Отправляемся в апреле. Радость с собой, беду с собой

6.

Я бродила по вагону, припоминая, кто ехал на этой полке, кто — на той. Было немножко грустно оттого, что никогда больше не встретятся эти люди. А почему нет? Я же буду поездным электромонтером, буду ездить в Москву. Может быть, снова кто-то из них попадет в мой вагон.

За окном ничего интересного. Москва рядом, но я ее не чувствую. Состав наш поставили среди других. С обеих сторон — грязные бока вагонов, мутные стекла.

Хотя бы уборщицы пришли скорей. А еще бы лучше — Витька. Куда он умчался так быстро? Сколько сейчас времени?

Я прошла в нерабочий тамбур проверить свою лепешечку. На месте… Вставила «специалку» в среднюю дверь и вышла на железные мосточки между вагонами — дядя Федя называет их «фартуками». Этим же ключом открыла следующую дверь и оказалась в соседнем вагоне. Если у нас шестой, значит, это — пятый.

Прислушалась. Тихо. Заглянула в щелочку к проводникам, — на нижней полке спит Маруся. Нет, не спит, приподнялась.

— Кто там? — спросила строго.

Я просунула в дверь голову.

— Ты! — облегченно откинулась она на подушку. — Чего так крадешься? Я уж не знаю, на что подумала.

В другом конце вагона хлопнула дверь, послышались шаги.

— Сядь! — схватила меня за руку Маруся и поднялась на скамейке.

В купе заглянула Антонина Семеновна. Лицо у нее было красным, алые бусинки в серьгах не выделялись так ярко, как тогда. Увидев меня, усмехнулась и уставилась на Марусю помутневшим взглядом.

— Особого приглашения ждешь? — проговорила хрипло.

— Сказала, не пойду — и не пойду!

— Ой, не дури, Маруська, не кличь себе худа. Забыла, с кем дело имеешь?

Я почувствовала, что Маруся тихонько сжала мою руку, и поняла это как призыв прийти ей на помощь.

— А зачем вы настаиваете, если она не хочет? — не раздумывая, ринулась я в атаку.

Маруся сжала мою руку так, что хрустнули пальцы.

— Не вмешивайся! — сказала она.

Встала и вышла в коридор. Начальник поезда расхохоталась мне в лицо и со стуком плотно захлопнула дверь перед моим носом.

Я осталась в купе одна. Когда в вагоне все стихло, вышла в коридор и, постояв минуту, пошла к себе. Опять произошло со мной что-то нехорошее. Не знаю даже, рассказывать ли об этом дяде Феде. Наверно, не следует. Раз Маруся не хочет, чтобы вмешивались в ее дела, — значит, и не надо.

Расстроенная, вернулась в свой вагон и увидела за откидным столиком Клаву. Она подняла от книги голову.

— Уборщиц все еще нет, — сказала я и тоже села за столик.

— Они не больно торопятся, — откликнулась Клава.

Милое с рябинками лицо. С ней, наверно, можно поговорить о том, что случилось в соседнем вагоне. Но раз Маруся не хочет…

— Что это вы читаете?

Клава порозовела, загнула на странице уголок и показала обложку.

— Гончаров, «Обрыв», — прочитала я. — Очень хорошая книга.

— Читала ты? — обрадованно воскликнула Клава, и глаза ее засветились.

— Два раза.

— О-о-о… — произнесла она удивленно. — А я один-то никак не осилю. Тихо читаю. Только что не по складам.

Задумалась ненадолго и сказала с искренним огорчением:

— Вот Вера уехала к попадье за Волгу и никак не приедет… Тихо читаю.

— Витька про эту Веру вас вчера спрашивал? — догадалась я.

— Про нее, — вздохнула Клава. — Меня все спрашивают. Я им рассказывала про книжку, вот они и интересуются — приехала, нет.

Она опять задумалась.

— Вера-то еще махонькая была, когда братан ихний к ним в деревню приезжал. Маленькая-маленькая, а какая своеобычная! Бабушка ей одно, а она свое делает!

— У-у-у! А потом-то, когда вырастет, то ли еще будет! — воскликнула я, вспомнив, какие события развернулись в тихом бабушкином имении.

— Да вот выросла уже, да к попадье за Волгу уехала, — махнула рукой Клава. — Братан-то, Райский по фамилии, уж опять в деревню заявился, а она все там, у попадьи.

Клава замолчала, перебирая страницы книги. Почти на каждой из них загнут уголок — читает урывками, боится потерять нужное место. Она смущенно взглянула на меня, спросила:

— Долго еще не приедет?

Я взяла книгу и, быстро пробегая глазами страницы, стала листать их. Увидев, как много листочков перешло в мою левую руку, Клава грустно усмехнулась:

— И не дочитаться мне до нее, до Веры-то!

— Давайте, я вам вслух буду читать?

Но Клава осторожно потянула книгу у меня из рук.

— Спасибо, конечно, а только я сама хочу дочитаться.

Пришли уборщицы, громко забарабанили в двери вагона. Клава впустила их.

— А где Тамарка? — сразу спросила одна из женщин.

