Дайте точку опоры

Кто-то сбоку вслух, как заведенный автомат, торопливо считал мишени:

— Одиннадцать, двенадцать… четырнадцать, пятнадцать…

Внизу, под вышкой, напротив Янова вырос загорелый моложавый генерал, заместитель начальника полигона, напряженно вскинул руку к фуражке:

— Товарищ председатель государственной комиссии! Цели захвачены, вся аппаратура в боевой готовности, ракеты подготовлены… — Он понизил голос, и сразу стало видно — кожа на скулах натянулась, у кадыка шею усеяли крупные капли пота. — Какие будут приказания?

— Вы — руководитель испытания, программа утверждена и… действуйте! — Янову хотелось сказать это тихо, спокойно, как бы буднично, но сам почувствовал — голос осекся, вздрагивал. Чтобы подчеркнуть — разговор окончен, исчерпан, он отвернулся, с повышенной озабоченностью захлопал по карману брюк с лампасами — искал сигареты. И услышал, как генерал, будто боясь кого-то спугнуть, негромко, врастяжку кинул:

— Е-есть!

Янов успел прижечь сигарету. Под тентом включился динамик, и сразу лопнула тишина — заговорили, перекликаясь, разные голоса. Маршал ловил только отдельные слова: «Отметка… Приемники? Пятьдесят пятые? Пульсация в норме… Порядок, порядок… Уточняю…» И тут же, обрывая переговоры, резко, на фальцете, возвысился знакомый голос генерала:

— Внимание! В установленном порядке… огонь!

— Первая — пуск!

— Третья — пуск!

Тотчас в разных точках «луга» взметнулись над землей серые клубы дыма и пыли. Белые иглы ракет рванулись из них и, выметнувшись в низкое небо, изламывали траектории, ложились на курс. Серый густой дым заволакивал «луг» плотной пеленой, медленно растекался вширь, а из него одна за другой выметывались новые и новые ракеты…

Янов уже не слышал голосов в динамике — все слилось в гуле и грохоте. Степь, во всю ширь и даль, до горизонта и, верно, дальше, отзывалась набатным гудом, утробно-сухим, словно шедшим из самой земли, и Янову почудилось вдруг, что он один на вышке в степи, среди гула. Он не видел, да и никто на вышке не заметил, как осторожно, без стука, по деревянной лестнице спустился с вышки Бутаков…

Перед глазами маршала, в восьмерочном поле бинокля, у белых комков-парашютов вспыхивали огненные клубки. Будто в прокаленном воздухе лопались шаровые молнии, и там, где они лопались, купола парашютов, как опаленные огнем листья, свертывались и скручивались и стремительно падали на землю пробитые ромбы-мишени, обломки ракет…

29 октября 1954 года

Именно с этого дня, а не с какого-то иного, я, инженер-майор Умнов Сергей Александрович, начинаю свой дневник. Начинаю вовсе не из тщеславных побуждений — пусть, мол, узнают обо всем история и потомки, — нет, а токмо по велению рассудка: авось на старости лет, древний, немощный умом и памятью, обсеянный внуками и правнуками, буду сидеть где-нибудь на дачке в пижаме у камина…

Черт возьми, как это далеко от злой реальности: «бескунака» — кара-суйского ветра, каленой степной жары, шаров перекати-поля, атласной глади ковыля и гадюк — их обнаруживали под подушками в своих палатках, когда зачинали Кара-Суй!

Так вот, все-таки на даче и в пижаме. И читаю я им, внукам, об этом событии и о других… Поймут ли? Впрочем, вряд ли: история слишком холодна и рассудочна. Как мрамор. Хотя он-то — заговори — мог бы порассказать. Что ж, не тешу себя надеждой. Просто, как киноленту жизни, стану раскручивать дни, и в угасающем теле и сознании, точно отблески ушедшей грозы — бледные и жалкие, — будет всплескиваться затихший, лениво-окаменевший флюид, психический ток прошедшей жизни…

