Столько лет спустя

— Знаете,— говорила Мелехина,— трудность наша в чем: у блокадных детей ведь очень плохая память, особенно зрительная, у эвакуированных лучше. Пишут: «Я помню наш дом, возле него были львы…». А в Ленинграде — львов… Фантазия у военных детей знаете какая: у всех папы — непременно фронтовики и непременно офицеры, а мамы — врачи или медсестры. Вот так же многие эвакуированные, в тылу, дети видели себя обязательно ленинградцами. Одна мне пишет: «Ленинградка». Помнит только, как ее эшелон в Адыгее расстреливали фашисты, даже двери теплушек не открывали, думали сначала — взрослых привезли, а потом дверь распахнули — дети, но все равно добивали их. И вот она, представьте, уцелела. Я уже трижды печатала ее объявление и фотографию в газете, все проверила — нет ее нигде, ни в каких справках, а она настаивает: «Я — ленинградка»…

Вера Алексеевна задумывается: «Часто начинают поиски с большим запозданием, это затрудняет работу. Другая трудность — родители боятся к старости потерять приемных детей и скрывают правду».

Нина Петровна Барабанова из Кировской области прожила с Надей душа в душу. Однажды после инфаркта она сказала ей: «Ты не Барабанова… Ты — Лебедева, детдомовская. В Ленинграде у тебя должны быть родственники».

Понять женщину нетрудно: вырастила, выходила, по сути — мать. Вот послушайте рассказ ее.

«Я очень хотела в войну взять ребенка. Пришла в детдом, там все дети из Ленинграда. Воспитательница говорит: «Выбирайте». Я смотрю — и беленькие, и черненькие, и помладше, и постарше… Никто не приглянулся. «Больше,— говорю,— нет?» — «Все,— отвечает,— Правда, есть еще одна, она в изоляторе, очень истощена». Привели. Она вошла и сама ко мне подошла. На колени сразу села и в карман нагрудный за конфеткой потянулась. Спрашивает: «Ты мама моя?» Я заплакала, говорю: «Да».

Так случается, что бывшие сироты обретают трех матерей. Ту, что родила и, наконец, нашлась. Та, что вырастила, выходила, тоже, конечно, остается матерью.

Ну и третья мать — инспектор. Я читал праздничные открытки Валентине Андреевне Черных: «Дорогая мамочка, Валентина Андреевна! Желаю вам…»

Что обычно желают ей — «счастья в жизни», «здоровья», «душевного спокойствия». То есть всего того, чего им самим когда-то так не хватало. На столе у Валентины Андреевны цветы не вянут — не успевают: сегодня ландыши, завтра гвоздики, несут и несут.

— Будут ли после нас так вот, как мы, искать? — сказала как-то в раздумье Валентина Андреевна.

Сколько, в самом деле, будут еще люди искать и ждать друг друга?

* * *

Когда я иду по Невскому, по Горького, по Дерибасовской, я не без зависти разглядываю юных, которым по четырнадцать-пятнадцать. Они хотят казаться старше, да они и выглядят старше. Высокие, как мачтовые сосны, модные, привыкшие к заботам и ласкам матерей и отцов.

Это дети того самого поколения… Это их матерям и отцам к трем годам от роду давали на целый год меньше…

Синий платочек

В то безумное время за судьбой ленинградцев следил весь мир. И те, кто ненавидел их; и те, кто сочувствовал им; и те, кто им помогал. Ленинград, пережив клиническую смерть, выжил.

В то безумное время судьбу этого города могли разделить Чикаго или Нью-Йорк. Судьбу ленинградцев мог разделить каждый.

Они знали, что победят, были уверены, что победят, они не знали только — какой ценой достанется эта победа. Одна треть умерших и погибших — это еще не высшая мера пережитого. В те дни в Ленинграде для того, чтобы жить, требовалось больше мужества, чем умереть. Люди работали по 16—20 часов в сутки, каждый считал, что он — последний и заменить его некому. Те, кто уже не мог стоять у станка, привязывались ремнями к опорам, архивы сохранили фотодокументы: люди висят на ремнях и работают. От этих людей не зависела их собственная жизнь. От них зависело только одно: выстоять!

