евхаристическая чаша, а рядом с ней лежит гостия – крошечный белый кружок. Правой рукой закованный в латы грешник держит знамя, на котором изображена жаба – дьявольский символ нечистоты[147].

Рис. 51. Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

В Средние века клирики нередко страшили тех, кто причащается, не веря в реальное присутствие тела Христова в гостии или находясь в состоянии смертного греха, что для них гостия обернется жабой, а вместо спасения их ждет погибель. Трудно сказать, в чем именно виноват рыцарь с чашей. Возможно, он расхититель церковного имущества, святотатец, разоряющий храмы, или еретик, отрицавший таинство евхаристии[148]. В любом случае его «казнь» подсказывает, что и рана на расположенной рядом древесной «ноге», по замыслу Босха, была связана с евхаристией, ее осквернением и в целом – скверной.

Маги, волхвы, короли

Иконографические «аномалии», которые исследователи находят в «Поклонении волхвов», не ограничиваются Антихристом. Чернокожий король в белоснежных одеждах тоже выглядит очень странно. Некоторые детали его костюма вызывают подозрение, что и он принадлежит к миру зла и как-то связан с Сыном погибели[149]. А если так, это значит, что Босх не только ввел в сцену Богоявления антипода Христа, но и взломал сам сюжет: даже в радостном торжестве у него появляется «червоточина». Попробуем разобраться.

В греческом оригинале Евангелия от Матфея (2:1) те, кого по-русски именуют «волхвами», были названы μάγοι – «маги». То же слово (magi) использовалось и в самом авторитетном латинском переводе Нового Завета, сделанном в IV в. Иеронимом Стридонским. Слово «маг» в те времена ассоциировалось с персидским зороастризмом, астрологией, колдовством и прорицанием будущего, каким славились вавилоняне, египтяне и халдеи[150]. Потому первые христианские богословы на волне полемики с греко-римским язычеством и любыми культами, в которых они видели поклонение демонам, порой описывали волхвов, пришедших с дарами к Христу, как чародеев и обманщиков. И гадали, откуда те были родом: из Персии, Халдеи, Аравии или какой-то еще восточной земли. Один из самых влиятельных раннехристианских авторов Ориген из Александрии (ум. ок. 253 г.) писал, что, увидев на небе звезду, маги устремились к ней, поскольку считали, что она приведет их к одному из бесов. А младенцу Христу они поклонились, только когда осознали, что он могущественнее, чем их духи тьмы[151].

Однако со временем связка волхвов с язычеством была почти забыта. Их начали почитать как благочестивых мудрецов, которых вовсе не стоило путать с колдунами на службе демонов. Петр Едок в XII в. объяснял, что они были названы магами (magi) из-за великой (magnitudine) мудрости[152]. Ту же этимологию в середине XIII в. наряду с прочими приводил и Иаков Ворагинский: «О том, почему они звались волхвами, или магами, существуют три мнения, так как это слово можно истолковать трояко. Ибо magus значит обманщик, чародей и мудрец. Говорят, что те цари поступили как маги, то есть обманщики, поскольку они обманули Ирода и не вернулись к нему. Потому сказано об Ироде: Увидев себя осмеянным волхвами… и проч. (Мф. 2:16). Еще же магом именуют чародея: ведь магами назывались чародеи Фараона. Златоуст указывает, что волхвы носили имя магов, поскольку прежде были чародеями, но затем обратились, ибо Господь пожелал открыть им Свое Рождество и привести к Себе, и через то даровал грешникам надежду на Спасение. Наконец, магом называют мудреца, ведь на еврейском языке слово magus означает писец, на греческом – философ, на латинском – мудрец, и мудрецов зовут магами, поскольку слово magi подобно in sapientia magni – великие в мудрости»[153].

В Евангелии от Матфея, единственном, где упоминается приход волхвов, их число не было указано. Тем не менее в христианской традиции со временем восторжествовало представление о том, что их было трое – столько же, сколько принесенных сокровищ: «И, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф. 2:11). Кроме того, возникла идея, что волхвы воплощали три возраста человека: юность, зрелость и старость. Потому у Босха, как и на тысячах других версий этого сюжета, первый волхв явно старше второго, а второй – третьего.