А, черт! И правда — сантименты. Но можно, верно, было и посентиментальничать в такой-то день. Когда все, кроме боевого расчета, военные и штатские, высыпали из бункера и фейерверк серебристых, тонких, как отточенные карандаши (расстояние!), ракет взмыл с «луга», я даже сбился с мысленного счета: сколько их было, верно, больше десятка, и каждый из нас прильнул кто к теодолитам, кто к биноклям, тогда будто что-то толкнуло меня изнутри, властное, требовательное: посмотри на  н е г о! У бункера, на бетонной площадке, — Борис Силыч… Наш Борис Силыч Бутаков. Нет, он не глядел в теодолит, сиротливо стоявший на треноге: он мял папиросу. Она гасла, не горела. Он откинул ее, трясущимися руками взял новую из коробки. Лицо — тонкое, бледное.

О чем он думал в эту минуту? Испытывал восторг, потрясение, как все мы, грешные? Или вспомнил ту, давнюю ночь приезда сюда вместе с первыми жильцами полигона? Да, тогда эшелон будущих испытателей, отсчитав многие километры, остановился среди глухой степи. В необозримой тишине роились зеленые степные звезды. И команда: «Влево-вправо выгружайся!» И ставили палатки, пришивали их к первым колышкам, вбитым в неподатливый первозданный суглинок, и про себя с сомнением вздыхали: «Ох, когда-то еще дойдет до ракет!»

Наверно, я задумался, не заметил, как он оказался возле меня. И я опешил: во всем его виде не было ничего того, что еще секунду назад видел, — сосредоточен, подтянут, как всегда, держится козырем. Позднее вспомнил: может, бледность щек да отточенность фраз и выдавали — волновался.

— Поздравляю: «Катунь» получила путевку, начала жить! Впереди, Сергей Александрович, система «дальней руки». Нарочно ничего не говорил, считал — рано. Теперь готовьтесь! Месяц отпуску, не больше, — и за новое дело!

Я стоял обалделый, не вдруг понял, что он пожал мне локоть. Месяц отпуска. Система «дальней руки». «Катунь» начала жить…

Он ушел, кажется, его разыскивал маршал Янов, а я, забыв поздравить (его-то надо в первую очередь), с трясущимися поджилками, опустился на каменную бровку бруствера у входа в бункер.

Люди возбужденно ходили, бегали, громко переговаривались. Хаотическая, беспокойная радость. Я сжал руками голову, закрыл глаза. Не слышать, не видеть. Как же все было?! Как к этому пришли?! И, словно подхваченные черным вихрем-бескунаком, замелькали события, люди — все летело, ускоряясь и убыстряясь, но все вставало яснее, Отчетливее. Да, да, вот оно как было, вот как все шло, двигалось! Нелегко, сложно…

Теперь запишу. По датам, по событиям. Это надо. Это важно. Чтобы потом… Впрочем, неважно, что потом.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

30 декабря 1952 года

Пожалуй, этот день надо вспомнить: мы завершили автономные испытания «Катуни». Момент знаменательный — до этого мало чего было интересного: наши внутренние дела варились в собственном соку, проверялась, отлаживалась каждая система в отдельности. Тут же, когда распили традиционное шампанское, Борис Силыч сказал: «Кончился эмбрионально-утробный период развития».

Конец декабря. Тридцатое декабря пятьдесят второго года. Новый год, пятьдесят третий, начинался с новой ступени: теперь предстояло в комплексе отладить все системы «Катуни», сделать из нее единый органон. Борис Силыч уехал в жилой городок Кара-Суя, в штаб, связываться с Москвой, докладывать в главк, возможно, в ЦК.

Мы вышли из подземелья. Был поздний вечер. Пурга рвала меховые куртки и жестко, тысячами мелких иголок, сыпанула по лицам — летел песок со снегом. В двух метрах ничего не видно — глаз коли. Еле обнаружили автобус, небольшой, защитного цвета кубарь. Для нас все пропало: Москва, возможность встретить Новый год с семьями. «Бескунак» закрутил не на одни сутки. Ветродуи-синоптики оказались волхвами. Но настроение на уровне — шутили, смеялись. Наперебой шпарили анекдоты, благо в кромешной темноте, в сплошной стене снега автобусик полз черепахой.

