Столько лет спустя

— Там кладбище латышских стрелков большое. И памятник вам всем. Кого-то из однополчан встретили здесь?

— Нет, тех, кого лично помню,— нет. Но тех, с которыми вместе кого-то помним,— встречал, было. Но наша дивизия ведь отдельно собирается, каждый год, в первое воскресенье августа едем в Латвию.

Как-то, несколько лет назад, к Леониду Владимировичу подошел молодой человек. «А я ведь вас помню»,— сказал он неожиданно Соколину. «Меня?» — «Нет, вашу дивизию».— «А вы откуда?» — «Из Наро-Фоминска». Леонид Владимирович оживился: «Да-да, мы этот город освобождали».— «Я тогда маленький совсем был, меня в подвале закрыли, а вы меня открыли, накормили досыта…»

Молодой человек вдруг заплакал, круто повернулся и быстро пошел, а потом побежал прочь. Соколин растерялся, ни остановить, ни тем более догнать парня не смог.

А однажды подошел к нему другой молодой человек. Приехал из Белоруссии. «Мой отец был хирургом в медсанбате, может, помните?» — «Как фамилия?» — «Кан»,— «Ну как же, невысокого роста такой, помню».

Вот уже как: вместо отцов дети приходят.

Сходятся люди, расходятся, снова идут кругами по маленькому пятачку, а как увидят Кульневу — останавливаются, словно вкопанные. Рядом не встают — чуть поодаль, и такие лица у всех, словно у Вечного огня стоят.

* * *

Феоктиста Николаевна Кульнева живет на свете давно, ей восемьдесят шесть лет. Больше сорока из них она разыскивает сына. Каждый год 9 мая она приходит сюда, в сквер перед Большим театром. Встает всегда на одно место — по ту сторону зеленого, шумного сквера, которая ближе к театру, к колоннам, достает из старой хозяйственной сумки и вешает на грудь табличку: «Ищу сына… пропал в 1942 году в блокаду Ленинграда…»

Более чем сорок лет! Цифра эта поражает каждого, словно немой укор всякому здравому смыслу: продолжать надеяться и ждать…

Но ведь ищут не только живых. Может быть, еще можно узнать, как погиб он, как жил последние минуты. Может быть, еще не поздно узнать, где сын похоронен. И тогда, если дорога недалека, и если врачи разрешат, и если найдется кто-то, кто проводит ее, она еще успеет побывать на могиле сына.

Всякие мысли приходят при первой встрече, всякие.

Вокруг нее оживает воздух. Немолодой моряк, кудрявый и седой (такое странное сочетание), в тельняшке, опустился перед ней на одно колено и преподнес цветы. И так, коленопреклоненный, целовал ей руку.

Какая-то женщина подтолкнула вперед крохотную девочку, и та тоже протянула цветы старой матери, и уже она, мать, поцеловала девочку. Чуть в стороне красные следопыты, собравшись в кружок, обсуждают, как лучше преподнести букет Феоктисте Николаевне.

Для седого моряка война — его личная память, для школьников — история.

Как это случилось, когда?

Томас родился в 1926 году. Имя дали в честь деда. Жили они под Москвой, а перед войной переехали в Ленинград: сестра позвала («Зачем поехала? Сына потерять?»).

Феоктиста Николаевна из всех привязанностей сына выделяет его любовь к животным, птицам. Он кормил бездомных голубей, подбирал кошек. Она, правда, в дом их не пускала, работала медсестрой в санатории, здесь же, в санатории, и жили, держать кошек было нельзя. Покормит, помоет несчастных, а потом все равно — за ворота. Добрый был. Однажды среди ночи сквозь дождь он услышал какое-то мяуканье. Как услышал? Побежал к реке. Там котенок. Кто-то бросил его в реку, но он чудом уцелел, а на берег подняться не может. Принес его Томас домой, отогрел, покормил. А дальше что, опять за ворота? Он взял корзинку, положил туда букет цветов, котенка и записку: «Меня хотели утопить, а я выжил. Возьмите меня…» И подбросил корзинку ребятишкам в соседний двор, проследил, те взяли…

Добрый был Томас. И очень красивый. Темно-каштановые волосы, стройный, к пятнадцати годам так вытянулся.

Из Ленинграда, с военно-медицинским госпиталем она поехала в тыл, за Урал, сопровождать эшелон с эвакуированными. («Зачем поехала? Зачем?») Кто же знал. Оставила сына в надежных руках, у сестры была продовольственная карточка мужа — офицера. С сестрой, кстати, оставалась и дочь ее Нина, на два года младше Томаса.