В Новом Завете маги безымянны. Однако в христианской традиции им присвоили имена. Существовали разные варианты, но в итоге восторжествовала триада Каспар, Мельхиор, Бальтазар[154]. Именно так они в VI в. названы на мозаике в церкви Сант-Аполлинаре в Равенне[155].

Раннехристианский богослов Тертуллиан (ок. 160–230) соотнес приход волхвов с пророчеством из 71-го псалма: «Цари Тарсиса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары; и поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему; ибо он избавит нищего, вопиющего и угнетенного, у которого нет помощника». Потому их стали называть не только магами, но и повелителями тех далеких земель, откуда они пришли за звездой. Земные цари явились поклониться Царю небесному – в этом видели знак того, что все народы земли подчинятся Христу и Церкви. Вот почему первые образы волхвов, вручающих дары новорожденному богочеловеку, были построены так же, как сцены, где поверженные восточные владыки приносили дань римским императорам[156].

Со временем три восточных прорицателя превратились в троицу святых королей, которых всё чаще стали изображать в коронах[157]. Их коллективный культ (по одному их не почитали) постепенно сложился в XI–XII вв. Особую роль он играл в Германии, где государи Священной Римской империи использовали его, чтобы укрепить свой престиж в противостоянии с папством. Мощи Каспара, Мельхиора и Бальтазара, по церковному преданию, были обнаружены св. Еленой, матерью императора Константина. Она отправила их в Константинополь, откуда вскоре их перевезли в Милан. В 1164 г. император Фридрих Барбаросса взял город и передал их в дар Райнальду фон Дасселю – своему канцлеру и архиепископу Кёльна. Благодаря новой реликвии этот город превратился в один из главных паломнических центров Европы, наряду с Римом, Сантьяго-де-Компостела (куда шли поклониться мощам апостола Иакова) и Кентербери (где почитали архиепископа Томаса Бекета, убитого в 1170 г. рыцарями из свиты короля Генриха II). А самих волхвов стали именовать «тремя кёльнскими королями»[158].

Около 1230 г. в мастерской Николая Верденского для мощей Каспара, Мельхиора и Бальтазара закончили раку – самую большую во всем западном мире. На протяжении следующих столетий германские императоры представляли «трех святых королей» как своих небесных патронов. Потому на передней панели кёльнского реликвария позади трех волхвов изображен император Оттон IV Брауншвейгский (1209–1215). Он, словно четвертый волхв, тоже приносит Христу свой дар. Это изображение должно было напомнить о том, как на Богоявление 1200 г. он, будучи еще германским королем, возложил на головы трех волхвов, упокоенных в Кёльне, золотые короны. Они некогда пришли с дарами к Христу – теперь он одарил их самих[159].

Уже в раннем Средневековье, чтобы подчеркнуть универсальность христианского послания, волхвов стали называть потомками трех сыновей Ноя. Считалось, что отпрыски Сима заселили Азию, Иафета – Европу, а Хама – Африку. Это означало, что приход волхвов в Вифлеем можно было толковать как признание Христа всеми народами Земли. Потому третьего волхва, как одного из потомков Хама, живших в Аравии и Эфиопии, «сделали» чернокожим. У Хама в христианском предании была дурная репутация. Как рассказывалось в Книге Бытия (9:20–27), он не прикрыл наготу своего отца Ноя, когда тот напился вина, а позвал своих братьев посмотреть. И тем обрек себя на проклятие. Средневековые экзегеты часто представляли Хама как олицетворение иудеев, сарацин и еретиков, отверженных Богом[160].

