Отправляемся в апреле. Радость с собой, беду с собой

— Меняем на чулки, — торопливо сказала она и, осторожно оттянув борт жакетки, показала небольшой графинчик — пузатенький, с заостренной пробочкой. Я заволновалась — он в точности такой, какой был у нас дома под уксусом, а потом разбился, и мама очень жалела о нем. Привезти бы его сейчас домой, показать Борьке! Но… чулки… Их же не снимешь, неудобно, да и холодно. Ведь октябрь уже.

— Может, рейтузы есть? — настаивала женщина.

Я смутилась, отрицательно покачала головой и отошла к своему вагону.

— Меняем? — ухватила меня за рукав другая и позвякала посудой.

Я энергично затрясла головой и поспешила к подножке. Возле нее Тамара из корзинки выкладывала в большую кастрюлю рюмки и считала:

— Тридцать шесть… тридцать семь… сорок…

«Зачем ей столько?» — удивилась я, но спрашивать не стала, потому что все еще сердилась на Тамару.

В купе дядя Федя выставлял на стол шесть рюмочек и такой же, как тот, пузатенький графинчик.

— Они не всегда бывают, — сказал он мне. — Сам-то я непьющий, но для дома, для гостей надо. Мало ли кто придет… и так и далее.

Я взяла в руки графинчик, открыла его и понюхала.

— Ничем пока не пахнет, — рассмеялся дядя Федя.

А мне показалось, что пахнет уксусом. И мама, повязав платье посудным полотенцем, стряпает пельмени. И мы с Борькой сидим рядом и помогаем. Борька выдумывает, с чем бы сделать счастливый пельмень — с перцем или с угольком? «Лучше с тестом, — советует мама, — ведь говорят, что его надо обязательно съесть, иначе счастье не сбудется».

— Таня, голубушка, что с тобой? — прижал к себе мою голову дядя Федя. — Да что это ты, право… Выпей-ка водички… Ну, ну…

Потом мы с ним долго сидели, и я рассказывала ему о маме.

— И совсем это не правда насчет счастливого пельменя! — с горечью воскликнула я.

— Конечно, неправда, — откликнулся дядя Федя. — Люди их для своей утехи выдумали. А только и неплохо это. Сядет человек за стол и думает: а вдруг да мне счастливый пельмень достанется? И интерес у него появляется и оживление. А уж если попадется пельмень с углем или еще с чем, — вот уж и обрадуется, вот уж и расхвастается. И всему застолью от этого весело.

— Я даже не помню, когда в последний раз ела пельмени… Война началась, а вскоре и мама умерла…

Дядя Федя поспешно встал.

— И в самом деле… Чего это мы с тобой заладили — пельмени да пельмени? Давай-ка спроворим чего поесть.

На этот раз мы жарили кусок свинины. Дядя Федя разжег вагонную топку, бросил в нее две пластинки толстого железа, а когда они раскалились, достал одну и поставил на нее сковородку. Мясо зашипело, стало подпрыгивать, фыркать. Потом он нарезал картошки. Когда пластинка остывала, он доставал из топки другую.

— А у нас с Борькой есть маленькая свиная шкурка, — рассказывала я дяде Феде, сидя с ним на корточках в тамбуре.

— Ну и что вы с этой шкуркой делаете?

— Смазываем сковородку, чтоб не прилипало.

— Чего не прилипало?

— Оладьи из мороженой картошки. Очень вкусные! Один раз потеряли шкурку, так, можно сказать, ничего не получилось. Все пристало… и вообще не так вкусно было.

— Да-а, — покачал головой дядя Федя. — Не красно, выходит, вы живете.

— Да, — согласилась я, — неважно. И соседка наша тетя Саня — тоже. У нее еще Мишка маленький есть, так ей совсем трудно. Из Орла они к нам приехали, эвакуированные.

Я вспомнила своего соседа — четырехлетнего Мишку.

Однажды принесла ему тетя Саня в интернат овсяной каши.

— А хлебца? — спрашивает Мишка.

— Хлебца нет, сынок, поешь вот кашку.

— Хлебца-то нет, так хоть бы пирожков постряпали, — обиделся Мишка.

Из-за Мишки и из-за того, что я ничего не вкладывала в этот вкусный обед, мне было не по себе за нашим откидным столиком. Дядя Федя нарезал хлеба, очистил и раздавил ладонью большую луковицу — вкуснее, когда она раздавлена, — разделил на куски мясо и сказал:

— Садись, бери вилку, хлеб…

Но со мной творилось что-то непонятное. Кусок буквально застревал в горле. Мне казалось, что я вот-вот заплачу.

— Граждане пассажиры, начинаем концерт граммофонной записи!

Только бы он не завел баркаролу!

Все хорошо, прекрасная маркиза, Все хорошо, все хорошо! —

неслось из репродуктора.

— Чего это Витька к нам не заходит? — пожал плечами дядя Федя. — Он, обычное дело, между концертами у меня сидел. В «козла» мы с ним играли… и так и далее…

В двери заглянула Клава. Дядя Федя задвигался на скамейке, стараясь освободить ей местечко.

Я подвинулась в уголок, и Клава присела на краешек.

— Может, поешь? — кивнул дядя Федя на сковородку. — У меня вон Таня совсем плохо обедала.

— Спасибо, Федор Тимофеевич, поели мы с Тамарой.