Чтобы понять нас, надо было побыть полтора года в нашей шкуре: расчеты, отладки, стенды, лаборатории, полигон… И неувязки, неполадки, провалы, надежды — коловерть. А время черт его знает где начиналось и где кончалось. Моя Лелька считает: не жизнь — каторга. А нам было весело: песни пели. И что ждало нас впереди — один аллах знал.

И все же и до этого события были свои светлые полосы.

Помню: только-только складывали по кирпичикам «Катунь», что-то впереди замаячило, кажется, «прорезался» будущий замкнутый контур управления. Из лаборатории всю аппаратуру вытащили за город, на микрополигон, сидели там, как шутили остряки, восьмичасовой рабочий день: восемь до обеда, восемь после обеда. И вдруг собрали нас, ведущих конструкторов, на самолет — и в Кара-Суй. Оказывается, первый автономный пуск ракеты — без нашей станции наведения, без «Катуни».

Привез ее танковый тягач. Ракета лежала наверху, в лафете, внушительная — поджарая, остроносая, серебряная. Установили на стартовую установку. Пошли готовности… Июльское утро было розовым, тихим, степь еще не накалилась. У ракеты работали люди, а среди нас, зевак, от одного к другому передавалась фамилия ведущего инженера, нашего коллеги из другого КБ — Арсеньев… Он будет поворачивать ключ.

Восемь часов четырнадцать минут. Все, кто были в бункере, на вышках за полкилометра от старта, замерли. Секунду — оглушительная, тяжелая, как глыба, тишина. И сразу — клубы дыма, огонь и из дымно-огненного шара взметнулась ракета, сначала тонкая, медленная… Разорвалась, лопнула тишина — докатился гром. Что делалось! Кричали «ура», бросали вверх бинокли, фуражки, пилотки.

Ясно, спектакль этот устроил Борис Силыч: мол, смотрите, тянитесь!

Мы гнали макетный образец «Катуни». На микрополигоне дневали и ночевали. В самом деле, не отставать же от разработчиков ракеты! Бились как рыба об лед над одним: не удавалось достичь точности решения задачи наведения ракеты на цель. Нужна была электронная вычислительная аппаратура. Ломали голову, домой являлись только переночевать, в лаборатории — эксперимент за экспериментом: так и этак пробовали…

Сделали. Поставили в опытный образец «Катуни» — вычислительные блоки «сигма» заработали. Восторг у всех, еще бы — точность наведения уложилась в допуски тютелька в тютельку! Меня поздравляли, а Борис Силыч на оперативном совещании объявил: «Вклад в решение задачи и практическое выполнение, сделанные Сергеем Александровичем Умновым в вычислительной аппаратуре, создание им «сигмы» заслуживают высокой научной оценки. Мною написано представление на присвоение ему степени кандидата технических наук…»

Так-то, «сигма»! Но разве знал я в то время, что придется еще вынести с тобой!

14 апреля

Три с половиной месяца нового года. Пятьдесят третьего. Пережили смерть Сталина. Ждали перемен? Нет. Некогда было думать о чем-нибудь другом, кроме «Катуни».

Еще и еще, бесконечно, проверяли точность выработки координат: в Кара-Суе небо бороздили заход за заходом ТУ-4, шла запись за записью параметров, проверялись, рассчитывались и анализировались пленки кэзеа (контрольно-записывающей аппаратуры). Но и тут, в конструкторском бюро, свои новшества: в лабораторию поставили моделирующий стенд, аппаратурные шкафы потеснили, — стенд занял пол-лаборатории.

Все, что получалось, высеивалось по крупицам в денном и нощном эксперименте и что выявлялось, сразу вводилось туда, в опытный образец, — шли и шли схемные изменения, дополнения, нулевые приказы.

Самолеты курсировали из Москвы в Кара-Суй и обратно четко, по расписанию, как на международных линиях.

С Алексеем Фурашовым за эти полгода виделись раза два, да и то на бегу — он в НИЧ, в научно-исследовательскую часть, на центральной площадке Кара-Суя, я же прилетал на аэродром и оттуда — в степь, на «тридцатку». Один раз был у него дома, в гостях. С Валей неважно — старое дает себя знать, но он ничего, кажется, прижился. Да, разбросало нашу троицу: Фурашова, Коськина, меня.