Впервые идея о том, что третий из волхвов был темнокож, прозвучала в VIII в. в одном сочинении, которое ошибочно приписывали Беде Достопочтенному (672 / 673–735) – влиятельному англосаксонскому богослову, экзегету и историку. Там было сказано, что «третий, темный (fuscus) и бородатый волхв, носил имя Бальтазара… Принеся смирну, он указал на то, что Сын человеческий смертен»[161]. Иоанн Хильдесхаймский в «Истории трех королей» назвал Каспара – младшего из волхвов, короля Тарсиса и острова в «Третьей Индии», где расположена могила апостола Фомы, – «черным эфиопом»[162].

Однако в иконографии волхв-мавр – его называли то Бальтазаром, то Каспаром – стал вездесущ лишь на исходе Средневековья. Отдельные изображения появились уже в XIII–XIV вв. (рис. 52). Однако они долго оставались редкостью. Видимо, это было связано с тем, что черный цвет кожи в средневековом воображаемом слишком сильно ассоциировался с дьяволом, миром зла и всеми формами иноверия. Мучителей и палачей Христа нередко изображали с темными лицами, а порой и с негроидными чертами лица – так же как «сарацин» (рис. 53). Потому для волхва, добродетельного язычника, черный цвет кожи, видимо, казался неподобающим. Однако со временем ситуация изменилась. В свите белых королей появились экзотические слуги-африканцы[163]. В конце XIV – первой половине XV в. в германском, а позже и в итальянском искусстве и самого третьего волхва начали представлять с черной кожей. В Нидерландах такая иконография утвердилась во второй половине XV в.[164]

Рис. 52. В этой рукописи, созданной на рубеже XII–XIII вв., один из волхвов, пришедших к царю Ироду, изображен с темным лицом. Однако кожа на руке у него светлая. Видимо в какой-то момент эту миниатюру (и еще две других) скорректировали, превратив белого короля в «эфиопа».

Житие Христа. Англия, ок. 1190–1200 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 101. Fol. 35v

Рис. 53. Арест Христа в Гефсиманском саду. Иудейские стражники с темной кожей, а Иуда Искариот, апостол-предатель, белокож, как Христос и праведные апостолы.

Хантингфилдская псалтирь. Оксфорд, ок. 1212–1220 гг.

New York. Morgan Library & Museum. Ms. M.43. Fol. 22v

Почему это стало возможным? Важно, что в XIV–XV вв. католический мир впервые вступил в контакт с чернокожими христианами – эфиопами. С XII в. на Западе бытовала легенда о могущественной и несметно богатой христианской державе, которой правит царь-священник Иоанн – это имя воспринималось как титул, передающийся из поколения в поколение. Его считали преемником трех волхвов, которые, не имея наследников, передали ему свои царства[165].

Изначально считалось, что его держава находится где-то в Индии. В лексиконе средневековых европейцев это понятие было очень расплывчато. Так именовали почти любые земли, лежавшие за мусульманским миром, в том числе побережье Восточной Африки[166]. В эпоху Крестовых походов Запад мечтал о союзнике, который мог бы с другой стороны ударить по «сарацинам» и защитить латинские королевства в Святой земле. В середине XIII в. такие надежды одно время возлагали на монголов – «татар». Римские папы и король Франции отправили к ним нескольких посланцев. Один из них, фламандский францисканец Гильом де Рубрук, потом писал, что во владениях монгольского хана никто не слыхал ни о каком пресвитере Иоанне. Христианское царство, затерянное в глубинах Азии, не удалось отыскать. И постепенно в воображении европейцев оно переместилось в Африку.

В 1306 г. в Европу прибыла эфиопская миссия, которая посетила папу Климента V в Авиньоне, а потом отправилась в Италию и, возможно, в Испанию. А в 1339 г. на карте, созданной на Майорке генуэзцем Анджелино Далорто, царство пресвитера Иоанна впервые было помещено в Африке. С этой поры его стали все чаще отождествлять с Эфиопией (правда, некоторые авторы, сохраняя привязку к Востоку, именовали ее «Верхней Индией»), а самого царя-священника начали представлять чернокожим. Считалось, что его держава может помочь в борьбе с египетскими мамлюками, которые тогда владели Иерусалимом[167].

