Отправляемся в апреле. Радость с собой, беду с собой

Дядя Федя, кажется, недоверчиво усмехнулся, и я пошла в атаку:

— А Пушкин? А Лермонтов? Они и погибли-то совсем молодыми, а вон сколько написали!

— Это точно, — задумчиво кивнул дядя Федя. — Я Горького, так того от корки до корки прочитал. Те хоть богатые были… и так и далее… а этот разбедняк настоящий. Самоуком всего достиг.

— Да, — согласилась я. — Помнишь, как он всякий хлам в мусорных кучах собирал, а потом сдавал, чтоб хоть немного денег бабушке принести?

— Как не помнить! — покачал головой дядя Федя. — То ли еще с ним бывало! Иной хозяин и мизинчика-то его не стоил. Грош ему цена, хоть в будни, хоть в праздники, а туда же… кочевряжится над хорошим человеком, издевается…

Дядя Федя выпрямился на скамейке, резанул рукой по воздуху:

— А только Горький не поддался! Все перетерпел, через огонь и воду прошел, а своего добился. Вот и написал нам про жизнь.

— Дядя Федя, — осторожно вставила я. — Он тоже сначала все в записные книжки записывал, чтоб не забыть. А у Чехова сколько их было!

— Может, и записывал, — повел плечами дядя Федя. — А только про такую свою жизнь он и так не забыл бы…

Потом мы опять говорили про Борьку. Я рассказала, как он на карте отмечает красным карандашом города.

— Сегодня отметит, а завтра — пожалуйста! — наши отобьют их у немцев.

— Да ну-у? — удивился дядя Федя.

— Правда-правда! Очень редко ошибется, лишние города возьмет. Но все равно дня через два наши их освобождают. Карта уже здорово покраснела.

— Да, — кивнул дядя Федя. — Наши сейчас хорошо продвигаются. Бьют немцев в хвост, в гриву… и так и далее…

Мы заговорились и не заметили, как за окном потемнело.

— Чего это ты, Федор, огонь-то не включаешь? Сумерничаешь с товаркой? — послышался в дверях насмешливый голос Антонины Семеновны.

Дядя Федя смущенно потянулся к щитку и включил рубильник. Я щелкнула выключателем, и под потолком тускло загорелась маленькая лампочка.

— И то сказать, не велика прибыль от твоего освещения, — хрипло рассмеялась Антонина Семеновна.

— Вторую динамо-машину надо ставить, — откашлявшись за нее, сказал дядя Федя.

Я тоже невольно кашлянула, и Антонина Семеновна перевела взгляд на меня.

— Ну, как? — спросила непонятно. — Вояка!

И ушла.

Дядя Федя пошел по составу, проверить, везде ли горит.

— Пассажиры-то чего молчали? — удивленно сказал он, уходя. — Ни один не пришел — почему, мол, свет не включаешь?

— Наверно, тоже про интересное разговаривали.

В этот вечер все долго не ложились спать. Времени было за двенадцать, а даже Тамара не спала, хотя дежурила Клава. Тамара сидела у себя в купе и громко зевала, приклонив голову к косяку двери. Если я выходила в коридор, она взглядывала на меня неприветливо и отворачивалась.

«Что я ей сделала? — огорченно думала я. — Ведь это она меня обидела, а не я ее».

— Ложись, Таня, — уже несколько раз настоятельно предлагал мне дядя Федя.

— А ты?

— А я вот еще на станции выйду, ремень погляжу… и так и далее.

Он, видимо, тоже не хотел спать. Это и понятно. После такого разговора разве уснешь?

— Давай укладывайся, я выйду, — сказал он неожиданно строго, и я сразу полезла на вторую полку, немного обидевшись на него.

Вагоны мерно отстукивали свою песню. Я уже так к ней привыкла, что слышала только тогда, когда хотела слышать. Мне казалось, что у нее есть мотив:

Туки-туки-туки-так… Туки-туки-туки-так, —

напевала я шепотом.

Туки-туки-туки-так… Туки… туки…

9.

А утром я все равно проснулась рано. Ведь сегодня мы приезжаем в наш Горноуральск! Интересно, где сейчас едем?

За окном было еще сумеречно, но сквозь легкий туман я рассмотрела очертания домиков. Проезжали селение. В окнах кое-где горел свет, из труб шел дымок.

Кто живет в этих домиках? Что делается сейчас ну… например, вот в этом? Я всмотрелась в него и успела заметить: ставни закрыты и крест-накрест заколочены досками.

Домик уже скрылся из виду, а я все думала о нем. Где его хозяева? Куда уехали? А вдруг все погибли? Ушли на фронт и не вернулись? А старики умерли с горя…

Ой, так ведь хоть до чего можно додуматься! Может, просто какая-нибудь бабушка уехала жить к своему сыну, вот как та моя знакомая, а домик заколотила. А летом они вместе приедут сюда в отпуск, потому что здесь очень хорошо.

Я стала внимательно всматриваться в просветлевшее окно. Поезд шел по высокому месту, внизу тускло поблескивала неподвижная река, а за ней, на взгорье, широко раскинулось большое село.

«Домики будто взбежали на горку…» — вспомнила я Клавины слова и поняла, что мы как раз проезжаем то самое место. Здесь действительно очень красиво.

К щитку потянулась дяди Федина рука. Щелкнул рубильник. Все! Хватит светить, пусть теперь батарея заряжается, думала я, наблюдая, как ожили, воспрянули уставшие за ночь стрелки.

…Это был наш последний завтрак в вагоне. Но зато какой! Мы ели жареную курицу с солеными огурцами, яички, пили чай с медом и молоком. Откуда все это взялось? Вчера не было.

— Ночью Ялунь проезжали, — коротко объяснил мне дядя Федя. — Ты давай ешь, не разговаривай.

