Помоги проекту - поделись книгой:
— Возьмите, — бросила деньги радисту. — Тут сто восемьдесят. Должно хватить на пять штук. Ох, Витя, еще бы немножко меду!
Витька растерянно перебирал деньги, а татарка вдруг закричала, завизжала, застучала кулаками в вагон. И в это время поезд тронулся.
— Девушка, девушка! — услышала я голос Витьки. — Выбросьте четыре обратно!
Ничего не понимая, лишь бессознательно подчиняясь этой команде, я стала осторожно, по одной выкидывать в окно скользкие ароматные лепешки. Видела, как Витька, шагая рядом с вагоном, подставлял ведро, ни одна лепешка не упала на землю.
— А эту не надо! Слышите — не надо! — строго крикнул он, заметив, что я приготовилась выпустить из рук последнюю, пятую… — Вот тебе, тетка, сто восемьдесят.
— Твести, твести! — не отставала от него торговка.
— Нули! — развел руками Витька. — Хватит с тебя! — и побежал, догоняя подножку вагона.
Вскоре он показался в дверях нашего купе. Я все еще сидела на верхней полке, держа в руке тающее масло.
Витька вошел, закрыл окно. Наверно, решил, что мне холодно в легком ситцевом платье.
— Здесь ведь не магазин, а спекулянты, по три шкуры дерут, — будто извиняясь, проговорил он.
Я вдруг все поняла.
— Как нехорошо получилось!.. Выходит, мы ей остались должны двадцать рублей!..
— Вот еще! — хмыкнул Витька. — Ничего мы ей не должны. Это я растерялся. Надо было за эти деньги две лепешки оставить. Все равно бы не догнала.
— Что вы, Витя! — совсем испугалась я.
— Ну, ладно! — махнул он рукой. — Пойду концерт заводить.
Уже выйдя, заглянул снова и спросил:
— Вам какую пластинку завести?
Я назвала итальянскую баркаролу. Очень скоро надо мной щелкнуло, и полилась задушевная мелодия. Оцепенение, охватившее меня, постепенно отходило, непривычное неприятное беспокойство ослабевало. Я даже улыбнулась, вспомнив, как Витька рассчитывался с торговкой. «Нули», — развел он руками. Нет, значит, больше ни копейки.
Я хотела уже слезть с полки, чтоб прибрать масло, но вдруг снова услышала итальянскую баркаролу. С самого начала и до конца! Витька, видимо, забыл перевернуть пластинку. Ну и хорошо, я могу ее слушать сколько угодно.
Но когда я услышала ее в третий раз, заволновалась.
Что это он делает? Совсем с ума сошел!
Соскочила на пол и плотно притворила дверь, будто это могло помочь.
«Не бойся, не бойся, одни мы с тобою», — в третий раз подряд пел Лемешев. По всему поезду, во всех вагонах!
Вот замерли последние звуки… Слава богу! Ох! Ну и Витька! Какой озорник.
И вдруг… опять баркарола! В четвертый раз!
Не зная зачем, я стала натягивать на себя Борькины свитеры, сначала один, потом другой. Наверно, я хотела бежать к Витьке и прекратить его выходки. Но я даже не знала, в каком вагоне радиоузел. Конечно, можно спросить у проводников, но как к ним пойдешь? Что скажешь? Ведь они тоже слышат.
Дверь открылась, вошел дядя Федя.
— У поездного мастера просидел, — сказал виновато. — А ты, поди, уж есть хочешь? Сейчас спроворим.
Глядя на него во все глаза, я напряженно молчала, потому что Лемешев допевал в это время последние слова…
— Чего это ты? — подозрительно посмотрел на меня дядя Федя.
Я только выдохнула в ответ и с облегчением шлепнулась на скамейку — надо мной зазвучала наконец новая мелодия:
4.
Уже давно мы огибаем большой город. Едем-едем и никак не остановимся. В этом городе сойдет с поезда Дмитрий Иванович, у которого здесь тяжелораненый сын. Дмитрий Иванович, опустив плечи, сидит в нашем купе.