Спустя почти сто лет, в 1402 г., в Венецию прибыло посольство, отправленное эфиопским императором Давидом I (1382–1413). Затем последовали другие миссии. Они убедили европейцев, что царство пресвитера Иоанна вполне реально, и с ним можно договориться о совместной борьбе с мусульманскими державами. Эфиопские представители принимали участие во вселенском соборе в Базеле (1431–1449), а в Риме был создан странноприимный дом для эфиопских паломников и монахов[168]. Благодаря им люди Запада познакомились с миром чернокожих христиан. У многих черная кожа перестала ассоциироваться исключительно с иноверием и царством тьмы. А это могло подтолкнуть художников к тому, чтобы изобразить одного из волхвов как мавра[169].

Ганс Мемлинг на «Страшном суде» (1467–1471 гг.) изобразил по одному чернокожему и среди грешников, и среди праведников, которые восстают из могил, чтобы предстать пред Судией. Художник мог ввести их в сцену, чтобы передать дух евангельских строк о том, что в день суда «восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою» (Мф. 24:30). В силу древних иконографических конвенций, ангелы, которые провожают праведников в рай, у Мемлинга, конечно, светлокожи, а демоны, низвергающие грешников в пламя преисподней, – черны. Однако это не отменяет того, что среди экзотических африканцев тоже есть праведники, достойные Царствия небесного[170].

Африканские черты младшего из королей, пришедших за звездой в Вифлеем, напоминали о том, что послание Христа обращено ко всему человечеству, и что все народы приняли или в будущем примут крещение (а значит, у христианских монархов есть миссия – донести истинную веру до самых дальних концов Земли). Во второй половине XV в. на изображениях Богоявления, созданных Гансом Мемлингом, Гуго ван дер Гусом, Герардом Давидом и другими нидерландскими художниками, чернокожий волхв из редкого исключения стал правилом. Обычно волхв-мавр был заметно моложе своих товарищей, стоял позади них или вовсе держался на небольшом отдалении (потому что он ближе всего к иноверию и язычеству?) (рис. 54, 55). При этом его костюм часто был роскошнее, чем у белых товарищей. Эти причудливые одежды, вероятно, напоминали о невиданных сокровищах, которые люди с Запада всегда мечтали отыскать в далеких землях: от Индии до Эфиопии. Кроме того, экзотика всегда была открыта для фантазии. В отличие от одеяний «своих», белокожих, волхвов, костюм их чернокожего собрата можно было придумать, не сообразуясь ни с европейской модой, ни с нормами благопристойной роскоши, которые тогда бытовали в том или ином городе или королевстве.

Рис. 54. Гертген тот Синт-Янс. Поклонение волхвов, ок. 1480–1485 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2150

Рис. 55. Якоб Корнелис ван Остзанен. Поклонение волхвов, 1517 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-4706

Волхв в овечьей шкуре?

Тем не менее на некоторых изображениях «Поклонения волхвов» в облике третьего короля и его свиты появлялись странные и потенциально зловещие детали. И не до конца ясно, о чем они говорили: только о том, что он пришел из экзотического (дохристианского) далека, или что он действительно причастен к миру зла.

Например, у немецкого мастера Ганса Мульчера за спиной волхва-мавра стоит толпа мужчин. У одних кожа светлая, у других – темная (рис. 56). У некоторых из них крючковатые носы, с какими нередко представляли иудеев и других иноверцев, и гримасы, которые кажутся то ли недоуменными, то ли агрессивными. Само по себе это ни о чем не говорит – с таким же носом Мульчер изобразил старшего из волхвов и Иосифа, который держит сковороду с едой для младенца Иисуса. На другой панели того же алтаря такие носы достались апостолам. Это был физиогномический типаж, в который Мульчер, видимо, не вкладывал никакого негативного послания. Однако прямо за темнокожим волхвом мы видим мавра в высокой загнутой шапке, которая обернута белым тюрбаном. Он придерживает полу вышитого золотом кафтана и почему-то показывает зубы. В средневековой иконографии у позитивных и тем более сакральных персонажей уста почти всегда замкнуты. Раскрыв рот, смеются, скалятся или скрежещут зубами только грешники и демоны. Вероятнее всего, такой оскал напоминал о том, что в свите чернокожего волхва поклониться Христу пришли и язычники самого дикого нрава[171].

