Дайте точку опоры

Алексей улыбнулся: у Кости так и осталась привычка подставлять левую руку под рюмку, чтоб не пролить «драгоценные» капли.

После тоста многие встали из-за стола, сдвинули стулья. Лена, жена Кости, высокая, с копной начесанных каштановых волос, включила радиолу. Начались танцы…

Алексей остался сидеть с Сергеем Умновым — Лелечка упорхнула танцевать с соседом. У стола трое мужчин курили, среди них был и Костя. Он уже заспорил, густо басил:

— Э-э, не скажи! Сергея надо раздразнить, как медведя, — это да! А уж когда встанет из берлоги… Алексей, — обратился он, — помнишь, что Серега отмочил с начальником квартирной части академии? Частная квартира, печное отопление, а холодина в ту зиму — как в космосе… Ну, помнишь?

Алексей улыбнулся: история тогда нашумела на всю академию.

— Помню! Ребят привел в кабинет… Пусть поживут, пока пройдут холода…

— Точно! Начкэч дара речи лишился.

Мужчины грохнули, а Умнов, поправляя очки, проговорил:

— Ну вот еще… Говорят: если хочешь сохранить тайну, не доверяй ее даже другу, а журналисту — тем более.

— Не плюй в колодец, пригодится воды напиться! — парировал с густым хохотом Костя.

2

Гости расходились поздно. Сергей жил где-то далеко, на Хорошевке, у Ваганьковского моста, но еще оставался: Лелечка настояла на своем — поможет хозяйке навести порядок. У дверей в коридоре компанию шумно провожал Костя — бас его и раскатный смех слышались из-за портьер. Лена и Лелечка уносили в кухню стопки грязной посуды. В распахнутое окно с улицы вливалась ночная свежесть, доносились приглушенные звуки ночного города. Не сговариваясь, Алексей и Умнов подошли к окну. Алексей оперся о подоконник — ладони приятно холодила мраморная доска. Ночь стояла тихая, безветренная. В темноте рассыпанным бисером светились огни. Огни напомнили Алексею о давнем случае. Он был с отцом на охоте и наткнулся ночью на скопище светляков — такое видел раз в жизни. Тогда испугался, теперь усмехнулся: сравнение, конечно, жалкое, хотя, может быть, различие было только в масштабах. Внизу газовая лампа на железном столбе расплескивала зеленоватый свет на макушки старых тополей, на булыжную мостовую, всю в кружевных тенях. Справа, за углом дома, радужным заревом полыхала световая реклама «Ударника»; в стороне, по невидимому Каменному мосту, изредка проносились машины — долетало прилипчивое шуршание шин по влажному асфальту. В соседнем переулке прогромыхал трамвай, со скрежетом провизжав на крутом повороте рельсов.

Сергей Умнов, оттопырив нижнюю губу, смотрел за окно сузившимися в щелку глазами. В штатском костюме он проигрывал, казался низкорослым, резко выделялась большая голова с выпуклым лбом и большими залысинами. Короткие волосы, зачесанные чубчиком — вверх и набок, скуластое лицо, очки в серебряной оправе, неумело повязанный галстук, что свойственно военным, редко надевающим штатскую одежду… Но это был гигант — как ни крути. Конечно, были и другие таланты, но Сергей обладал счастливым даром: он мог объяснять сколько угодно одно и то же спокойно, не раздражаясь, всякий раз по-новому выворачивая физический смысл всех этих роторов и дивергенций. От Сергея, бывало, не уходил неудовлетворенным даже самый «конченый» слушатель. И хотя Алексей не относился к категории «конченых», он преклонялся перед этой счастливой способностью товарища, и теперь его вовсе не удивило известие, что Сергей шагнул на ступеньку ученого, что он один из ведущих конструкторов «Катуни». Звезда Сергея, без сомнения, только восходила. Впрочем, кто знает, куда катится это таинственное, великое Колесо Жизни? И не человеку судить о причине причин…

Сергей заговорил негромко, — может, угадав раздумья Фурашова? — не меняя позы, вглядываясь в неясные, теряющиеся в темноте нагромождения городских строек — коробок домов, углов, башенок.