В человеческой природе еще много тайн. Вот одна из них: многие ленинградцы знали, когда оставят их последние силы, и предсказывали — через сколько дней и даже в какое время дня или ночи наступит смерть. Другая тайна: после первой изнурительной зимы, при остром голоде и недостатке горячей воды, в городе с тревогой ждали вспышки эпидемий. Но их не было. То ли в обескровленном человеческом организме даже живучие микробы не могли прижиться, то ли потому, действительно, что люди боролись.

После первой блокадной зимы город вставал из небытия, словно рождался второй раз. Прямо в городе разбивали огороды. Не пустовала ни одна пядь земли, ленинградцы засевали даже израненную землю у самой линии фронта.

Город жил. Не существовал, а именно жил. В эти же весенние дни был проведен легкоатлетический кросс. Судьи давали старт из боевого оружия. Штаб фронта поручил рядовому милиции Валентину Федорову — полузащитнику сборной страны по футболу и капитану ленинградского «Динамо» — собрать одноклубников и провести футбольный матч с балтийскими моряками. На передовую пошли приказы — на Ладогу, на Ораниенбаумский пятачок, под Пулково — отозвать с фронта футболистов. В ответ: «Рядовой Евгений Архангельский находится в разведке», «Катер главстаршины Бориса Орешкина выполняет задание».

Другой футболист, Аркадий Алов, по всему городу разыскивал футбольный мяч. Спортивные организации на замке, магазины заколочены, в институте физкультуры — тишина. «Вчера последний отряд студентов отправлен на фронт»,— сказал сторож. Оглядев милицейскую форму Алова, сторож повел его в кладовую и выдал целых два новеньких, довоенных мяча.

Удалось отозвать с боевых позиций и многих игроков, они оставляли в подразделениях автоматы, винтовки, пистолеты, кортики.

Неслыханное дело — в блокадном городе — футбол! История мирового спорта не знает подобного.

В те дни один из германских журналов напечатал фотографию панорамы Ленинграда — сразу на двух страницах, разворот. Подпись под снимком сообщала: город снят с расстояния в 4 километра. На снимке Ленинград открыт и беззащитен, видно, как блестят от солнца окна жилых домов. В короткой заметке говорилось об артиллерийском обстреле города. Цифры на панораме показывали расстояние до целей: до Смольного — 19,6 километра, до Адмиралтейства и Исаакиевского собора — 15, до Канонерской верфи — 10, до складов гавани — 8, до нефтехранилищ — 5,6 километра.

Ленинградец Олег Скуратов вспоминает, как 6 мая 1942 года ровно в двенадцать ноль-ноль на «запасном» футбольном поле у края Крестовского острова судья Николай Усов дал свисток и на поле выбежали динамовцы Ленинграда и команда балтийских моряков. Футбол как футбол, появились зрители — в ватниках, шинелях. Подошла группа рабочих с соседнего завода «Вулкан», пришли зенитчики (их батарея стояла рядом, на главном динамовском поле), появились жители из окрестных домов.

Начался артиллерийский обстрел, снаряды ложились рядом, один из них поднял столб воды в Неве напротив футбольных ворот. Судья забрал в руки мяч и собрал игроков. «Конец игре»,— решили зрители. Но Усов, посовещавшись, дал «спорный», и игра продолжалась.

После войны, спустя много лет, Николай Харитонович Усов сказал: «Я не собирался прекращать матч. Даже если бы обстрел усилился. Даже если бы вышел из строя кто-то из игроков. Мы выполняли боевую задачу штаба фронта».

Вечером того же дня немецкий коммунист Фриц Фукс, работавший на Ленинградском радио, передал в эфир слова, прозвучавшие над фашистскими окопами: «Здесь Ленинград, здесь Ленинград… Сегодня у нас был футбольный матч».

…А Геббельс уже заявил миру, что Ленинград мертв».