Ярко-красное солнце осветило купе. Я выглянула в окно и залюбовалась. Все было освещено необыкновенным светом — небольшие холмы, покрытые пожухлой травой, редкие рощицы с пожелтевшей листвой. Деревенька затерялась в этих просторах. Возле нее змейкой изогнулась речка. Солнце окунулось в ее неглубокие воды, и речка порозовела от радости.

— И не подумаешь, что октябрь, — проговорил дядя Федя. — До чего светлый денек!

Клава привстала со скамейки.

— Это место очень хорошее, — сказала она. — И еще одно будет. Поезд там идет высоко, дух захватывает. И тоже речка, только большая, а за ней селение. Домики будто взбежали на горку. До чего красиво глядеть!

Она легко передохнула и продолжала задумчиво:

— Вот в книжках такие виды описывают. Прочитаешь и… ну, просто удивительно даже! Как ровно сама на поляне какой побывала, или в лесу, или на речке…

— Да, — согласно кивнул дядя Федя. — Иные очень хорошо описывают. — И, вздохнув, добавил: — Грамотные…

8.

Прошла вторая ночь обратного пути, наступил день, и вот уже сумерки. Завтра мы будем дома. Интересно, придет Борька встречать меня? А вдруг он в командировке?

— Приде-е-ет, — уверенно сказал дядя Федя и спросил: — Он у тебя сколько классов прошел?

— Да он ведь уже в пединституте на литературном факультете учился.

— А потом, значит, с мамашей вашей случилось…

— Да. Он уже на втором курсе был. А когда случилось, начал работу искать, потому что я осталась у него на иждивении.

— Как-то хоть на фронт не угадал, — сочувственно сказал дядя Федя.

— Нельзя ему, — покачала я головой. — У него легкие слабые и зрение плохое. Он бы пош-е-ел!

— Двадцать годков ему?

— Ага.

— Немного тебя и постарше-то.

— У-у-у! Он серьезный! — воскликнула я. — Он такой серьезный, что ужас!

И неожиданно для себя выдала дяде Феде Борькины секреты.

— У него есть такая толстая тетрадка, он туда записывает мысли, высказывания всякие.

— Свои, что ли?

— И свои и чужие. Ну, скажем, Гоголя, Пушкина, Руссо там… Гегеля. Очень умные мысли попадаются.

— Это он для чего же так записывает? — поинтересовался дядя Федя.

— Так он же писателем будет! — вмиг выдала я самую главную тайну: — Но ты никому не говори — это пока секрет. Он даже мне только намекнул, но я сразу догадалась.

Дядя Федя кивнул понимающе.

— У него ужас как много записано! — без опаски продолжала я, почувствовав, что дядя Федя — могила, никому не скажет. — Услышит какой-нибудь разговор в трамвае — в тетрадку, смешную фамилию встретит — например, Золотопуп или Шанюшкина — туда же.

Дядя Федя слушал с большим интересом, и это меня вдохновляло.

— У него и стихи есть! Я многие наизусть помню.

— И стихи пишет? — уважительно поцокал языком дядя Федя.

— Уже три тетради! — похлопала я по дяди Фединой руке. — Вот, например. Но только эти очень грустные, это ему еще семнадцать лет было, и он хворал.

Тяжелый бред, болезненная дрожь, Мир в окно заглядывает звездный, А в моей груди торчит болезни нож, Тяжелый, ржавый и холодный. Как тяжело! А мысли мчатся, мчатся… Цветут цветы, идет весенний сев… А мне придется, видно, с жизнью расставаться, Не долюбив и песен не допев.

Я замолчала, взволнованная воспоминаниями о тяжелой Борькиной болезни, о тех тревожных днях, когда мы с мамой не отходили от его постели.

— Он чуть не умер у нас тогда, — шепотом сказала я и заметила, что и дядя Федя разволновался.

— Слава богу, что обошлось, — сказал он и добавил: — Складно как сочиняет!

— Ой, дядя Федя! А знаешь, какой конец у этого стихотворения? Я его никому-никому не читаю, а тебе прочитаю. Хочешь?

— Давай…

Я отцвел, отцвел в семнадцать лет, Как отцветает синяя фиалка. Пой песни, Борька! — ты поэт! — Под скрип унылый катафалка.

У меня мурашки побежали по коже, я приложила ладони к щекам и, до конца выдохнув, смотрела на дядю Федю. Что он скажет после этого?

Дядя Федя тоже глядел на меня. Потом, продолжая думать, отвел глаза в окошко и, наконец, проговорил серьезно:

— Ну, это уж он лишку хватил… Мать, наверно, растревожил, да и себя.

— И меня тоже!

— Вот я и говорю — лишку хватил. Ни к чему это… и так и далее…

Мы помолчали.

— Да-а-а, — снова задумчиво заговорил дядя Федя. — Совсем парнишкой был и так хорошо сочинял, а теперь, выходит, еще лучше пишет.

— Конечно! — воскликнула я. — Только он сейчас не пишет.

— Что ж он так? — быстро и, как мне показалось, с сожалением спросил дядя Федя.

— Да я же говорю, он собирает материал для романа, — поглядев на двери, тихо объяснила я. — Он прозаиком хочет быть.

— А про что роман-то?

— Про жизнь!

Дядя Федя задумался и долго молчал. А потом спросил:

— Про свою, что ли?

— И про свою, и про чужую.

Дядя Федя с сомнением покачал головой.

— Молод уж больно. Откуда ему жизнь-то знать?

— Так он ведь не сразу начнет писать, пока материал не насобирает — не сядет. Может, еще целый год пройдет.