Вернуться в Ленинград уже не смогла, город был отрезан. Сестра умерла в блокаду, дочь ее эвакуировали, а Томас пропал.

Она ездила, ходила, писала всюду. В Ленинградском городском управлении трудовых резервов в конце сороковых годов ей сообщили, что ее сын вместе с ремесленным училищем № 32, в котором учился, был эвакуирован в Новосибирскую область. Из Новосибирска ответили, что 135 учащихся действительно прибыли к ним, но Кульнева среди них не было. Еще написали, что часть учащихся этого училища при эвакуации была направлена на Кавказ, а потом в Свердловскую область.

Она писала всюду. Купила большую карту Советского Союза и стала посылать запросы с оплаченным ответом во все областные города страны, а чтобы не сбиться, ставила красные флажки там, откуда получала неутешительные ответы. После каждой зарплаты покупала огромные пачки конвертов с марками. Вся карта покрылась флажками.

Томас ее и учился, и трудился на заводе, и еще работал в спецотряде — спасал ленинградцев из-под обломков разрушенных домов. Уходил в пять утра, возвращался иногда за полночь.

В середине семидесятых годов она получила из Ленинграда книгу «Дети города-героя». Там — вот подарок, вот счастье! — воспоминание о ее сыне, его портрет… Свидетели рассказывают в книге, как Томас после бомбежки спас мальчика. Четыре этажа рухнуло на первый, ребенка завалило. Никто из мужчин — бойцов аварийной команды не решился лезть в завал: одно неосторожное движение — и четыре этажа балок, кирпича, щебня раздавят и пострадавшего, и спасателя. Тут нужен был худенький подросток. Вызвался Томас. Три часа пробирался он к мальчику. Его самого засыпало…

Спас. Домой вернулся под утро, ничего не сказал.

«За мужество и отвагу» председатель Фрунзенского райисполкома объявил ему благодарность. Томасу вручили золотые часы, которые он потом обменял на хлеб.

Феоктиста Николаевна поехала в Ленинград, стала обходить тех, кого спас Томас из-под обломков. Прошла по шести адресам. И никого из спасенных не оказалось в живых — умерли, погибли.

* * *

Встречая людей раз в год, даже со стороны наблюдая, видишь перемены. Тот же Соколин, когда появился впервые, ходил по скверу бодро, без остановки. Потом, позже, время от времени присаживался на скамейку. Через несколько лет уже отдыхал на скамейке больше, чем ходил, глотал таблетки — сердце! Потом стал появляться под руку с дочерью-старшеклассницей. С той же Ольгой, уже студенткой. И опять без нее — вышла замуж.

Последнее время он ходит вместе с Владимиром Федоровичем Замычкиным, здесь познакомились, подружились. Замычкин с братом и сестрой в сорок первом имели на руках бронь, но все трое ушли на фронт добровольцами (только с третьего раза приняли у них заявления). Брат Саша два раза горел в танке, дошел до Берлина, а погиб сразу после войны. В Берлине — «при исполнении служебных обязанностей». Сестра была контужена и умерла в 38 лет.

Владимира Федоровича судьба хранила. Ранен был сначала в январе сорок второго — в грудь. А потом весной сорок пятого, когда шли на Кенигсберг. Пять раз меняли позицию, но их засекли. Замычкин, командир, поставил орудие на прямую наводку, а Мезенцев, заряжающий, побежал за снарядами. Метрах в пятидесяти от Замычкина, на его глазах, вражеский снаряд угодил в Мезенцева — прямое попадание. Был Мезенцев, и нет его — только воронка на этом месте. А на деревья, куда достала взрывная волна, старались не смотреть — клочья одежды…

Владимиру Федоровичу повезло, его ранило — в голову, в челюсть, в переносицу, в обе ноги… И он пролежал в госпитале больше семи месяцев, лег — еще шла война на западе, а выписался — уже на Дальнем Востоке было все кончено.

Когда я впервые увидел в сквере Замычкина, тоже что-то около пятнадцати лет назад, он был не просто молод — выглядел парнем, никак не верилось, что воевал,— поджарый, черная, без единого седого волоска шевелюра, с чубом, молодецкий вид. А нынче здоровье стало сдавать, весной разболелась нога, опухла, врач определил — отложение солей. Замычкин сказал: не может быть. Сделали снимок — осколок снаряда, шесть на четыре. А достать нельзя, около колена, место опасное, лучше не трогать.