— Знал я, что ты рано или поздно объявишься. Для тебя тут место, Алеша, — на горячем переднем крае, как говорят истинные военные. — Он, похоже, усмехнулся. — Извини, ты же знаешь, я до войны в учителя готовился… Словом, тут в штабе, на армейском Олимпе, тоже нужны умные люди!..

Алексей слушал его с улыбкой, думая о своем. Умнов и раньше имел привычку даже о самых мелочах говорить внушительно, будто каждое его слово было драгоценным металлом, в подлинности которого никто не мог усомниться. В пору учебы Алексей просто сказал бы: «Серега, заглуши». И тот бы не обиделся, сморгнув под очками, а теперь вот расхвалил, но прервать его вроде неудобно: действовали какие-то новые обстоятельства. Условности, что ли?

— Идет самая настоящая революция в военном деле, — продолжал в прежнем тоне Умнов, — с боями, потерями, выигрышами и проигрышами. И тут, как ты знаешь — учили! — действуют объективные законы: старое нелегко отдает свои позиции новому. — Он повернул наконец лицо к Алексею, посмотрел строго. — И чтоб ты знал: между нашими епархиями — конструкторским бюро и вашим управлением — не очень добрые отношения.

Алексей насторожился: это уже относилось к его будущей деятельности, любопытно послушать. Но послушать не удалось — подошел Костя. Обняв обоих за плечи, стиснул до хруста:

— Вот мы и вместе, черти! Не знаете, как я рад!

— Ой, задушил! — взмолился Сергей.

Костя рассмеялся, приослабил тиски, но, по-прежнему держа друзей в объятиях, затянул негромко:

Все в порядке, старше, Все в порядке…

Пели негромко, в такт песне чуть покачиваясь из стороны в сторону, точно на палубе. Сергей пел с напряжением, будто выполнял серьезную и важную работу, оттопырив нижнюю губу; Костя — царапая слух низкими подголосками; Алексей — по-дирижерски вскидывая рукой. Так у них было заведено, особенно на экзаменах: ждали друг друга у дверей аудиторий, выходил и сразу — как? Четверка. Становились и коротко запевали:

Все в порядке, старик, Все в порядке…

Лена и Лелечка на кухне домывали посуду — стеклянное позвякивание, говор вперемежку с хохотом долетали оттуда.

Фурашов без всякой связи вдруг спросил:

— А помнишь, Костя, начальника курса? Как ты его — с полковничьим кителем?..

Сергей усмехнулся, подтолкнул очки на переносице.

— Когда чучело-то сделали? — спросил он. — Здорово. Рукава на столе, в одном — линейка, в другом — ручка, перед кителем белый лист бумаги, графин с водой, на плече — телефонная трубка, а на воротнике — фуражка… Настоящий «папа Пенкин».

Фурашов подхватил:

— Стой! Ходили смотреть всем курсом, помните? А после нагрянул Пенкин, красный, надутый, как индюк, допытывался: кто сделал?

Смеялись до слез. Костя, будто его схватывали колики, сгибался в поясе, держась за живот:

— Погоди, погоди, Алексей!.. А «Химические источники» забыл? Долго не знали твоей тайны, думали, вправду лежа читаешь этот учебник! Пенкин как-то зашел, нас облаял (в карты дулись), а тебя в пример поставил: даром время не тратит! Ох-охо! Стоило ему посмотреть тогда в твои глаза — понял бы, что Алексей Фурашов седьмой сон досматривает!

— Было! Было… А тебя, Костя, за эпиграмму таскал… И сейчас остро пишешь, подкопы журналистские роешь!

— Верно! — отозвался Сергей Умнов. — Ушел, предал нашу троицу, инженерию. Был человек, стал газетчик.

— Не сжигай все корабли… Гляди, а то еще доберусь до вас!

— Алексея тебе не достать — в Главный штаб идет. Олимп военных богов.

— Ну ладно, а вот до твоего, Сергей, патрона, до Бутакова, точно доберусь.