Рис. 56. Ганс Мульчер. Поклонение волхвов (панель Вурцахского алтаря), 1435 г.

Berlin. Gemaldegalerie. № 1621

На другом «Поклонении волхвов», которое около 1510 г. написал Ульрих Апт Старший из Аугсбурга, появилась потенциально зловещая деталь. Как пишет израильский историк Йона Пинсон, у молодого чернокожего короля из широкого рукава выглядывает кот (его, к сожалению, очень плохо видно на репродукции) (рис. 57)[172]. Это животное в средневековых церковных текстах и иконографии нередко ассоциировалось с дьяволом, ересью и иноверием (рис. 58)[173]. В эпоху масштабной охоты на ведьм, развернувшейся на Западе с XV по XVII в., коты в фантазмах демонологов превратились в одну из главных «масок» Сатаны, которому поклоняются участники шабаша (рис. 59)[174].

Рис. 57. Ульрих Апт Старший. Поклонение волхвов, ок. 1510 г.

Paris. Musée du Louvre

Например, в Житии св. Григория Великого, написанном в IX в. Иоанном Диаконом, дьявол, осаждавший одного монаха, однажды явился ему во сне в кошачьем обличье[175]. Английский клирик и писатель Вальтер Мап (ум. ок. 1210 г.) в своем сочинении «О придворных безделицах» (De nugis curialium) рассказывал о том, как «публикане», или «патарены», собираются по ночам вдали от чужих глаз и там лобзают явившегося им огромного кота. В том же духе Алан Лилльский (ум. в 1202 г.) выводил прозвание еретиков-«катаров» (cathari) от слова «кот» (cattus): Люцифер является им в облике этого животного, и они целуют его зад[176].

А в XIII в. Иаков Ворагинский в «Золотой легенде» рассказывал о том, как дьявол под «маской» кота предстал перед св. Домиником, который на юге Франции проповедовал против еретиков-катаров: «Во время проповеди святого Доминика некие почтенные жены, соблазненные речами еретиков, пали к его ногам, говоря: "Раб Божий, помоги нам! Если истинно все, о чем ты проповедовал сегодня, наши души были надолго ослеплены заблуждением". Доминик ответил им: "Будьте тверды и подождите немного: скоро вы увидите, какому господину служили". Тотчас женщины увидели, как между ними прошмыгнул ужасный кот размером с большую собаку. У него были огромные горящие глаза и длинный широкий обагренный кровью язык, свисавший до пупа. Обрезанный хвост был задран вверх, и куда бы кот ни повернулся, он показывал срамное место, издававшее невыносимое зловоние. Немного покрутившись вокруг женщин, кот по веревке колокола залез на колокольню и пропал, оставив за собой мерзкий след. Возблагодарив Бога, эти женщины обратились к католической вере»[177].

Рис. 58. В этой Морализованной Библии кот появляется на иллюстрации-комментарии к Книге пророка Даниила. В одном из его видений козел с рогом меж глаз победил овна с двумя высокими рогами разной высоты. Однако его собственный рог сломался, и на его месте выросли четыре, «обращенные на четыре ветра небесных» (Дан. 8:3–8). Текст-комментарий объясняет, что они означают четыре вида греха: «неверие иудеев» (на миниатюре мы видим двух бородатых мужчин в юденхутах, держащих жертвенное животное и свиток с надписью infidelitas), «жестокость тиранов» (король приказывает отрубить голову какому-то человеку), «лицемерие ложных братьев» (священник наказывает розгами нагого кающегося, которого придерживает женщина, суетно глядящаяся в зеркало) и «ошибки еретиков». Чтобы показать еретиков, мастер нарисовал несколько человек с темными лицами, которые целуют в зад кота, стоящего на алтаре словно идол.