Впрочем, отвлекся — увело в сторону.

В Кара-Суй пришла весна: солнце припекало, подсушило землю, рыжие, без края просторы прошлогодней верблюжьей травы кое-где зазеленели, забелели проплешины солончаков.

Четырнадцатое апреля… В этот день вроде бы и не светило из «благодатного» Кара-Суя вдруг оказаться в Москве. Еще с утра шуровали — предстоял очередной облет: где-то какую-то фигню, как говорит инженер Марат Вениаминович, ввели — надо снова смотреть, что получается. А мои люди заняты «сигмой»: кажется, не все гладко…

Пришел сотрудник первого отдела: меня просил Бутаков в «банкобус». Там — группа военных и наших «кабешников», главный представитель от промышленности, неулыбчивый, строгий — веселиться ему пока было не с чего. Беседа, видно, шла мирная, но шеф нервничал: пальцы правой руки мяли и давили что-то невидимое. Признак, верный. Заметив меня, взглянул на часы: «Через пятнадцать минут отправляется самолет в Москву. Собирайтесь. В самолете поговорим».

В самолете стало ясно: поставлена задача — начать заводские испытания. Решение правительства. Бутаков буркнул: «Международная обстановка, понимаете… Эйзенхауэр вчера выступил с программной речью. Призывает не сокращать, а наращивать гонку вооружений. Валит с больной головы на здоровую».

Рука на колене, и опять пальцы методически сжимаются и разжимаются.

Понимаю… Придется работать до одурения, а где — в Москве или в Кара-Суе — все равно. Но лучше бы в эти дни в Москве — майские праздники на носу.

В столице прохладно, кучевые облака, как горы, гуляют по небу. Я привез тюльпанов кара-суйских, первых, ранних, таких в Москве с огнем не сыскать.

29 апреля

Да, моделирующий стенд за эти полмесяца ни на минуту не выключался — днем и ночью грелась аппаратура. В графиках работы сотрудников — на сон шесть часов, остальное — вкалывать. Такое чувство: вот-вот задымятся, схватятся пламенем все эти шкафы, блоки, приставки, осциллографы, генераторы сигналов, модуляторы, вместе с ними паутина проводов и кабелей — красных, желтых, зеленых, белых…

Причина простая: после майских праздников — заводские испытания. Опять радости кара-суйской месяца на два!

Днем позвонила Ася, секретарша шефа, жеманно промурлыкала: «А вам, Сергей Александрович, сюрприз. Нет, нет, не скажу! Борис Силыч в семнадцать ноль-ноль собирает сотрудников».

В актовом зале шеф поздравил нас с наступающим праздником, парторг объявил о сборе на демонстрацию. Новость: второго мая — работать, третьего — улетать в Кара-Суй.

А потом Борис Силыч объявил… Вот оно что! Выходил на сцену под громкие аплодисменты. У меня в руках книжица. Синенькие корочки. Кандидат наук. Черт, не верится.

Через полчаса позвонил Костя Коськин — вот нюх журналистский! «Поздравляю, Гигант! Заметку, старик, в газете тиснем: «Кандидат без защиты диссертации». А Первого мая жду ко мне в гости, с Лелей. Бывай!»

1

Первомайским вечером по улице Горького, широкой, праздничной, запруженной нескончаемым людским потоком, шел от Белорусского вокзала человек. Троллейбусы и трамваи не ходили. В шумном, говорливом и пестром водовороте людей, переполнявшем улицу от одного тротуара до другого, он со своим деловым, озабоченным видом казался посторонним. По легкому фибровому чемодану в его левой руке, по несвежему, помятому военному кителю с серебряными, потускневшими от времени погонами подполковника, по усталым складкам загорелого лица и медленной походке в путнике безошибочно угадывался человек, только что сошедший с поезда.

Днем, должно быть, прошел дождь, и хотя асфальт мостовой, крыши домов и начавшие рано зеленеть кроны лип на тротуарах ничем не напоминали сейчас о дожде, однако в воздухе — горячее застоявшееся испарение. Уходящее солнце, скрытое за домами, подсвечивало город неяркими тусклыми лучами.