— Борис Силыч… — раздумчиво проговорил Алексей. — Кумир Сереги Умнова?

— Сергей и сейчас им восхищается, может, только с небольшими примечаниями…

Умнов промолчал, сняв очки, протирал их платком, подслеповато морщился. Рассеянная, грустноватая улыбка тронула его полные губы. Фурашов припомнил, как Сергею в прошлом нередко доставалось за эту меланхолическую рассеянность от резковатого, взрывного Коськина. Чаще это случалось, когда Сергей выходил после экзамена и равнодушно сообщал — четверка. Костя наскакивал на него коршуном: «Несчастный меланхолик! Четверка! Посмотрите на него! Да ведь ты же лучше нас всех, вместе взятых, знаешь! Чуть бы поактивнее, не тюфяком перед преподавателем. Понимаешь, не тюфяком!»

Но и обескураживал его Сергей именно вот этой улыбкой — и виноватой, и немного насмешливой.

— Ишь, ухмыляется! Старая привычка, — не выдержал и сейчас Коськин.

Возможно, Сергей и ответил бы, но в эту минуту Лелечка появилась из кухни:

— Ну, Сережа, я готова!

Костя потянул Алексея в коридор провожать чету Умновых.

3

Лена в цветастом простеньком переднике, повязанная такой же косынкой, стягивавшей тугой начес волос, проворно заканчивала стелить Алексею постель в углу комнаты. Повернувшись к входящим мужчинам, заправляя пальцами завитки волос под косынку, спросила:

— Ты, Алеша, высоко любишь спать? Я тебе две подушки положила, как Косте. Он у меня ребенок капризный: то ему низко, то высоко…

— Спасибо, Леночка, мне все равно.

Костя добродушно и весело взглянул на Алексея:

— Не слушай ее, она всем жалуется на меня. Ты же знаешь, какой я покладистый парень! Недаром в академии звали рубахой-парнем!

— Знаем этих покладистых парней! — отозвалась с улыбкой жена. — Одно спасение, что в командировках часто: то на Восток, то в Среднюю Азию, то на Север улепетнет. Боюсь вот только самолетов. Ждем с ребятами не дождемся…

Она вышла за одеялом в другую комнату.

В приоткрытую дверь виднелся на столе ночник: там спали дети. Алексей припомнил: Рита, белокурая, кудрявая девочка, похожая на мать, худенькая и подвижная, спрашивала всякого: «А вы кто? Папин друг?» Теперь уже первоклассница… Двухлетнего сына Кости Алексей не знал — тот родился уже здесь, в Москве.

Перехватив взгляд Алексея, Костя сказал:

— Да! Ты же не видел Олежку! Лучшее мое произведение!

— Показывай, показывай.

Тихонько ступая, оба вошли в спальню. Полный, розовощекий мальчик спал в кроватке, обтянутой по бокам сеткой, разбросавшись, смяв в ногах легкое одеяло. Алексей понял чувства отца: при слабом свете ночника без особого труда угадывалось разительное сходство с Костей.

— Твой! — шепнул Фурашов наклонившемуся над кроватью товарищу. Потом с минуту смотрел на лицо девочки, еще больше вытянувшейся, худенькой, и неожиданно с грустью подумал: помнит ли она его Марину и Катю, с которыми играла, а порою и ссорилась?

Когда вышли из комнаты, Костя медленно прикрыл за собой дверь.

— Спать, Алексей! Утро вечера мудренее. Натолкуемся завтра. По Москве походишь, посмотришь — представления твои по новой службе начнутся послезавтра.