— Не знаю. Ушла куда-то.

— А когда придет?

— Не знаю.

Мы переглянулись с Клавой. Было жаль, что прервали наш хороший разговор. Теперь Клаве надо заняться делом, проследить, как идет уборка.

Я ушла в свое купе.

Уборщицы вымыли вагон и собрались уходить.

— Слышь-ко, Клава, — сказала та же женщина. — Скажи Тамарке, что я перед отправлением зайду. Она знает зачем.

— Ладно передам.

В дверях уборщицы столкнулись с дядей Федей.

— Может, ты чем порадуешь, Федор Тимофеич? Может, картошка есть? — услышала я.

— Нету ничего, — ответил дядя Федя и прошел в купе. — Ну, как ты тут?

В руках у него был небольшой сверток, он забросил его вверх, в нишу.

— К сеструхе, Таня, съездить не успеем, — покачал он головой и вынул из кармана конверт. — Вот, пиши ей письмо. Так, мол, и так. Встречай наш поезд такого-то числа, и так и далее…

Мы высчитали день нашего приезда, и я написала Наташе коротенькую записку.

Дядя Федя решил подремонтировать ремень. Достал инструмент и наставку к ремню. Я вышла в коридор, чтоб не мешать ему.

У окошка о чем-то шептались Тамара и уборщица. Увидев меня, они зашли в купе и повернули защелку.

До отправления поезда оставалось совсем немного времени.

— Может, успею здесь надеть его на динамку, — торопясь с починенным ремнем к выходу, бросил мне дядя Федя.

В другом конце вагона появилась Антонина Семеновна. Я быстро вошла в купе и плотно прикрыла за собой дверь. Вот шаги ближе, ближе… Кажется, еще кто-то идет с ней.

А вдруг она сейчас постучит? От этой мысли кровь прихлынула к лицу. Как поступить? Ведь она обидела меня. А что если я возьму и так же захлопну дверь перед ее носом?

Мама всегда говорила — оскорблять человека нельзя, но и обиду легко прощать не следует.

В дверь ко мне постучали. Я будто приросла к столику. Как быть? Ведь она старше меня… А мама говорила…

Снова стук, требовательный, сильный.

Я открыла дверь и оказалась лицом к лицу с незнакомым, очень красивым человеком в форме. Сбоку на ремне у него висел наган.

— Это, что, новенькая? — с любопытством оглядел он меня.

За спиной его послышалось хриплое покашливание.

— Федорова помощница, ученица, — проговорила Антонина Семеновна. — В его маршрут вписана.

Он весело улыбнулся, прищурил темные глаза, высоко приподнял одну бровь и поводил ею.

— Хороша у. Федора помощница!

Антонина Семеновна хрипло рассмеялась. Мужчина откозырял, шутливо поклонился и, шагнув вперед, постучал в дверь проводников.

Там было тихо. Он повернул ручку, дверь не открывалась.

— Нет никого?

— Ушли, видно, — кашлянув, откликнулась Антонина Семеновна.

Я очень удивилась. Я точно знала, что Тамара в купе. И уборщица тоже. Они никуда не выходили. Я хотела посоветовать мужчине постучать посильнее, но не решилась.

Он пошел дальше, и начальница наша — за ним. Она была явно расстроена. Нагрубила, а теперь, наверно, раскаивается и стыдится меня.

Замок в купе проводников щелкнул, выглянула Тамара. Заметив меня, зло поморщилась:

— Чего тут торчишь все время?

Я на миг оцепенела от этой новой обиды. Потом, не сказав ни слова, зашла к себе, захлопнула дверь и села на скамейку. Еще караулила вместо нее вагон!

Состав потянули к перрону. Я даже в окно не глядела. Началась посадка, а я и посмотреть не вышла. Слышала, как по коридору, переговариваясь, шли пассажиры, били в стенки чемоданами. Пробки, кажется, не было. Вагон наш идет из Москвы плацкартным, у каждого свое место.

В дверь ко мне постучали. Я вздрогнула. Не очень-то мне нужны ее извинения, раз она такая…

Дверь раскрылась, и я увидела Витьку. Обрадовалась, что это не Тамара, схватила его за рукав, потянула в купе — там ведь пассажиры идут, а он им мешает.

Витька улыбнулся и открыл ящик.

— Дядя Федя стамеску просит.

Я заглянула через его плечо, подсказала:

— Вон та, в уголочке. Еще носик у нее расплющенный, как у уточки.

Витька взял стамеску, шагнул к двери.

— Витя, — остановила я его. — А у вас есть такая пластинка — «Пароход», Утесов поет?

— Нули, — развел руками Витька. — Была, треснула!

7.

В обратный путь я была посмелее — нет-нет да и выскочу на остановке, пройдусь вдоль состава, потолкусь среди людей.

На одной из станций почти все женщины держали в руках стеклянную посуду — графины, рюмочки, стаканы, масленки, розетки. Женщины выныривали из-под вагонов, сначала оглядывались по сторонам, а потом вытаскивали из-за пазухи или из кошелки что-нибудь стеклянное.

Одна из них тронула меня за рукав.