Куранты на Спасской башне пробили восемь раз, когда подполковник достиг Манежной площади, свернул на Моховую. Мелодичные звуки еще плыли со стороны Кремля над Александровским садом и площадью, тоже переполненными гуляющей публикой.

Пройдя горбато выгнутый Каменный мост, подполковник пересек канал и уже в темноте остановился у трехэтажного углового дома в тихом полутемном переулке. Старый дом с облезшей серой штукатуркой светился окнами. На втором этаже в угловых окнах настежь распахнуты створки, тени двигались по потолку, слышался приглушенный смех и говор. Мягкий мужской баритон вдруг возвысился, свободно затянул:

Если, товарищ, твой друг уезжает Иль уплывает в просторы морей, Место его за столом ожидает, — Так повелось у друзей!

Мужские и женские голоса нестройным хором подхватили:

За другом хорошим, за песней походной Легко нам по жизни с тобою идти…

Подполковник прислушался. Трудно было разобрать — то ли он стоял в нерешительности, идти или нет, то ли просто одолела минутная раздумчивость, навеянная песней. Песня смолкла, за окном вновь заговорили. Встряхнув головой, улыбнувшись чему-то своему, подполковник перехватил половчее ручку чемодана, шагнул в темный проем подъезда.

На втором этаже он позвонил. Короткий, дребезжащий звук электрического звонка не оборвал по ту сторону двери говора, смеха. Но тотчас послышались неровные шаги за дверью, они приближались томительно, долго. Звякнула защелка английского замка — вырос подполковник. Возбужденное от вина и пения лицо. Держась за дверную скобу, хозяин смотрел близорукими глазами на гостя, освещенного, щурившегося на площадке, и с языка хозяина, кажется, готов был уже сорваться вежливый вопрос: «Вам кого?» Вдруг лицо его дрогнуло:

— Алексей Фурашов! Легок на помине! — И шагнул на порог, до хруста сжал сильными руками. Но в следующую минуту, слегка отступив к двери и держа Фурашова за плечи, заговорил веселым, радостным баритоном: — Ты ли это, бакалавр? Вот, старик, сюрприз преподнес! Истинный Чацкий: «Три года не писал двух слов и грянул вдруг, как с облаков!» Идем же, идем!

Взяв чемодан из рук Фурашова и не слушая его несвязных смущенных извинений — не знал, мол, что гости, — хозяин тащил его за рукав по коридору, повторяя на ходу:

— Ай да старик, сюрприз так сюрприз!

Удивление и радость его были искренними, неподдельными. А от знакомого обращения «старик» на Фурашова повеяло далеким и близким, воскресившим мгновенно почти шестилетнюю совместную учебу в академии, их дружбу — неяркую, но крепкую, деловую. «Не изменился, остался тем же Костей-душой», — подумал Фурашов. Догадки и предположения, какие строил еще пять минут назад о возможных превращениях товарища, теперь уже не инженера, а военного журналиста, подписывавшего свои статьи в военной газете не просто Коськин, а Коськин-Рюмин, — эти предположения и все сомнения — стоило ли идти с вокзала? — улетучились.

За открытой стеклянной дверью в конце коридора громко говорили и смеялись, доносился стук ножей и вилок. Обернувшись, Коськин хитровато улыбнулся и, закрывая своей плотной крупной фигурой Фурашова, встал в дверях, поднял руку. Через плечо его Алексей увидел квадратную комнату, компанию за столом, и удивился не меньше, чем Коськин при встрече: из десятка человек за овальным столом под розовым абажуром добрая половина — друзья-товарищи! Это уж действительно сюрприз! Ближе всех к двери в расстегнутой тужурке сидел высокий манерный Всеволод Шухов, «гнилой интеллигент», как звали его на курсе. Невысокий Кузьминский, подслеповатый, с плоским монгольским лицом, чему-то громко смеялся, поблескивая очками. Сутуловатый Кондрашов лениво жевал, глядя в тарелку перед собой. Фурашов неожиданно вспомнил, как капитан Кондрашов, молчаливый, немногословный, даже на экзаменах вел себя совсем необычно — отвечал медленно, тихо, с каким-то внешним поразительным безучастием, но неизменно даже у самых придирчивых преподавателей получал высший балл…

Фурашов почувствовал, как от волнения и радости чаще забилось сердце. Хозяин с поднятой рукой выждал, пока в комнате наступило относительное молчание — кое-кто уже заметил появление гостя, — объявил:

— Инженер-подполковник Фурашов, Алексей Васильевич!