Он подставил стул к кровати и, собрав остатки посуды, сняв со стола скатерть, ушел. Оставшись один, Алексей сел на стул. Спать не хотелось. Встреча, разговоры вызывали обрывки близких и далеких воспоминаний…

Полигонная команда, в которой прошли эти два нелегких года после академии. Удивительно радостным и трогательным было расставание с ней!.. Всего четыре дня назад он еще жил одной жизнью с испытательной командой, с офицерами, а теперь нить, связывавшая его с ними, рвалась. Рвалась с болью, потому что добрый конец ее, как ни крути, оставался там. Частица самого себя осталась. Перед глазами возникло: клуб — половина казармы со сценой и простенькими креслами, офицеры, собравшиеся на совещание. Сидя на сцене, за столом, покрытым кумачом, он и не подозревал, каким будет его прощание в конце этого сбора. Немного грузноватый, темноликий от степного ветра и загара полковник Безменов, окончив совещание, поднялся из-за стола и предложил начальнику штаба зачитать приказ. Строгими, незамысловатыми словами в приказе перечислялись его, инженер-подполковника Фурашова, заслуги. Но слова эти почему-то разбередили душу. Он даже плохо слышал последние строчки приказа: ему объявляли благодарность. А потом полковник сказал: «Инженер-подполковник Фурашов завтра покидает нашу семью. Он получает новое назначение. Пожелаем ему успехов!» Алексей по выработанной привычке механически встал. Безменов, подойдя к нему, пожал руку и неожиданно обнял. Аплодисменты покрыли слова полковника: «Жаль мне с вами расставаться, Алексей Васильевич!..» Что ж, и ему, Фурашову, жаль. «Может, зря согласился». Мысль эту уже в который раз за четыре дня повторял про себя. Странно только — она жила в сознании, но не ощущалась сердцем. Были и сомнения — сумеет ли найти себя в штабной, управленческой службе? «Алексея тебе не достать — в Главный штаб идет. Олимп военных богов!» Припомнившиеся слова Умнова заставили Алексея улыбнуться. Да, Сергей усидчивый, упорный, инженер-майор, кандидат наук, ведущий конструктор… Немало! А ему, Фурашову, живое бы дело, руками поработать. Метил дожить в Кара-Суе до горячих дней — испытывать новую технику, «Катунь»… Вот теперь в штаб… Что ж, военный человек. Впрочем, конечно, он бы мог и отказаться, и, наверное, его бы поняли… Позднее, когда сообщил домашним, что переводят в Москву, Катя, младшая дочь, крутнувшись на круглом стуле у пианино, подскочила, запрыгала, прильнула, целовала в щеку… Марина — старшая, — как всегда, отнеслась к новости сдержаннее. Валя, жена, сидя за столом, смотрела на него широко открытыми глазами — известие застало ее врасплох. Уже в кровати, притихшая, сжатая в комочек, неожиданно спросила: «Ты ведь, правда, будешь меня там лечить?» И, уткнувшись в подушку, расплакалась… Наверное, эта гирька ж перевесила в его решении — да, лечить ее надо… И — шумный город, театры, другие заботы, — нет, правильно он поступил! Подумав так, уже совсем спокойно он отсек прежние мысли, но бездумно сидел на стуле лишь секунду — всплыл тот подспудно беспокоивший вопрос: «О каком Сергееве, уходя, упомянул Умнов?.. «Будешь иметь дело с генералом Сергеевым — голова! Но и Василин там — фигура!» Сергеев… Не фронтовой ли? Начарт дивизии?..

— Ты еще не во власти бога Гипноса? — Костя стоял в дверях со стопой чистых тарелок.

Поставив их на край стола, подошел к окну, перегнувшись через подоконник, посмотрел на темный пустой двор.

— Вспомнилось многое, — ответил Алексей. — Как провожали, как семья восприняла назначение в Москву…

— Понимаю, Алеша. Как Валя?

Фурашов отметил: Костя, взглянув на него, тотчас отвел взгляд, будто понял, что коснулся запретной темы. Что ж, его щадят — старая история.

— Все так же…

Костя молча пододвинул к себе стул, сел. Опустил низко голову, будто сосредоточенно рассматривал что-то на старом паркетном полу. Светлые брови медленно сходились и расходились на переносице. Вошла Лена, накрыла на стол белую скатерть.

— Вы что-то, как заговорщики, сидите. Может, я некстати?

