Отправляемся в апреле. Радость с собой, беду с собой

— Ну-ну! — кивнул дядя Федя.

— Так-вот… Я побеседовал с людьми, побывал у начальника станции и предупредил, что вынужден выступить по этому поводу в дорожной газете.

— Так, так… — заинтересованно закивал дядя Федя.

— Вот… Напечатано.

Борис, подавая газету, еще более смутился, а дядя Федя стал искать очки по карманам.

Я сразу увидела материал Бориса. Догадалась по заголовку «Это не должно уйти под снег!». А внизу стояло: Б. Назаров.

Дядя Федя внимательно прочитал небольшую заметку.

— Здорово ты их поддел! — с явным удовольствием сказал он. Борька скромно улыбнулся.

— «Руководители станции должны принять немедленные меры. В короткий срок территория должна быть очищена!» Здорово! — расхохотался дядя Федя. — Вот пусть теперь почешутся! И так и далее!

— Мне кажется, начальник станции очень деловой… Я думаю, он примет меры, — довольный произведенным впечатлением, проговорил Борис.

Поезд тронулся.

— Ну, слава богу, лишку не держат, — сказал дядя Федя и повернулся ко мне: — Значит, так, Таня. Шесть дней ездили, а теперь шесть дней можешь быть свободная.

— Совсем?

— Совсем. Я в этот раз договорился со своей старушкой в деревню к сродственникам съездить. Пока дороги не развезло. Через денек с ней и отправимся.

— А потом? — спросила я, волнуясь.

— А потом опять с тобой поедем. И так и далее… Понаведайся деньков через пять в цех. А маршрут я сам отмечу.

Я готова была броситься к дяде Феде на шею, но сдержалась, только горделиво посмотрела на брата. Вот уже перрон. Много встречающих.

— Ой, Юрий Мартыныч! — увидела я в окно начальника цеха.

Дядя Федя крякнул, нахмурился, проговорил что-то невнятное… Мне показалось, будто он сказал: «Явился, не запылился!»

Я было задумалась над этим, но дядя Федя заторопил:

— Ну, ладно, ребята. Счастливо вам…

— Но ведь Таня должна, обязана помочь вам… все сдать… и так и далее? — растерянно сказал Борис, и я тихонько фыркнула.

— Нет, нет, — махнул рукой дядя Федя и подтолкнул нас к выходу.

У подножки стоял Юрий Мартыныч и ждал, когда выйдут пассажиры. За его спиной я увидела немолодую, скромно одетую женщину с удивительно синими глазами.

Заметив меня, начальник заулыбался и даже потряс мою руку.

— Это ученица Федора Тимофеича, — повернулся он к синеглазой женщине, и та с любопытством посмотрела на меня.

Я дернула Борьку за рукав.

— Это начальник нашего цеха.

Мы чуть замешкались на перроне. И увидели, как в дверях появился дядя Федя. Женщина поздоровалась с ним за руку. Он помог ей влезть на подножку, кивнул Юрию Мартынычу и ушел в вагон. Начальник цеха направился вслед за ними.

— Не очень-то жалует дядя Федя своего начальника, — глубокомысленно заявил Борис.

— Не знаю, — растерянно проговорила я, — Юрий Мартыныч хороший.

— Только пьяный.

— Что ты, Борис!

— Конечно. Он на тебя дохнул, а мне закусить захотелось.

— Ой, замечаю я, Борька, что ты в последнее время ко всему начал придираться!

— Я не придираюсь. Я анализирую.

Мы вышли на привокзальную площадь.

— Борька, ты сказал дяде Феде «и так и далее».

— Не выдумывай.

— Честное слово пионера и всех вождей!

11.

Если бы мама могла видеть, что сейчас ест Борька, она была бы довольна. Я отварила картошку, выковыряв из нее все глазки, потом растолкла ее так, что ни одного комочка не осталось. А потом пожарила мелко нарезанный лук и облила пюре этим соусом. «Буржуйка» наша в кухне весело потрескивала, будто заигрывая, незло вышвыривала на меня то клубочек дыма, то снопик мелких ярких искорок.

Тетя Саня ушла на ночное дежурство, и я очень жалела об этом. И Мишку не угостишь — он в интернатном садике.

Борис ел с аппетитом. Еще бы! Он тут совсем изголодался. Выпьет чаю, да и ладно.

— Вкусно! — приговаривал он и спрашивал: — Ну, а ты? Сама?

— Да говорю тебе, мы недавно доели с дядей Федей все свои припасы.

— Дядя Федя хороший, — с набитым ртом утверждал Борька.

— Еще какой! — и я начала рассказывать о всех своих дорожных впечатлениях.

Борька уже наелся, напился чаю, а я все рассказывала. Он вымыл посуду, поставил ее на место, прибрал хлеб, а я все рассказывала. Потом мы машинально перешли в комнату, и Борька, внимательно слушая, стал расправлять сначала мою постель, потом устроил свою на диване. А я все рассказывала и рассказывала. Борьке было очень интересно, он сел со мной на диван и слушал, не перебивая.

Будильник наш старательно отсчитывал минуты. Это напомнило мне перестук колес, и я напела брату их дорожную песенку:

Туки-туки-туки-так… Туки-туки-туки-так…

Потом мы улеглись, но я продолжала рассказывать.

— Уже второй час, — осторожно напомнил Борис.

— Ага, я сейчас, сейчас, еще немного, — торопилась я и рассказала о пузатом графинчике, о домике с заколоченными окнами, о бабушке, которая приехала к сыну, и снова — о дяде Феде.

