Отправляемся в апреле. Радость с собой, беду с собой

Я сердито схватила с вешалки полотенце и пошла умываться перед сном.

В темном углу стоял и курил сержант. Кивнула ему и взялась за ручку двери. Не знаю, что случилось, но я не успела опомниться, как очутилась в туалетной. Щелкнул замок, и в зеркале я увидела два лица — его и мое. Он лупоглазо глядел на меня, я на него. И опять не успела ничего сообразить, как замок щелкнул, что-то длинное темное метнулось надо мной, и я увидела, как стремительно унеслось влево из рамы растерянное, вспыхнувшее лицо сержанта.

Я осталась в зеркале одна, раздумывая: во-первых, куда он делся, во-вторых, как он здесь очутился. Что произошло?

Лицо мое стало розоветь, потом покраснело так, что на глазах выступили слезы. Ведь это же дядя Федя его отсюда…

Как я зайду теперь в свое купе!

Я уже лежала не дыша на верхней полке, когда дядя Федя в темноте проговорил:

— У нас вон Маруська из пятого вагона, так она с ними просто обходится. Он к ней подсунется, а она ему хрясь по морде! И так и далее…

5.

Это последнее утро было суматошным. Проводницы прибирали в вагоне, пассажиры укладывали вещи. Дядя Федя тоже чаще уходил из купе, брал что-нибудь, опять уходил.

— Чтоб в Москве-то меньше было работы, сейчас сделаю, — объяснил он мне свои хлопоты.

Я пыталась ходить за ним, но он сказал:

— Холодно сегодня, сиди уж. Тебе надо будет телогрейку заиметь.

Тогда я стала прибирать в нашем купе. Принесла в эмалированной чашке воды, попросила у Клавы тряпку, намылила и вымыла в купе стены, двери, осторожно протерла щиток. Особенно повозилась с окном, зато стекло заблестело.

Потом принялась за пол. Чтоб не натоптать, расстелила газету, и в купе от этого стало светло и уютно.

Пришел дядя Федя. Боясь переступить порог, топтался в дверях.

— Ах ты, умница, порядок-то какой навела в нашем доме.

— А ты проходи, проходи, дядя Федя. Я подотру потом, проходи, бери, чего надо.

— Да мне бы стамесочку, Таня. Ты открой ящик-то, да и подай ее мне.

Я открыла ящик, порылась в инструментах. Вот она, кажется.

— Нет, Танюша, это отверточка, а мне стамесочку надо. У нее носик-то пошире, как у уточки, расплющенный.

— Эта?

— Вот, вот. Давай ее сюда, милая. Спасибо тебе. Гляди в окошко-то. Москва близко.

Он ушел, а я села на скамейку и прислушалась, как стучит у меня сердце. Он сказал: «Телогрейку тебе надо заиметь». Значит, думает ездить со мной.

Мне и в окошко хочется смотреть, и на пассажиров, — как они упаковываются, о чем говорят. Оторвавшись от окна, бегу в вагон, подсаживаюсь к знакомым.

— Вы еще дальше поедете? — спрашиваю мужчину в черной косоворотке. С ним девочка лет одиннадцати — Катенька.

— Да вот ее определить к родственникам под Москвой надо. Племянница это моя. Сам-то я на фронт подаюсь.

Он делает мне выразительный жест.

— Родители-то у нее…

Я знаю уже, погибли у Кати родители в Смоленске, во время бомбежки.

Старенькой бабушке помогаю увязать котомку. Она все всхлипывает, волнуется.

— И зачем еду? Им и без меня хлопотно. Но куда я опять одна-то… А, доченька? — тревожно заглядывает она мне в глаза.

— Вы правильно делаете, что едете к сыну, — завязывая узел, решительно говорю я. — Он должен позаботиться о вас.

— Да если бы здоровье, так и не поехала.

— Он встретит?

— Ох, не знаю. Телеграмму соседка посылала.

— Я помогу вам выйти из вагона.

— Спасибо тебе, касаточка. Ох, ох, еду вот, еду…

Собираются пассажиры, прощаются, записывают адреса.

— Чем черт не шутит, может, буду в тех краях, навещу, — пряча в карман записную книжку, говорит молодой человек в очках маленькой девушке с пышными волосами.

Увидела я и того сержанта. Мы оба покраснели, когда встретились глазами. Он сразу полез на верхнюю полку за вещами.

— Таня! — позвал дядя Федя.

Бегу в купе.

— Слушай-ка, голубка. Хотел я сам с тобой к сестре поехать, да, видать, не успею, дело у меня есть.

— Я одна съезжу, не беспокойся, дядя Федя!

— Вот и неохота мне, чтоб ты одна ехала. Может, в другой раз съездим?

Молчу, не знаю, что сказать. Уж очень хочется повидать сестру.

— Тогда вот что. Витьку попрошу я. Пусть он с тобой поедет.