Морализованная Библия. Париж, ок. 1225 г.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. 1179. Fol. 179v

Рис. 59. Эта миниатюра открывает ведовской трактат, написанный Иоанном Тинктором (ум. в 1469 г.) – каноником из Турнэ и ученым комментатором Аристотеля и Фомы Аквинского. На ней колдуны и ведьмы поклоняются дьяволу в облике козла. Он выставил им свой вонючий зад, который они готовятся поцеловать. В двух кругах, нарисованных на полях, демон призывает их так же приложиться к заду Нечистого в других обличьях – обезьяны и кота.

Иоанн Тинктор. Трактат против секты вальденсов. Брюгге, ок. 1470–1480 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 961. Fol. 1

А теперь снова взглянем на волхва-мавра, написанного Иеронимом Босхом. Первое, что бросается в глаза, – великолепное белое одеяние, контрастирующее с черной кожей. Сияющие одежды у темнокожих появились в западном искусстве задолго до XV в. Еще у Джотто на одной из фресок в капелле Скровеньи (1305 г.) на Христа палкой замахивается африканец в длинном белом хитоне[178]. Да и чернокожих волхвов с их слугами нередко облачали в белое[179]. Босх тут не был новатором.

Как у многих художников до и после него, у Босха третий волхв держится в стороне от первых двух. Но композиция построена так, что он отделен от Марии с Иисусом и двух других королей фигурой Антихриста, стоящего в дверях хижины[180]. Если белые волхвы преподносят младенцу свои дары (золото и ладан), чернокожий держит свой (сферический сосуд со смирной, или миррой) при себе.

Фигура старшего волхва, который, молитвенно сложив руки, стоит на коленях перед Иисусом, сидящим на коленях у Марии, скрыта под тяжелым красным плащом. Старик снял с головы корону и вместе с подарком поставил ее на землю перед юным Спасителем. В этом Босх не был оригинален. На многих «Поклонениях», которые северные художники писали в XV в., первый из королей тоже клал свою корону или роскошно украшенную шапку, а порой и скипетр на землю. Тем самым он признавал господство Царя небесного, власть которого выше любой земной власти (рис. 60). У Босха золотой шлем с короной увенчан фигурами двух птиц, которые держат в длинных клювах красные ягоды или шарики (об их возможном значении мы поговорим дальше)[181]. В одежде старшего из волхвов нет явных христианских символов, но нет ничего однозначно странного или зловещего.

Второй волхв, который стоит слева от первого, как уже говорилось, одет в тяжелый наплечник. На нем изображены две библейские сцены: царица Савская перед царем Соломоном и жертвоприношение, которое совершили Маной и его жена, когда ангел им возвестил о грядущем рождении сына – Самсона. Средневековые богословы видели в этих эпизодах ветхозаветные типы (события-прообразы) Рождества Христа и Поклонения волхвов. По цвету и стилю наплечник второго волхва очень похож на шлем, который держит в левой руке Антихрист. Однако на шлеме нет никаких христианских сюжетов или символов, а символика у второго волхва – однозначно христианская. Третий волхв, чернокожий, высок, статен, держится величаво и, как и прочие участники действа, смотрит на божественного младенца, сидящего на коленях у матери. Однако в его облике есть несколько деталей, которые явно сближают его с Антихристом, – тернии, которыми украшены его рукава и воротник (у Антихриста шлем обернут сухими колючками); золотые цепочки; жемчужная серьга (у волхва – в ухе, у Антихриста – на бедре) (рис. 61).

Рис. 60. Старший из волхвов преподносит младенцу Христу золотой кубок с монетами. Перед Девой Марией, держащей на коленях божественного Сына, на земле лежит крышка от кубка (с именем дарителя – Каспара), шапка-корона, отороченная мехом, и роскошный скипетр. На нем, в частности, изображен Моисей, который держит в руках скрижали с заповедями. Его фигура символизировала Ветхий Завет, признающий первенство Нового.

Ян Госсарт Поклонение волхвов, 1506–1516 гг.