— А как работа? — спросил Борис.

— Какая работа?

— Ну, твоя, электромонтерская. Осваиваешь?

Будильник застучал так громко, что у меня зазвенело в ушах. Сначала во всем теле наступило оцепенение. Будто это не мои руки, не мои ноги. Потом я почувствовала, как что-то горячее подступило к лицу, обжигая глаза.

— Ну? — спросил Борис. — Ты уснула, Танюша?

Лучше всего притвориться, что я сплю. Но он не поверит. Не могла я уснуть на полуслове. Но что ему ответить?! Сейчас только я поняла, что всю дорогу ничего не делала. Только подала дяде Феде стамесочку — и все! Как это случилось?!

Признаться в этом Борису я не могла. А он ждал.

Перебрав в уме все, что хоть как-то относилось к моей работе, я напряженным голосом, хрипловато проговорила:

— И совсем это не концами называется.

— Чего? — не понял Борька.

— Между вагонами скручивают не концы, а перемычки.

— И потом их, оказывается, не скручивают, а вдевают одна в другую, — зевнув, сказал Борис. — Я когда тебя провожал, рассмотрел.

Я осторожно перевернулась на кровати, чтоб можно было уткнуться лицом в подушку. Подушка прямо в ухо настукивала:

Туки… туки… туки… туки… так…

Это не подушка, это в виске.

Теперь мне стало понятно, почему так относится ко мне Тамара, почему не уважает меня Антонина Семеновна. И Витька устраивает свои фокусы по радио тоже поэтому. И правильно делают. Так мне и надо! Так мне и надо!

Я задыхалась в подушке, но приподнять лицо боялась, чтоб Борька не слышал, как я плачу.

Сколько прошло времени? Вот уже окно стало серым. А я все думала, думала… Все вспомнила. И в первый раз по-настоящему обиделась на дядю Федю. Он-то чего смотрел?

Я проснулась, и в памяти всплыли все мои ночные переживания. Сегодня мне даже показалось, — я была уверена в этом! — в Москву с дядей Федей больше не поеду. Конечно, кто меня повезет? Меня проверили, я лодырь. Я только мешаю дяде Феде доставать из ящика инструменты, все время толкусь у него под ногами. Да еще болтаю языком. Вон тогда заговорила дядю Федю так, что он забыл включить рубильник. У него из-за меня только неприятности могут быть.

От мысли, что я никогда уже не поеду с дядей Федей в Москву, я чуть не заплакала, но в это время зазвонил телефон. Мне не хотелось подходить, не хотелось ни с кем разговаривать. Но телефон звонил настоятельно, громко. Пришлось подняться.

— Встала? — услышала я голос Бориса.

— Встала, — уныло откликнулась я.

— Ты не хвораешь?

— Нет.

— У тебя голос какой-то не такой. Спросонья?

— Да.

— Ну, ладно. Я сейчас еду на ту же станцию, пообедаю там в деповской столовой. Ты тоже поешь как следует и отдыхай. Ну, пока!

Отдыхай! Опять отдыхай. Твердят одно и то же. Ну, что мне делать?!

Со стены на меня, чуть улыбаясь, смотрит мама. Если бы она только знала, как мне тяжело!

Глаза у мамы добрые-добрые и усталые. Борька сфотографировал ее утром, когда она уже собиралась в школу. А ночью долго сидела над тетрадками, ставила оценки за сочинения.

— Некогда мне, Боренька, потом, дружок, — отговаривалась мама, но Борька, которому мы на свое горе подарили фотоаппарат, настаивал:

— Ну, мамочка, ну, пожалуйста! Я в один момент.

Мама положила на стол пачку тетрадей, сняла платок, пригладила рукой волосы и прислонилась плечом к косяку.

— Улыбнись, мамочка! — скомандовал Борька.

И мама улыбнулась. Вот так и улыбнулась, как на этом снимке, сделанном за две недели до ее смерти.

Я знаю, мама сказала бы: «Иди и поговори с начальником цеха и с дядей Федей. Надо уметь признавать свои ошибки. И посоветуйся с Борисом».

Это, последнее, кажется, я сама за маму придумала. Но ведь и правда, должна же я посоветоваться с родным братом, не бежать же прямо в цех и все рассказывать про себя! Мама с ним тоже всегда советовалась. Ух! Сразу легче стало. Почему это я ночью не поговорила с ним?

Я села за стол, потянулась к газете. Может быть, в ней Борькина заметка про захламленный парк?

Под газетой увидела общую тетрадь. Ту самую. Как это он оставил? Ведь всегда прячет ее от меня.

Интересно, что там записано нового? Может быть, Борька больше не хочет скрывать от меня секреты? Потому и оставил тетрадку?..

Открыла наугад: «Смерть — выход из любого положения, но положение, из которого нет выхода». Подписано — Некто. Видимо, Борька не сумел установить, кто это так мудро сказал.

«Я — или бог или никто!» (Лермонтов).

«Надейся только на себя» (БАН).

Кто такой БАН? Ой, да ведь это Борька так подписывается — Борис Андреевич Назаров, получается БАН.

«Сильная несчастная страсть является великим средством приобретения мудрости» (Руссо).

«Мое бессилие в моей вечности» (БАН).

«О, путешествие — источник наслаждений!» (Гете).

Над этим я задумалась и, взяв карандаш, очень легонько, чтоб в крайнем случае можно было стереть, приписала сбоку: «Как это верно!» и в скобках поставила: ТАН.