Я киваю. Мне хочется, чтоб Витька поехал со мной.

Вот она, Москва! За окном большие дома, переезжаем мост, под ним катится красный трамвай. Я представляла ее не такой, но все равно у меня захватывает дух от волнения.

— Ее ведь бомбили, а совсем не видно!

— Не любит она раны свои показывать, — говорит дядя Федя. — Го-ордая!..

Подъезжаем. Витька давно уже крутит марши, и от этого и тревожно и торжественно. Москва!

Поезд замедляет ход. Выбегаю в коридор, хватаю бабушкину котомку. Хочу провести старушку вперед, опасаясь, — вдруг опять будет такая же давка, как при посадке?

— Граждане пассажиры, — стараясь перекричать марш, неожиданно для себя, обращаюсь к людям. — Пожалуйста, не создавайте в дверях пробку!

— Торопиться некуда, — улыбается в ответ пожилой военный. — Помереть всегда успеем.

Бабушка держится за мой рукав, повторяет непрестанно:

— Боюсь, доченька, ох, боюсь. Вдруг да осердятся они на меня…

— Да что это вы такое говорите, — горячусь я. — Как это может сын на мать родную рассердиться?

— Оно, конечно, всякие бывают сынки, — откликается кто-то сзади. — Но ты не тушуйся, бабуся, выхода у тебя другого все одно нету.

— Тут совсем не в выходе дело! — возмущенно оборачиваюсь я.

— А вот и в выходе, — смеется военный; кивая на дверь. — Надо продвигаться, девушка. Москва, приехали.

Я осторожно вывожу бабушку в тамбур. Никто нас не толкает. Идут спокойно. Клава помогает старушке сойти с подножки.

Я только вышла, сразу завертела головой — ищу бабушкиного сына.

— Какой он? — спрашиваю.

А она уже прижалась к груди высокого смуглолицего человека. Он гладит ее волосы, кусает крупные свои губы.

Пассажиры чуть приостанавливаются посмотреть на мать с сыном.

— Здравствуйте! — подает руку смуглолицему, военный. — А мы с вашей мамашей вместе ехали. Хорошая старушка!

— Спасибо, — смущенно отвечает тот.

— Ну вот, бабуся, а ты боялась! — заглядывают в лицо старой женщине ее спутники.

Из-под вагона с ремнем от динамо-машины вылез дядя Федя и позвал меня.

— Пойдем к Витьке. Подвяжись платком.

У вагона, к которому мы подошли, стояла девушка со строгим ясноглазым лицом.

Я прямо загляделась на нее, пока дядя Федя разговаривал.

— Маруся, — спросил он уважительно, — Витька где?

— Убежал куда-то.

— Давно?

— Сразу, как выключил радио. Пластинку он какую-то хотел искать в городе, может, за ней и поехал.

— А ты-то собираешься?

Девушка покачала головой.

— Не моя сегодня очередь. Лизавета поедет.

— Может, надо что, так ты скажи.

— Спасибо, Лизавета возьмет.

Над головой девушки табличка с номером «5». Я сообразила, что это и есть Маруська из пятого вагона, о которой сказал вчера дядя Федя. Видимо, я стала рассматривать ее с откровенным любопытством, потому что она спросила, усмехаясь:

— Давно не виделись?

— Ну, ладно, — заторопился дядя Федя, заметив мое смущение. — Если Витька откуда выпорхнет, пошли его ко мне.

Маруся кивнула.

— Что же мне с тобой делать? — спросил дядя Федя, когда мы вернулись в свое купе.

Я не успела ответить, как вошла вторая наша проводница — Тамара. Я еще не познакомилась с ней. Не глядя на меня, громко заговорила:

— Федор, девушка-то твоя, может, в вагоне останется покараулить? А я бы съездила.

Дядя Федя хмуро глянул на нее.

— Она тебе никакая не сторожиха. Не твоя сегодня очередь. Али еще не нахапалась?

«Ой, опять дядя Федя грубит…»

— Я останусь, пожалуйста, если нужно, — живо сказала я.

Проводница обрадовалась, побежала в купе, крича на ходу:

— Тут уборщицы придут, так ты впусти их, они знают, чего делать.

Дядя Федя стал надевать телогрейку.

— Не из-за нее оставляю тебя в вагоне, — все еще сердясь, заговорил он. — А потому только, что боюсь отпускать одну. А самому некогда. Вот что, — тронул он меня за плечо. — Если успею, мы с тобой съездим к сеструхе хоть на минуточку, скажем ей, когда в следующий раз встречать, и так и далее…

— Ладно, — согласилась я.

— В крайности письмо ей отошлем, — сказал дядя Федя.

Вагон дернуло. Видимо, нас потянули в отстойный парк. Дядя Федя сунул мне ключ-специалку — им можно открыть любую дверь в составе — и уже на ходу соскочил с подножки.