— Секретов у нас, Леночка, нет, — выпрямляясь на стуле, тихо сказал Алексей. — О Вале речь…

— Ничего не изменилось. Страдает по-прежнему! — Всегда добродушный, казалось не знавший чувства злости и недовольства, Коськин в эту минуту не походил на знакомого Алексею рубаху-парня. Полное лицо его с поджатыми губами стало каким-то болезненно-суровым. Опустив глаза, Лена гладила пальцами скатерть. Фурашов посмотрел на обоих, деланно-шутливым тоном сказал:

— Ну вот, и испортил вам, друзья, настроение, да еще в первый вечер! Расскажите лучше о себе, о своей работе, Костя.

— Что мы? Живем, как видишь, неплохо. И работа идет. Одним словом, всем доволен, как Манилов.

Алексей, случайно повернувшись к Лене, вдруг увидел, что та часто заморгала глазами, на щеке ее блеснули слезы. Быстро нагнувшись, она поднесла край фартука к лицу, торопливо пошла к двери. Костя поднялся, окликнул жену. Пожал плечами.

— Я сейчас, Алеша…

Обругав себя в душе за весь этот тягостный, ненужный разговор, Алексей тоже встал и после минутного раздумья вышел из комнаты.

На кухне Лена пила из стакана воду.

— Прости меня, Леночка, — начал Фурашов. — Шут угораздил…

— Нет, это меня надо извинять, Алеша, — сказала Лена, передавая стакан мужу и стараясь улыбнуться. — Бедная Валя! — Она вытерла полотенцем влажные глаза.

— Слабая она у меня на этот счет. Эх, ты! — Костя потрепал жену по щеке.

— Не слушай его, Алеша. Он сам такой же чувствительный, был ведь случай…

— Какой, если это не семейная тайна? — спросил Фурашов, желая переменить тему, и посмотрел на товарища — тот выжидательно насторожился.

— Не тайна, — улыбнулась Лена. — Только пойдемте из кухни.

Когда сели у стола, Лена подняла на гостя глаза:

— Это ведь тоже с вами связано, Алеша, Пять лет назад, когда вы еще на четвертом курсе учились. Приходит как-то мой Костя после занятий. Я его не узнала: на меня косится зверем, портфель бросил на диван. Обедать сел. Вскочил, рявкнул: «Не щи, а дерьмо!» И еще: «Все вы такие!» Я испугалась, никогда не видела его таким. Спросить боюсь, а он фуражку на голову — и был таков. Чего только не передумала тогда, даже показалось: влюбился, уже не нужна стала… Вернулся в десятом часу, и тут только все открылось. А было это в день, когда Валю еле нашли. Признался: думал, она с любовником связалась…

— Мы тогда Валю почти всем курсом искали. — Костя встал. — В общем, не тот разговор ведем, да и Алексею надо отдыхать.

Лена тоже встала. Пожелав спокойной ночи гостю, ушла в спальню. Алексей взглянул на часы — час ночи. Принялся раздеваться. Костя объяснял товарищу, куда завтра пойти, чтоб познакомиться со столицей. Подойдя к Фурашову, уже лежавшему под одеялом, нагнулся. Алексей почувствовал мягкое, ободряющее прикосновение его руки к своему плечу.

— Ну, спи.

Алексей вспомнил слова Умнова: «Между нашими епархиями не очень добрые взаимоотношения». Спросил:

— Ты не знаешь, почему взаимоотношения, как говорит Сергей, плохо складываются? При чем тут взаимоотношения?

— А-а! — Костя усмехнулся, выпрямляясь: — Чудак!.. Взаимоотношения много значат даже в государственных делах. Революция в военном деле оголяет людей, выставляет их в первозданном, адамовом виде, вот, мол, какой каждый в натуре, без одежек. Словом, проявляется философская формула борьбы старого с новым.

— А генерал Сергеев… не знаешь, не был на фронте начартом?

— Не знаю, но воевал… Я полгода у него служил, потом — в газету…

— Василин… что он представляет собой?..

— Ну это увидишь сам. Спи, друже!

Только в минуты особой теплоты и расположения к человеку Костя имел обыкновение употреблять это украинское слово «друже». «Жалеет», — мелькнуло у Фурашова.

ГЛАВА ВТОРАЯ