Ялунь! Это как раз та станция, на которой я покупала масляную лепешку. Но тогда было солнечное утро, и поэтому был большой базар.

— А разве ночью продают? — удивилась я.

— Продают кому надо, — ответил дядя Федя и повторил: — Ешь давай.

Что делать? Я ела, хотя мне было и неловко. Дядя Федя всю дорогу кормит меня.

— Ты вот что, — вдруг полез он под полку. — Ты к той твоей лепешечке… на-ко вот еще парочку.

Вытащил из-под скамейки кастрюлю, и я увидела в ней много лепешек из масла, в точности таких же, как моя. Штук десять, пятнадцать — не меньше. Я мысленно прикинула, сколько же они стоят, и даже про себя не могла выговорить эту цифру. Очень дорого!

— На-ко, возьми, упакуем их вместе с твоей…

— Что ты, дядя Федя, нет, нет! — испуганно вскочила я со скамейки. — Это же четыреста рублей!

— Да ты не стесняйся, — снизу вверх посмотрел на меня дядя Федя. — Денег сейчас не надо. Будем ездить с тобой, потом и рассчитаешься.

А, может, правда? Ведь не один раз мы поедем с дядей Федей в Москву. И у меня зарплата. Моих четыреста да Борькиных семьсот. Получается одна тысяча сто рублей… Отнять четыреста… Получается семьсот.

Так это что же получается! Выходит, вся моя зарплата две вот таких лепешечки? Не может быть!

— И потом ведь я их с умом покупаю, а не как ты, — не глядя на меня, проговорил дядя Федя. — Мне они посходнее достались.

Конечно… Он же, наверно, торгуется. А я не умею. Да и поезд тогда пошел.

— Бери, Таня, бери, — поднявшись с колен, сунул мне масло дядя Федя. — И картошки я тебе насыплю. И луку дам.

Какой он хороший, какой добрый! Кто же, кто же… еще такой добрый?.. Такой хороший… А! Михаил Васильевич, парторг с маминой работы!

— Дядя Федя, ты коммунист?

Он выпрямился на лавке так быстро, что я вздрогнула. Посмотрел мне в глаза внимательно, настороженно, молча.

А потом сказал негромко:

— Коммунист я, Таня… А что?..

— Я так и знала! — тихонько воскликнула я и, взяв руку дяди Феди, прижала его теплую ладонь к своей щеке.

10.

Вот уже последняя станция перед Горноуральском. Виднеется пруд, на который мы ездили с Борькой купаться. Вон на этот островок мы всегда плаваем. А с другой стороны должна быть роща.

Я хотела выйти к коридорному окну и увидела в дверях Борьку. В очках. Стоит и улыбается как ни в чем не бывало.

— Борька!

Повисла у него на шее и ногами задрыгала от радости.

— Ну, Тань, подожди… Отпусти меня, пожалуйста, — смущенно бормочет Борька, потому что мимо нашего купе идут люди.

— Как ты оказался здесь? — тереблю я его за борт порыжевшего пальто.

— Я задание выполняю… Редакционное. Рейд провожу по подготовке станционного хозяйства к зиме.

— И ты останешься здесь? — огорчаюсь я.

Борька протирает очки, подслеповато смотрит на меня, улыбается.

— Нет, на сегодня закончил, поеду с вами, — говорит он и достает из кармана билет. — Вот. Теперь у меня постоянный, годовой, по всей дороге. Могу садиться в любой поезд и ехать.

Я рассматриваю билет, обернутый в тонкую бумагу.

— Чтоб не запачкался, — говорит Борька. — А то ведь ездить придется много.

— А в эти дни не поедешь? — возвращая билет, спрашиваю брата.

— Кажется, нет.

— Как хорошо!

С ремнем в руках в купе заглядывает дядя Федя.

— Здравствуйте, — говорит, улыбнувшись. — Ну, вот, а она, — кивает на меня, — встретит, не встретит? И так и далее… Ты принес сетку? — спрашивает он Бориса. — Или мешочек какой…

— Мешочек? — не понимает Борька. — А зачем?

— Как вот теперь будем? — сказал дядя Федя и задумался, глядя на меня. Потом достал из ниши серую толстую бумагу. Сверху на нас полетела пыль.

— Тьфу ты, зараза! — ругнулся дядя Федя и чихнул. — Давно лежит бумага-то.

Сходил с ней в тамбур потрясти. За это время я успела сообщить Борьке, что мы должны дяде Феде четыреста рублей за масло, да еще за картошку, да еще за лук.

— Как четыреста? — вытаращил глаза Борька, но тут вернулся дядя Федя, и он замолчал, только продолжал очень выразительно глядеть на меня.

— Как бы под лавку-то залезть? — треща залежавшейся бумагой, спросил дядя Федя.

Мы с Борькой поспешно вышли из купе. Пока дядя Федя делал большой, неимоверно хрустящий кулек и заполнял его, я шепотом объясняла встревоженному брату, как будет обстоять дело с нашим долгом, но он продолжал хмуро молчать, явно недовольный моим поведением.

— Ты не должна была этого делать, — наконец внушительно выговорил он, но в это время нас окликнул дядя Федя.

— Держи, — подал он Борису сверток.

Борька раскрыл было рот, но дядя Федя остановил досадливо:

— Все уже у нас с Таней обговорено. Не будем об этом рассуждать… и так и далее.

Борька вздохнул, поставил кулек на пол и присел с нами. Потом полез в карман.

Сейчас закурит и успокоится.

Но Борис вытащил свернутую в несколько раз газетку.

— Помните, я тогда говорил вам о своих наблюдениях насчет захламленности путей в отстойном парке? — бережно разгладил он газету. Бледное лицо его порозовело.