— Один сынок — как свет в окошке, — тихо говорит он. — Не дай бог, что случится — мать не переживет.
— Да чего уж ты так, — уговаривает его дядя Федя. — Врачи умеющие, излечат… и так и далее…
— Как ведь хорошо жили! — восклицает Дмитрий Иванович. — Учиться Коля поступил в институт, на третьем уже был… жениться подумывал… А теперь вот и внучонка не оставит…
Дмитрий Иванович тяжело всхлипывает, зажав ладонью судорожно вздрагивающие губы.
Я смотрю в окно на город, вижу его как в тумане. Что ждет здесь Дмитрия Ивановича? Мы так и не узнаем. Его место займет в вагоне другой человек, поезд тронется, уйдет и — все…
Дмитрий Иванович поднимается со скамейки, берет чемоданчик.
— Подъезжаем. Ну, пойду я, спасибо вам.
Мы с дядей Федей выходим вслед за ним. Пассажиры уже толпятся у дверей. Они посторонились, чтоб пропустить Дмитрия Ивановича вперед.
— Вон постовой стоит, — говорит ему Клава. — Ты спроси у него, где госпиталь, чтоб не искать долго-то.
Но к постовому уже подбежала Ксения Владимировна, та, с двумя авоськами, которой я помогала при посадке.
— Товарищ милиционер, — бойко заговорила она. — Тут вот одному нашему адрес госпиталя надо. Сына у него ранило.
— А в каком госпитале лежит? — справился милиционер.
— Дай-ка бумажку-то, — обратилась женщина к Дмитрию Ивановичу, и тот долго рылся непослушными пальцами в своем портмоне. Нашел, подал, милиционер прочитал.
— Значит, так, — сказал он, подведя Дмитрия Ивановича к металлической изгороди. — Как только выйдете из вокзала…
Терпеливо дождавшись конца объяснений, Ксения Владимировна стала наказывать Дмитрию Ивановичу:
— Ты уж там не плачь, сына-то не расстраивай. Может, все хорошо будет. Ну, иди, голубчик, до свидания тебе. Все уладится.
— В грудь ранен-то, — тревожно покачала головой Клава, глядя вслед уходящему Дмитрию Ивановичу.
— Да еще два раза, — вздохнула я. — А мы уедем и ничего не узнаем.
— Да, — грустно кивнула Клава. — Приходят люди, уходят…
Ксения Владимировна тоже не раз забегала к нам в купе. Но мы так и не могли узнать толком, зачем и куда она едет. Бойко рассказывала о семье, жаловалась на свекровь, а как доходила до того, что вот едет, — вдруг умолкала и переводила разговор на другое.
— Тут что-то неладное, — усмехнулся после ее ухода дядя Федя. — Видишь, мужика-то у нее дома нет. Может, на фронте, а может, еще где… Хитрит чего-то баба… и так и далее… Может, замуж за другого надумала, а нам не сказывает.
— Может быть, — соглашалась я.
Заглядывали к нам и другие пассажиры, интересовались аппаратурой, беседовали про войну, иногда в свежих, только что купленных на станции газетах вслух читали сводки Информбюро.
— Гонят наши фашистов. Теперь уж хода им вперед не дают, — радовались сообщениям о взятии городов.
А тот сержант не появлялся. Видимо, дядя Федя так и не извинился перед ним, иначе парень не проходил бы мимо нашего купе боком, лицом к коридорному окну и быстро.
Масло мое таяло, и я не знала, куда с ним деваться.
— Разве для дома-то в передний путь покупать надо? — ворчал дядя Федя, и наконец предложил:
— Пойдем в нерабочий тамбур, запихнем там в ящичек твою лепешку.
Мы пошли по вагону — дядя Федя впереди, я за ним. Пассажиры читали газеты, курили, играли в карты. Сержант азартно стучал по чемодану костяшками домино.