Чудовищная гитлеровская машина хотела сокрушить волю, подавить сознание, вырвать их с корнем, выжечь.

Город жил. В оперетте при свете коптилки шла «Роз-Мари», и зал был полон. Весной сорок второго в окружном Доме офицеров открылась выставка фронтовых художников. В городе работали библиотеки. Люди мыслили, творили.

«Я твердо верю в снятие осады — писал академик Никольский,— и начал думать о проектах триумфальных арок для встречи героев-войск».

Композитор Дмитрий Шостакович создает в эти дни свою знаменитую Седьмую симфонию. Впервые оркестр под управлением Элиасберга исполнил ее в осажденном Ленинграде. Музыканты, тоже, как и футболисты, были отозваны с фронта, сменили винтовки на музыкальные инструменты.

* * *

Почти четверть века спустя (столько лет спустя! За единицу времени уже берем век) симфонию снова исполнил тот же оркестр. На той же самой сцене сидели те из музыкантов, кто остался жив. А на опустевшие, осиротевшие места положили инструменты покойных, они как бы заняли места своих музыкантов.

И в зале сидели только те, первые, блокадные слушатели.

Оставшиеся в живых.

Конечно, зал был полупуст.

Какая музыка была,

Какая музыка играла,

Когда и души, и тела

Война проклятая попрала.

Стенали яростно, навзрыд

Одной-единой страсти ради

На полустанке — инвалид

И Шостакович — в Ленинграде.

Мы победили не только силою оружия, но и духовностью.

* * *

В 1942 году в блокадном, холодном Ленинграде смерть ходила по пятам за каждым. Войне было подчинено все. Фабрика грампластинок выпускала патефонные диски, на одной стороне которых тревожный голос предупреждал: «Граждане! Воздушная тревога!» А на другой стороне — «Воздушная опасность окончена. Отбой». На пластинках печатались инструкции по тушению пожаров, по оказанию первой помощи пострадавшим. Все это предназначалось для Ленинградского радио. И в этот репертуар записей, остро необходимых, строго подчиненных нуждам войны, была включена и песня «Синий платочек».

Рядом с порядковым номером матрицы на пластинках были вытиснены буквы «НКМВ» — Народный комиссариат минометного вооружения.

Вначале была музыка.

В 1939 году в Москву приехал знаменитый поляк — Ежи Петербургский. Король салонных романсов, король шлягеров. К тому времени его танго «Утомленное солнце» исполняли чуть не на каждом шагу, его «Донну Клару» распевала Европа и Америка.

Выпускник Варшавской гимназии, он свободно говорил по-русски. В один из московских вечеров 1940 года (а может, было, утро или был день) в одной из московских гостиниц под его пером родилась — всего за полчаса — легкая мелодия — вальс, простой, запоминающийся, очень похожий на песни городских окраин. Наверное, в незатейливой мелодии было что-то необъяснимое, что легло на растревоженную душу поляка: уже шла война, и первая кровь, которая пролилась в этой войне, была польская.

…Потом было слово.

В прекрасной книге воспоминаний «Когда вы спросите меня…» Клавдия Ивановна Шульженко пишет, как во время одного из ее выступлений в горнострелковой бригаде к ней подошел молодой человек в форме, с двумя кубиками в петлицах. Представился:

— Лейтенант Максимов.

Смущаясь, робея, он сказал, что на одну из популярных мелодий написал свои слова.

— Ребята слушали — им нравится…

Помню, как в памятный вечер

Падал платочек твой с плеч…

Наверное, и в незатейливых словах тоже было что-то, что легло на растревоженную душу бойца: война шла уже у нас, уже лилась кровь наша, русская.

Впервые «Синий платочек» Петербургского и Максимова исполнила Шульженко, исполнила после одной-единственной репетиции, и с тех пор — больше сорока лет, тысячи концертов! — не было случая, чтобы ее не попросили — нет, не спеть, а повторить песню.

Однажды она попросила зрителей… не аплодировать. Это было все в том же блокадном, зимнем Ленинграде. Шульженко пела на одном из заводов в пролете цеха. Зрители разместились на ящиках, заготовках, прислонившись к станкам. После первой песни она увидела, что ей аплодируют. Увидела, потому что рукоплесканий почти не было слышно: у людей не осталось сил аплодировать громко. Певица сделала жест рукой, прося прекратить всякие хлопки. Она понимала, что людям нужно беречь остатки драгоценных сил для работы.

Там же, под Ленинградом, летом на переднем крае обороны во время концерта девушки-связистки в красноармейских гимнастерках преподнесли Шульженко букет полевых цветов. Это казалось чудом, потому что земля вокруг была обожжена, ни травинки. Политрук части объяснил, что девушки собирали этот букет по цветочку… на нейтральной полосе, которая простреливалась снайперами.

Да, мы победили еще и духовностью. Война калечила, убивала человека, но не смогла убить в нем человеческое.

Через год, 5 августа 1943 года, советские войска вошли в Орел. «Одним из первых,— вспоминает генерал Собенников,— в город ворвался наш броневик с радиоустановкой, игравшей «Интернационал», «Священную войну» и «Синий платочек». Впечатление наша музыка производила потрясающее — люди толпами выходили на улицы, хотя еще продолжались бои».

Бесхитростная лирическая песня, возвысившись, встала в один ряд с героическими балладами. Собственно, лирика — это ведь не только рассказ о любви двоих, это еще и рассказ о верности — любимой, матери, отчему дому, Родине.

Песня в войну не только обрела силу, но и сама стала источником силы. Летчик Ростислав Иванов написал Клавдии Ивановне письмо:

«Мой самолет подбили над вражеской территорией. Ранило в обе ноги. Думаю — все, не дотяну до линии фронта. Но радиомаяк передавал Ваши песни. Я слушал и летел на Ваш голос — посадил машину у своих. А вот ноги у меня отрезали…»

Песня спасла человеку жизнь. Может быть, это была та самая песня, которую написали знаменитый «король романсов» и армейский лейтенант.

…Недавно умер в Варшаве Ежи Петербургский.

В 1983 году я разыскал в Ленинграде Михаила Александровича Максимова, ему шел 77-й год.

Скончалась и Клавдия Ивановна Шульженко.

А песня по-прежнему жива и молода. Возвысившись, поднявшись на вершину, более сорока лет назад, она осталась в памяти и в сердце.

Когда слышишь волнующий и щемящий «Синий платочек», думаешь не только о том времени, которое прожито, а и о том, которое еще осталось. Его осталось, увы, немного, но зато ты ждешь и веришь, что завтра будет непременно лучше, чем сегодня, а прошлое, прожитое… что ж, то время навсегда ушло от нас и навсегда осталось с нами. Поэтому, как говорил Юрий Карлович Олеша, мы так любим старую музыку старого времени и старого времени собираем цветы.

Глава 4. Встреча

Наконец-то, наконец-то решилась она в Ленинград.

К отцу.

Всю взрослую сознательную жизнь она словно набиралась сил для этой поездки — и вот теперь, решившись, сказала себе спокойно: «Ну, Марина Иванна, с богом…»

Она могла бы поехать поездом. Но не отважилась. Однажды, несколько лет назад, она вот так же, почувствовав уверенность и даже некоторую независимость от прошлого, отправилась в Ленинград. За окном мелькали перелески, поля, избы, люди. Она думала о необъятности мира, возникало детское желание сойти с поезда и побродить босиком по траве, хоть на несколько минут зайти в чужую деревенскую избу, хоть ненадолго прикоснуться к чужой сельской жизни. Возле маленькой станции Гряды поезд вдруг встал: впереди чинили путь. Со всеми вместе Марина вышла из вагона, гуляла возле небольшого пруда, заглянула в сельский магазин.

— Тебе чего, бабуля? — говорила продавщица маленькой сморщенной старушке.— Хлеб? Порежу, порежу. К вечеру уже не буду, зачерствеет за ночь, а сейчас — давай. Сдачу держи — полтинник, да гляди за двугривенный кому не отдай.

Марина с интересом смотрела, как бабуля, близоруко щурясь, упрятывала полтинник отдельно от другой мелочи.

Прямо возле вагона, у откоса, местный мальчишка продавал сирень.

Чужая неприхотливая жизнь, и этот лес вокруг, и поле успокоили Марину. Она сидела на сваленных возле пути бревнах, вдыхала запахи смолы, луговых трав — все запахи теплого июньского дня и думала, какое все-таки удовольствие — просто жить: дышать, слышать, видеть.

Какой-то молоденький лейтенант поднес ей большой букет сирени, и она, кажется впервые за дорогу, улыбнулась. Зазвучала музыка где-то неподалеку, так и не узнала она, что это — магнитофон, приемник? Услышала только:

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить…

Марина почувствовала, что ей не хватает воздуха, что сердце останавливается.

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей.

Она неловко запрокинулась на правый бок, рассыпалась сирень. Потом, как сквозь завесу, угадывала, что возле нее хлопочут какие-то люди и кто-то читает вслух ее адрес: Иваненко Марина Ивановна, Краснодар, улица Шаумяна, 144…

Через несколько часов ее отправили обратно домой.

* * *

Она летела в Ленинград на самолете и старалась не думать о встрече. Как и тогда в поезде, ей снова захотелось выйти и выкупаться в облаках. Она думала о своей мебельной фабрике, вспоминала Кубу. Муж ее, энтомолог, работал там в Академии наук, разрабатывал систему защиты сахарного тростника от вредителей.

Но, однако,— Ленинград… Как прекрасно и счастливо жили они там до войны. Отец, мама, Олег — братишка, чуть постарше ее — и она, самая маленькая и избалованная. Отец, еще когда жил в Москве, мечтал о Ленинграде, грезил им и все сделал для того, чтобы переехать туда. Незадолго перед войной он работал главным инженером на картонажной фабрике. Кажется, на реке Пряжка. Интересно, жива ли та река, не поменяла ли имя свое? Надо будет и туда зайти. К ужину они всегда ждали отца. Каждый выкладывал дневные новости: Марина — детсадовские, брат — школьные, отец — рабочие, мать — домашние.

Отец прекрасно рисовал. В свое время он закончил художественную школу. До сих пор Марина не может без удивления смотреть на портрет мамы, написанный отцом. Мама, бедная мама, давно, еще в блокаду умершая (Марина даже не знает, где она похоронена), на этом портрете — живая, и, когда идешь мимо портрета, живой мамин взгляд скользит вслед за Мариной, не оставляет ее.

Еще отец писал стихи — о луне, о Ленинграде, о любви, о дне рождения Марины. Обо всем, что случилось с ним на работе, на улице, дома. Стихи — средние, но то, что он прозу жизни переводил в поэзию, возвышало его. У него были сотни стихов, несколько тетрадей.

Однажды отец посадил пятилетнюю Марину на колени, взял семейный фотоальбом и ко всем снимкам сделал подписи от ее имени. Она и поныне хранит этот альбом. Там есть фотография их деревянного дома. Ночью, они отдыхали тогда в деревне, отец подписал: «Тихая, теплая, лунная летняя ночь… Пусто крыльцо. Молчаливы задворки. На востоке алеет. Где-то запели петухи. Еще и еще. Скоро рассвет…»

Главный отцовский талант был — украшение праздников. Жили они в коммунальной квартире, шикарная была квартира, ленсоветовская. Огромный, бесконечный коридор, в котором они, дети, устраивали велосипедные гонки. Какие они устраивали гонки! И комната у них была — сорок два метра, с длинным, до самой кухни, балконом. И вот в комнату эту сходились иногда по праздникам до полусотни гостей. Нынче разучились праздновать. Соберутся — и на всю мощь музыку. И все до одного слушают, или все танцуют. Если кто-то говорит или поет, то все внимание — ему одному.

У них каждый занимался чем хотел: кто-то играл в шахматы, в другом углу слушали музыку и танцевали, кто-то с кем-то беседовал, кто-то вполголоса читал стихи.