Опустив руку, он отступил в сторону, открыв смущенного, все еще щурившегося товарища. Стулья задвигались, друзья подходили, обнимались.

— Алешка! Фурашов!

— Какими судьбами, бакалавр?

Он пожимал руки, не успевая отвечать на вопросы. Видел он здесь и незнакомые лица.

Через минуту Фурашов уже сидел за столом. Кто-то подвинулся, освободил место, и он оказался рядом с четой Умновых. Ах, Сережка, Сережка, все такой же сосредоточенный, серьезный, в очках с тонкой серебряной оправой! Он, пожалуй, не изменился за эти три года. Сидел и не знал, что делать со своими руками — то положит их на стол, то уберет на колени. Тарелка перед ним стояла полная закуски — он, похоже, не дотрагивался до еды. Раскосые, узко прорезанные глаза Сергея посматривали из-под очков со сдержанным вниманием. Тут же была его Лелечка — маленькая, живая хохотуха с подвижными бровями. Вот и сейчас она громко смеялась какой-то шутке своего соседа. Алексей вспомнил, что в их троице самым популярным был Сергей — Гигант, как прозвали его за сообразительность, математический дар. Даже существовала единица усидчивости — «умнов». Оценивали в шутку друг друга: усидчивость в полумнова, в два, три умнова…

За столом снова стало шумно, оживленно. Пили за праздник, за встречу, за будущее назначение Алексея. Когда узнали, что Фурашова назначили в Москву, кричали «ура». Костя старался больше всех. Порозовевший от выпитого, в белой рубашке, он сиял широкой, несдерживаемой улыбкой хозяина, довольного собой и гостями. Алексей приметил седину, густо припорошившую виски Кости, и с грустью подумал: «Вот у него уж, кажется, работа без особых забот — журналист. Годы берут свое?..»

После первой «штрафной», когда приятно жгучее тепло растеклось от живота к ногам и к голове, Алексей почувствовал усталость — сутки ехал не очень удачно, да и не до сна было: думалось о будущей службе. Новое назначение — не командир, не инженер, хотя за плечами инженерное образование. И от этой планиды никуда не уйдешь, хотя одно, конечно, хорошо: по-прежнему остается ракетчиком. Ракетная техника… Он с нею познакомился в Кара-Суе. А что тут? Какая стезя его ждет? Ракеты, «Катунь» — там, а тут — штаб… Он отогнал эту мысль, потому что все пока представлялось туманным, пугающим своей неизвестностью. Значит, в сторону пока об этом…

— Как наука, Сергей? — Он нагнулся к Умнову.

Тот поправил на переносице очки двумя пальцами — мизинец привычно оттопырился.

— Толкаем вбок. Вперед — ума не хватает, назад — начальство не позволяет.

— Ишь ты! — отозвался Костя. — Кажется, Ницше сказал: скромность украшает человека, но без нее уйдешь дальше! Так-то, Сергей!

Он весело смотрел на них, но, спохватившись, сдул улыбку:

— Ба, Алексей! Ты же не знаешь ничего! Не только по поводу праздника мы тут — наш Серега, брат, кандидат наук. Во!..

— Каких?

— Технических! — вскинув бровки, выглянула из-за мужа Лелечка. — Какие-то там шары надо кидать… Ему без этого дали.

— Она права. Без защиты диссертации! — Костя пошел вдоль стола, чокаясь с гостями.

Звякнув рюмкой о рюмку Алексея, смущенно моргая под очками, Умнов проговорил:

— Ничего особенного… Как говорят у нас, ученым можешь ты не быть, а кандидатом быть обязан.

— Поздравляю, — проговорил Фурашов.

— За ученых! — провозгласил Костя и, держа левую ладонь под дном рюмки, выпил залпом.