Вот он поднял руку, чтоб стукнуть сильнее, но увидел нас, и рука застыла в воздухе.
Дядя Федя прошел, даже не глядя в его сторону, а я улыбнулась, кивнула. И даже чуть подмигнула — мол, не беспокойтесь, все в порядке, не обижайтесь на дядю Федю.
Когда мы возвращались обратно, сержант уже не играл в домино, сидел с краю и будто ждал нас. Я опять тихонько кивнула ему. И он тоже незаметно подмигнул мне одним глазом — мол, понимаю, не сержусь больше.
А вот с Витькой я поступила сегодня иначе. Утром иду по вагону, а он навстречу. Я было хотела улыбнуться, да вспомнила про баркаролу и обошла его, будто не замечая.
И сразу услышала насмешливое:
— Т-ю-ю? А мне — нули!
Через несколько шагов оглянулась. Витька шел по вагону, плечом рванул дверь и скрылся в тамбуре.
После обеда он начал концерт. Я, лежа на полке, все время ждала свою баркаролу, но он ее не завел.
В этот день я впервые увидела начальника поезда. В купе к нам вошла высокая, статная женщина с сияющими золотыми зубами.
— Садись, Антонина Семеновна, — подвинулся на скамейке дядя Федя.
Она прищурила карие глаза, подергала в ухе маленькую, как капелька крови, сережку. Глядя на меня, спросила, усмехаясь:
— Решил, значит, ты, Федор, на пару ездить?
Голос у нее был хрипловатый. Она села и закурила.
Дядя Федя тоже закурил, стараясь выдувать дым в коридор.
— Оберегаешь свою кралю? — засмеялась Антонина Семеновна и встала, очутившись почти вровень с моим лицом.
Неожиданно потрепала меня по щеке. Я не знала, обижаться или нет.
— Не обижайся на меня, — сказала женщина. — Тебе сколько лет?
— Скоро семнадцать.
— Ну, вот. А мне тридцать пять. В матери тебе гожусь, — и вздохнула.
— Они вдвоем с братаном живут, — сообщил ей дядя Федя.
— Гляди-ка ты! — думая о своем, откликнулась Антонина Семеновна и ушла, кивнув нам из дверей.
— Красивая какая!
— Видная женщина, — согласился дядя Федя и, сев у окна, задумался.
Он не видел, а я видела, как мимо двери, уже не боком, прошел сержант. Он улыбнулся мне и кивнул в сторону тамбура. Наверно, хотел поговорить насчет вчерашнего, но я прижала палец к губам — мол, не могу я сейчас разговаривать, дядя Федя все еще немного сердитый.
На улице смеркалось, дядя Федя собирался включить электричество. Возле нашего купе я услышала веселый голос Витьки:
— Ну, как, Клава, Вера-то приехала? Нули? Все еще у попадьи за Волгой?
Я ждала — сейчас он зайдет к нам. Дядя Федя тоже повернулся к двери. Но Витька буквально перешагнул наше купе и стремительно скрылся.
— Куда это его несет? — удивился дядя Федя.
Через некоторое время Витька объявил по радио:
— Граждане пассажиры, начинаем концерт лирической песни.
Я загадала: если он сыграет баркаролу, значит, хочет помириться со мной. А если нет… Не успела додумать, как услышала ее и тихонько засмеялась в подушку. Вот уже кончается вступление, сейчас запоет Лемешев.
Но что это? Кто-то завизжал, забормотал невнятно, словно не человек совсем.
— На быструю включил, охальник! — зацокал языком дядя Федя.
Вверху затрещало, зашипело и смолкло. Но тут же совсем нормально, как ни в чем не бывало, Лемешев запел другое:
В последнем, самом позднем концерте, Витька снова завел мою баркаролу и проделал то же самое.
— Что это он, поперхнулся, что ли, на этой пластинке? — удивился дядя Федя.
Поделиться книгой: