Столько лет спустя

Ленинград

На пути из поселка Лесного в Мурманской области к Старой Руссе в Новгородской области, на пути из Заполярья на материк где-то посреди холодной вечности возник из небытия город. Ленинград. Огромные дома, огромные витрины, и во всю витрину — огромные бублики. И я возле них — растерянный. Долго потом не верилось, что они не настоящие.

Теперь изъян в душе: до сих пор Ленинград остался для меня самым большим городом в мире, и, когда я приезжаю туда, чувствую себя маленьким провинциалом. Теряюсь. До сих пор.

У города, как и у человека,— своя история, свои трудные дни и минуты испытаний. И о городе, и о горожанах можно судить по тому, какими они были в те дни, когда на весах судьбы лежала жизнь.

Многовековая история человечества знает немало примеров, когда города и даже целые государства, создававшиеся веками, завоевывались и уничтожались, обращались в прах за несколько недель и даже дней. Но у нас есть памятники, которые символизируют непобедимость. Их не коснулась рука художника, архитектора или скульптора, эти памятники — от слова «память» — создала война. Сталинградский «дом Павлова». Одесские катакомбы. Изрешеченный осколками и пулями вагон, который стоит на окраине Новороссийска и дальше которого фашисты не прошли. И целый город-памятник: Ленинград.

На этом участке войны, как и всюду, полководцы разрабатывали стратегию и тактику сражений, а солдаты — сражались. Но мне кажется, что главным действующим лицом здесь был гражданский, мирный народ. Ленинград — город-герой, здесь стояли насмерть горожане.

Против них вели войну средневековые инквизиторы, уже покорившие Европу. Сама природа, кажется, покорилась им: первая военная осень в Ленинграде была тихая и сухая, стояли дивные лунные ночи, в которые так удобно бомбить. Ни спасительных туманов, ни дождей, привычных для Ленинграда.

8 сентября сорок первого года — первый воздушный налет. В этот день фашисты обрушили на город 6327 бомб. В этот день, первый же день бомбежки, они разрушили Бадаевские склады, в которых хранились основные запасы продовольствия.

Вместе с бомбами на город посыпались садистские листовки: «Сегодня мы будем бомбить, завтра вы будете хоронить».

Гитлер приказал: капитуляцию не принимать, Ленинград сровнять с землей.

К бомбежкам и обстрелам ленинградцы привыкли — прятались больше по привычке, чем из страха погибнуть. Наступили испытания куда страшнее. Зима пришла рано и выдалась на редкость суровой. Кончился бензин, встал транспорт. Замерз водопровод, за водой брели на Неву. На осажденный, блокированный Ленинград обрушился голод — пытка ни с чем не сравнимая.

Ленинградцы ели лепешки из обойного клея, из порошка от клопов. Поджаривали их на олифе и масляной краске.

Ленинградцы ели ворон. Собак. Кошек. Мышей. Крыс…

Когда-нибудь, в непостижимо отдаленные времена, когда исчезнут воинские уставы, цивилизованные потомки наши ужаснутся, не поверят, что так было, что так могло быть на их земле.

Воины Ленинградского фронта обратились с просьбой урезать им красноармейские нормы, чтобы передать часть их пайка голодающим ленинградцам. Однако солдатский паек и без того был скудным, сократить его оказалось невозможным.

Мы знаем — умер от голода или погиб каждый третий ленинградец.

И дети, дети — главные блокадные мученики и жертвы. Минуя детство, они сразу стали взрослыми.

Ленинградские дети могут гордиться тем, что вместе со взрослыми отстояли свой город. «И самый великий подвиг школьников Ленинграда,— говорил Александр Фадеев,— в том, что они учились».

А дошкольники, а малыши? Дети-сироты, пасынки войны. Как выдерживало все это маленькое сердце?

Эти черные дни и месяцы лишили их покоя на всю жизнь.

Откликнитесь, отзовитесь

В январе 1942 года Совет Народных Комиссаров СССР принял постановление: «Об устройстве детей, оставшихся без родителей». На органы внутренних дел был возложен розыск детей, потерявших связи с родственниками. Дети давно выросли и теперь сами ищут своих родителей.

С тех пор, с января 1942 года, удалось найти около 400 тысяч (!) потерявшихся. В Министерстве внутренних дел СССР мне посоветовали ехать в Ленинград: там дело поставлено как нигде, результаты — исключительные.

Я и сам слышал легенды о ленинградском розыске. Ехал, ожидал увидеть целый институт. А оказалось, всего-то шесть женщин в двух комнатках. Два старших инспектора — капитаны милиции Татьяна Алексеевна Щербакова и Валентина Андреевна Черных; инспекторы — старшие лейтенанты милиции Вера Алексеевна Мелехина, Мария Степановна Светличная, Галина Федоровна Суворова и младший лейтенант милиции Тамара Михайловна Мунцева. Возглавляет розыскное отделение паспортного отдела УВД майор милиции Алексей Васильевич Бережанский.

Это они, несколько человек всего, организуют и ведут огромную работу, в помощь себе подключили радио, телевидение, печать. Ленинградские газеты завели у себя постоянные рубрики: «Из почты «Отзовитесь», «Кто откликнется?»

Кто откликнется?.. «Я, Бок (возможно, Боков или Бокин) Александр Андреевич, 1938 года рождения, разыскиваю кого-либо из родных. До войны наша семья проживала в Ленинграде в районе Средней Рогатки, точного адреса не помню — мать моя, ее звали Софья, погибла в результате бомбежки, отец, его звали Андрей, ушел на фронт, сведений о его судьбе не имею. Сам я в 1942 году был вывезен из осажденного Ленинграда…»

«Я, Васильева (ныне Вишнякова) Римма Васильевна, 1938 года рождения, вывезена из осажденного Ленинграда. Ищу кого-либо из близких. Подлинное у меня только имя, а фамилию и отчество мне дали в детском доме, там определили и год рождения…»

Блокадное детство представить нельзя, это надо пережить. Тыловые врачи не могли определить возраст: пяти-шестилетняя девочка, как старушка, личико, как печеное яблоко, взгляд безумный, больной. Взрослые дети. Возраст определяли по медицинским показателям. Они были таковы, что даже трехлетним малышам врачи давали на год меньше. Этих детей отправляли из Ленинграда эшелон за эшелоном.

Каково искать ныне родных, если, кроме имени, не осталось от прошлого ничего.

Одна надежда, одна-единственная — воспоминания. Иногда полувыцветшие, полуобморочные, словно видение, иногда ясные и чистые, как сегодняшний день.

«Помню, что жили в 2—3-этажном доме. Мать шила на машинке. Помню, как упала на меня с керосинки кастрюля с водой. Имею ожог на лице в области левого глаза и уха…»

«Родился я где-то в селе под Ленинградом. Когда началась война, я находился в детском доме под Псковом. Помню, приходил ко мне то ли отец, то ли какой-то другой человек в форме солдата, принес мне оловянных солдатиков и сказал: „Сыночек, как кончится война, я обязательно возьму тебя домой". Прилагаю свою фотографию…»

Кто откликнется?..

Трудно этим блокадным детям, давно уже выросшим. Тем особенно трудно, кто помнит еще родительскую ласку. Им труднее. Как слепому, бывшему зрячему, ставшему слепым и успевшему все увидеть и понять, что он потерял.

Еще труднее примириться с мыслью о потере — матери.

* * *

Поиски иногда ведутся годами, случается — безрезультатно. А бывает, как, например, у Валентины Андреевны Черных: за один удачный, а точнее даже, счастливый год взяла три «дела» по розыску и все закончила.

Вот одно из них, не самое трудное и не самое легкое, вполне рядовое.

Валентина Андреевна получила письмо от сверловщицы завода «Вулкан» Тамары Козуновой: «Сегодня 9 мая, День Победы… Я совсем одна, так плохо быть одной. Я прочла в газете «Смена» рассказ о том, как Вы помогли найти Людмиле Чикиной отца по совсем небольшим приметам. Во мне пробудилась надежда, а вдруг и у меня найдется кто-нибудь. По метрическим данным, я родилась в Ленинграде, родители: отец — Козунов Михаил, мать — сведений нет. Однажды я уже пыталась разыскать родных, но… я ведь и фамилию-то свою точно не знаю, Козунова ли».

Черных запрашивает все районные отделы ЗАГСа Ленинграда. Все отвечают: «Записи о рождении за 1940 — 41 — 42 г. р. на гр. Козунову Тамару не найдено». Валентина Андреевна обращается в районы и сельсоветы области, ей отвечают Кириши, Луга, Ломоносов, Лодейное поле, Киров, Подпорожье, Тосно, Кингисепп, Сланцы, Тихвин, Волосов, Бокситогорск, Волхов, Всеволжск… И так далее, и так далее, и так далее. Отовсюду получает один и тот же ответ: не найдено, не найдено, не найдено. Иногда с неутешительными подробностями, например поселковый Совет Стрельни сообщил: «Проверено за 7 лет. Книги записей о рождении с 1941 по 1943 г. не сохранились».

Черных запросила всех вторично. В третий раз. Проверила архивы райвоенкоматов — об отце никаких следов. Запросила архивы детских домов в гороно и облоно, проверила сохранившиеся кое-где «книги движения» воспитанников в самих детдомах. С огромным трудом, но все-таки выстроила Тамарину жизнь. Вот она, биография детства: Пушкинский детский приемник, детский дом в Токсово, Черемыкинский детдом, Лужский детдом, Волосовский детдом…

Не странно ли и не грустно ли, что по долгу службы один человек узнает о другом все, а тот, другой, ничего о самом себе не знает. Тамара еще ничего о своей жизни не ведала, а Валентина Андреевна уже выяснила, что мама ее умерла в январе 1942 года, сама Тамара, восьмимесячная, сидела в это время возле нее, перебирала игрушки. Что отец ее, и не Михаил вовсе, а Алексей, осенью того же сорок второго погиб. Что какая-то старушка подобрала ее и отправила в приемник-распределитель.

Впрочем, я забежал вперед, следы родителей, близких не могла Черных найти долго. Написала в Москву в Красный Крест: есть ли какие-то сведения по детской картотеке на Козунову Тамару, не обращался ли кто-нибудь по розыску ее? Нет, ни к ним, ни в органы милиции Москвы никто не обращался.

Все это время Тамара звонила Валентине Андреевне: «Как, ничего пока?» И звонила вроде без особой надежды, но, услышав: «Нет. Пока нет», каждый раз чувствовала, что теряет под ногами землю. Даже в отпуск Тамара не уезжала, словно временным отъездом могла спугнуть маленькую надежду.

Черных выписала в адресном бюро всех Козуновых в Ленинграде и области — 40 человек. Со всеми почти переговорила — ни у кого Тамара в войну не потерялась. «Скоро ноябрьские праздники,— говорила старший инспектор всем Козуновым,— будете встречаться с родственниками, поспрашивайте…»

Время от времени Валентина Андреевна просила:

— Тамарочка, милая, помоги мне, хоть что-то вспомни из самого раннего детства.

— Первое, что помню, правда, смутно, вокзал в Тосно, неубранный, разрушенный. Нас, помню, все куда-то везли, везли на машинах… Черемыкино уже лучше помню, на стенах детдома широко, во весь рост фашисты черные в касках нарисованы. Потом закрасили. Ходили, помню, за ягодами, лес страшный, сосны большие, боялись далеко ходить. В Сиверский санаторий меня возили, туда всех дистрофиков из детдома возили. Помню, нас все время взвешивали. Коек в детдоме не хватало, помню. Кому на одного достанется — рад! Дальше — Лужский детдом. Там — школа, озеро, река. Только потом, в Волосовском детдоме, это уже в пятьдесят третьем году, я впервые поняла вдруг, что я — сирота. К другим какие-то дяди, тети приходят, гостинцы приносят, а ко мне — никого, других на каникулы к себе берут, а я — одна. Знаете что… А вдруг я не Козунова?

Через полгода после начала розыска, 10 ноября, в День работников милиции, Черных велела Тамаре принести две фотокарточки. «Плохи дела,— сказала она,— будем печатать объявление в «Смене».

Тамара ушла, а ровно через час к Черных заглянула одна из Козуновых, уже приходившая к ней накануне. Оказывается, 7 ноября она была в гостях у родственников (по мужу) и хозяйка дома Капитолина Алексеевна Евстифеева (Козунова) рассказала, что в войну у нее потерялась племянница Тамара, дочь брата ее Алексея, погибшего на войне. Жена Алексея Анастасия эвакуировалась с Тамарой в Гатчину и там вскоре умерла. Тамару никто не искал, все считали ее погибшей: в Гатчине были фашисты.

К четырем дня Тамара пришла на работу и нашла записку: «Позвони срочно Валентине Андреевне». «В чем дело, только что была у нее? Что-нибудь еще для «Смены» нужно,— решила она.— Но почему «срочно»?..» И вдруг разволновалась, да так, что забыла номер телефона. Утром, успокоившись, вспомнила, выскочила во двор к телефонной будке. Голос Валентины Андреевны:

— Тамарочка, ты только не волнуйся, у тебя, кажется… родственники нашлись. Хорошие родственники, близкие.

Она молчит, плачет.

— Успокойся, успокойся. И никому пока не говори, будем еще проверять.

Потом звонила снова и снова:

— Ну, кто все-таки?

— Думаем, сестра. Галя.

— А где она живет?

— Нет-нет, пока нет. Жди.

Через несколько дней:

— Хочешь фотографию детскую Галину посмотреть? Приезжай.

Приехала, глянула и вспомнила себя детдомовскую. «Это же я» — «Как?» — испугалась Черных. «Нет, просто похожа очень».

«Потом,— рассказывает Тамара,— Валентина Андреевна показала мне еще фотографию мамы. Я ревела, вообще я в те дни все время ревела. На семнадцатое декабря в одиннадцать часов назначили, наконец, встречу. А меня Валентина Андреевна к десяти пригласила и около часа готовила меня, успокаивала. Я для смелости с подругой пришла, с Таней, тоже детдомовской девочкой. Сидим. Ровно в одиннадцать звонок: нас ждут. Это — в соседней комнате. Я встала, ноги не идут. Вошла — народу, цветов!.. И голос Валентины Андреевны слабо чувствую.

«Ну, Тамарочка, где твоя сестра?..»

Кто к кому первый кинулся — не помню…»

* * *

Сейчас Галя живет и работает в Котлах, недалеко от Кингисеппа. Она доярка в совхозе. И Тамара часто, как только можно, ездит к ней. Это по таллиннскому шоссе три часа всего. Она идет на автовокзал к Обводному каналу и садится в «Икарус». Через час с небольшим всматривается в окрестный лес, луга, смотрит на широкую дощечку, белыми буквами по синему на ней написано: «Черемыкино». Вот он — ее бывший детдом. Каждый раз, проезжая мимо, она прячет лицо от пассажиров и каждый раз, проезжая мимо, едва верит своему нынешнему небывалому счастью.

Вначале я говорил о том, что за год у Валентины Андреевны все три дела окончились счастливо. А что считать неудачей? Долголетние безуспешные поиски? Конечно, тяжело инспектору, обидно, чужая судьба становится уже как своя собственная. Однако это еще не главная беда. Бывает, выходят на след, но, оказывается… умер человек недавно. Случается и другое. Татьяна Алексеевна Щербакова по просьбе молодого человека разыскивала его родителей. Помнил он мало что: «Отец был каким-то большим начальником», «Мать была очень красивая» и «Пол в квартире был из цветных плиток». После работы она ходила вместе с ним по всем возможным адресам. «Не то, не то, не то»,— говорил он, прикусывая при этом как-то странно нижнюю губу. Однажды среди ночи (!) вдруг в полусне осенило ее: вдруг поняла — куда идти. И уже не смогла уснуть, и рано утром, еще до работы, поспешила. Нашла дом, вошла в квартиру, и первое, что увидела,— цветные, довоенного настила плитки пола.

Родители были старенькие, нескладные, беспомощные. Мать с отцом плакали от радости, а молодой человек говорил: «Нет, не они». Вот только нервничал он и прикусывал губу зря: над столом висела давняя фотография отца… с прикушенной губой.

Этот случай из редких. В принципе же даже те, кто давно обзавелся собственными семьями и не помнят родства своего, пишут: «Помогите найти мать, она теперь, наверное, старая и нуждается в моей помощи». Это важно: человек, не по своей воле утративший сыновние чувства, сохраняет сыновний долг.

Какие нервы надо иметь инспекторам милиции! Нервы — железные, а мягкость — материнскую. Работают — на часы не смотрят, времени своего свободного не жалеют — после работы… снова работа. Именно вечером женщины-инспекторы обходят дома, говорят с людьми, разыскивают нужные адреса.

Дело в том, что розыск потерявшихся в войну людей для инспектора паспортного отделения не только не единственная, но и далеко не главная обязанность. Главное — розыск государственных должников, неплательщиков алиментов. А без вести пропавшие — это в оставшееся время.

Они сами сделали эту работу главной для себя, настолько главной, что нашли себе новые обязанности. Обычно розыск «лиц, утративших родственные связи» ведут органы внутренних дел по месту жительства заявителя. Ленинградские же инспекторы, если дело в прошлом связано с блокадой, Ленинградом, по доброй своей воле принимают заявления о розыске из любых концов страны. Они никому еще не отказали. Впрочем, это надо объяснить.

Валентина Андреевна всю блокаду была в Ленинграде. Умер от голода отец, потом сестра. Погиб брат на фронте, было ему восемнадцать лет, только одно письмо и успел черкнуть: «Ведем бой…» И в этом первом же бою и погиб. Помнит, как хлеб сушили, чтобы сосать, а не есть. Термитно-фугасная бомба два одеяла в окне прошибла, шкаф — в сторону, самовар на куски, а она чудом жива осталась.

И Татьяна Алексеевна Щербакова тоже блокаду пережила. А отец ее, дедушка ее, тетя — они все не смогли пережить.

И Мелехина Вера Алексеевна блокаду пережила. «Мы с мамой воду в Неве поварешкой черпали и — в чайник. А потом этот чайник с водой вдвоем едва-едва везли, такие худые были. Мы на Петроградской стороне жили… Идешь-идешь, бомбят — под аркой встанешь и стоишь спокойно. Никакой реакции. И умирали — не плакали, как каменные. А однажды зимой меня артобстрел на Неве застал, я присела, воротником закрылась… Потом встала, пошла… Я тогда все думала: какая же я дура, что раньше первое не ела. Война кончится — теперь уж буду маму слушаться и по две тарелки есть…»

Скажите, может ли человек, который в голодном детстве защищал себя от снарядов воротником пальто, может ли этот человек заниматься розыском пропавших в войну людей вполчувства?

Все шестеро женщин — ленинградки.

* * *

Работают, ни времени, ни ног своих не жалеют — все в пути, в поисках. Фантазия нужна, воображение. Но, с другой стороны,— усидчивость, дотошность бухгалтерская.

Из Владивостока обратилась к Черных Люба Экварь: в блокаду она попала в ленинградский детский дом и ничего о родных не знает. Валентина Андреевна все перепроверила — никаких концов. Потом вдруг стала искать на «Эккаре» — попалась такая фамилия (почему вдруг — нам с вами странно, а Черных-то знает, как в войну в спешке, в сумятице писали наспех на обрывках бумажек, кто-то потом букву-другую не разобрал или не так фамилию расслышал и — уже все другое). Приглашает Ирину Павловну Эккаре.

— У вас дети в войну были?

— Были, да все умерли, невезучая я.

— А Люба была?

— Была, погибла. Я на работу ушла, соседке ее оставила. А та зазевалась. Люба на улицу вышла и пропала. Я ее больше всех берегла, она была последняя…

— Какие приметы?

— Голубые глаза, светлые волосы.

— Понимаете, одна девочка ищет свою мать…

Расстроилась в тот день Ирина Павловна, разволновалась.

Черных снова и снова стала запрашивать Владивосток, Любу: воспоминания, какие воспоминания? «Ничего я не помню,— писала Люба.— Вот только иногда смущает меня одно воспоминание — или я сама это вообразила, или видела. Помню комнату, где я жила,— она была небольшая, и около двери, когда заходишь, с левой стороны стояла кровать. Один раз в комнате сидела какая-то женщина, и мать очень смеялась, у нее были светлые волосы». Черных снова пригласила Ирину Павловну:

— Вы довоенную комнату хорошо помните, где кровать Любы стояла?

— Ну, как же, как входишь — сразу слева.

Через несколько дней Валентина Андреевна встречала в Ленинграде заплаканную Любу (инспекторы сами же их встречают). Повезла в гостиницу. «Завтра увидишь маму».— «А сейчас нельзя?»

Почему, в самом деле, спросил я Черных, люди десятилетиями ищут и ждут друг друга и вот, когда нашлись, наконец, снова надо ждать встречи — часы, дни, недели? С Тамарой Козуновой уже 10 ноября все более или менее прояснилось, а встреча состоялась только 17 декабря.

— Что вы, это самый ответственный момент,— сказала Валентина Андреевна,— тут надо все подогнать, чтобы сходилось. Знаете, как бывает… Московский спортсмен обратился ко мне за помощью. Одна женщина, ленинградка, по фотографии узнала его: сын. Подготовили встречу, приехало телевидение. Оказалось — не сын…

Это от жажды своих увидеть.

Валентина Андреевна помолчала, вздохнула:

— А этой женщине, ленинградке, вы знаете, я все-таки нашла сына. Она так маялась. Я долго искала. Напала на след. Все вроде совпадает, а я парня переспрашиваю: воспоминания? «Помню,— говорит,— у мамы была зеленая юбка и на углу дома в одном и том же месте я спотыкался, меня мама за руку удерживала». Я у этой женщины потом спрашиваю: «У вас юбка зеленая до войны была?» «Была… А что?» — смотрит удивленно. «А сын на одном и том же углу спотыкался?»… Знаете, с ней плохо стало…

* * *

Кто кого чаще ищет? Родители — детей. Хотя старшие смотрят на жизнь трезвее, они больше видели, больше знают и меньше верят в чудеса. Впрочем, дети тоже нередко ищут, особенно беспокойно начинают искать, когда сами обзаводятся семьями, детьми: у них открываются и обнажаются тогда малознакомые прежде материнские и отцовские чувства.