London. The National Gallery. № NG2790

Рис. 61. Слева: голова третьего волхва; справа: нога Антихриста.

Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 г.

В позднесредневековой иконографии Богоявления серьги встречались только у чернокожих волхвов и их чернокожих слуг – и никогда у белых[182]. Мы видим их у африканских королей, написанных Дирком Баутсом, Гансом Мемлингом, Гуго ван дер Гусом и Герардом Давидом[183]. В Северной Европе того времени такое украшение считалось неподобающим для мужчины, чем-то порочно женственным и (или) экзотически-иноверным[184]. Да и женщины во Франции, Нидерландах и Германии серьги тогда не носили. Ситуация изменилась лишь в XVI в., когда сначала в Италии, а потом и на севере они вновь вошли в моду[185].

Потому проколотые уши третьего волхва, а также его чернокожего слуги представляли их как выходцев из далеких земель, где действуют совсем другие нормы благопристойности. При этом серьги сами по себе не указывали на то, что их обладатель – враг Христов. Например, один южнонемецкий мастер в начале XVI в. изобразил св. Маврикия и воинов его фиванского легиона, принявших мученичество за Христа, в облике чернокожих рыцарей. У двух из них в ушах видны золотые серьги – их расовая инаковость оправдывала эксцентричность одежды и украшений, которую вряд ли сочли бы уместной, если бы речь шла о святых с белой кожей[186]. У темнокожих волхвов и их слуг серьги, как и прочие экзотические детали, вероятно, подчеркивали универсальность христианского послания – спасение открыто для всех, даже для «эфиопов» или «мавров»[187].

На «Рождестве», написанном Жаком Даре в 1434–1435 гг. для монастыря Сен-Вааст в Аррасе, между Девой Марией и Иосифом на коленях перед младенцем Иисусом стоят две еврейские повитухи: Саломея и Зебель[188]. В Евангелиях они не упоминались, но церковная традиция унаследовала их из апокрифов: «Протоевангелия Иакова», «Евангелия псевдо-Матфея» и «Книги о детстве Спасителя». В самом раннем из этих текстов, «Протоевангелии Иакова», первая повитуха (Зебель), увидев сияние, сразу же уверовала в то, что чудесный младенец был рожден девой. А вторая (Саломея) попросила дать ей удостовериться в девстве Марии. Но, как только она притронулась к телу девы, ее рука отсохла. А исцелилась она лишь после того, как по наставлению ангела прикоснулась к самому младенцу[189].

В отличие от скромной Зебели, Саломея у Даре изображена в роскошном платье с золотой вышивкой. Ее рукава украшены жемчугом, на голове – белый тюрбан, а в ухе – золотая сережка. Эти детали должны были подчеркнуть ее суетность и привязанность к мирским благам (скорее всего, важно и то, что она, единственная из персонажей, изображена в профиль). Однако над ее головой художник изобразил ангела. Он направляет ее руки к младенцу, который дарует ей исцеление. Перед нами неверующая, которая уверует, грешница, которую ждет спасение. В этом плане ее можно сравнить с волхвами – язычниками, пришедшими поклониться Христу.

Одновременно в нидерландской живописи XV в. есть примеры, когда серьги явно маркировали негативных, даже демонических персонажей – прежде всего, палачей Христа и святых (рис. 62)[190].

Рис. 62. Слева: Эта алтарная панель была создана Гертгеном тот Синт-Янсом по заказу гарлемского братства ордена иоаннитов. По средневековому преданию, нечестивый император Юлиан Отступник (361–363) приказал сжечь останки Иоанна Крестителя, но часть из них была все же сохранена. Между императором-язычником и человеком в бело-черно-желтой чалме стоит чернокожий, который тут явно принадлежит к миру иноверия. Он развернут к нам спиной, но мы видим в его ушах золотые серьги с колокольцами.

Гертген тот Синт-Янс. Сожжение реликвий Иоанна Крестителя, ок. 1484 г.

Wien. Kunsthistorisches Museum. № Gemäldegalerie, 993