И в переносице два осколка по булавочной головке носит, и тоже удалять опасно: нерв затронешь — лишишься зрения. И чуть повыше виска еще один осколок сидит…

* * *

Я не пишу о конкретных подвигах людей, не говорю о званиях, не перечисляю наград. Не это главное в такой день, здесь, в сквере у театра, когда солдаты целуются с генералами, а генералы фотографируют солдат. Здесь, собственно, все — солдаты, не по званию, а по призванию. Здесь главное — встречи, главное — живы…

А подвиги — что ж, в ту пору постоянная, ежеминутная готовность к подвигу каждого — разве это не было всеобщим подвигом? А кому не выпало — все равно, без них — вторых, безвестных — не было бы и первых, легендарных.

Хорошо, что большинство встреч фронтовиков было решено перенести в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького — там и просторно, и уютно. Но хорошо и то, что хоть малая их часть, те, кто привык, по-прежнему встречается здесь, у Большого.

«…Какая музыка была, какая музыка играла, когда и души, и тела война проклятая попрала…» А почему бы не посадить здесь, на площади, на один всего час духовой оркестр. Небольшой. Ведь что такое духовая музыка для фронтовиков — 22 июня 1941 года их провожали с ней на фронт, 9 мая 1945 года их встречали с ней на полустанках, в провинциальных городках и столицах. Пусть играет оркестр старые марши и вальсы. Пусть играет «Синий платочек». Звук трубы может все — пробудить, оживить старые воспоминания, остановить любое мгновение минувшего, звук трубы может остановить снегопад… Какое это наслаждение, старая музыка военного времени. В эти минуты не завидуешь ничему чужому — ни здоровью, ни юности, все твое с тобой в эти высокие минуты.

Все меньше остается фронтовиков, все меньше. И в эти минуты, пока мы стоим на площади, кто-то из них умирает в соседних домах и за тысячи километров от нас. Когда-нибудь уйдет последний солдат войны, и с ним уйдет целое поколение. И война станет историей для всех, для всех — книжным воспоминанием. И мне кажется, что-то изменится в мире. Что? Не знаю.

Как-то, перед праздником 9 мая, мы встретились с Замычкиным. Он сказал в раздумье:

— Мы с Соколиным договорились пятидесятилетие Победы вместе встречать. В девяносто пятом году сюда в сквер придем! Полвека, а? Как думаете, доживем?..

Он улыбнулся и вдруг сморщился от боли, стал вытягивать ногу: там шевельнулся осколок, один из четырех.

* * *

Она видела его таким маленьким. Она помнит все его привычки, улыбку, поворот головы. Неужели ничего этого больше нет?

Мы и к естественной смерти, свидетелями которой становимся сами, привыкаем трудно. А тут — ни одного свидетеля гибели Томаса, ни одного документа о его смерти. Как будто после прямого попадания гигантская взрывная волна унесла все. Словно и не было человека вовсе.

Феоктисте Николаевне нагадала ее знакомая, что она встретит сына только в конце жизни. Она стесняется говорить об этом гадании, но разве не простительна старой матери эта слабость, когда других доказательств, что ее Томас жив,— нет?

А в конце жизни, это — когда? Она потому и живет так долго, что ждет.

В сквере у театра она стоит мало, быстро устает. Прячет табличку с объявлением и спешит домой. Там, дома, ждет ее утешение: кошки… Она приваживает к себе бездомных кошек, держит у себя. Еще подкармливает голубей во дворе, они ее уже знают: как она идет, так слетаются к ней, воркуют. Голубям покупает пшено, другую крупу, кошкам — рыбу, молоко.

— А Томас добрый был,— снова вспоминает она.— Сладкое никогда один не съест, обязательно со мной поделится. А сильный!.. Худенький, а сильный. Спрячется за дверью, подкрадется сзади и вверх меня как поднимет!

— Феоктиста Николаевна, а во сне…

— Часто вижу. Часто. Но все маленького, лет восемь-девять. Недавно видела: сижу одна, жду, волнуюсь, пропал Томас, нет нигде. И вдруг дверца у шкафа открывается, и он выходит. Маленький, улыбается: «Мама, я прятался!.. Я хотел тебя напугать…»

У Феоктисты Николаевны влажнеют глаза, дрожит подбородок, но она сдерживается, берет себя в руки. Помолчала, успокоилась.

— Вы знаете, он жив. Я — мать, и я это чувствую… Он ведь давно уже взрослый, ему в этом году пятьдесят семь лет исполняется. Уже и дети у него большие, если он, конечно, женат. Это очень хорошо, если женат.

* * *

Недавно позвонил Замычкин:

— Соколин уже около месяца в больнице: второй инфаркт. Тяжелый. А мне, наверное, операцию будут делать, решили все-таки осколок доставать. Тот, который в ноге: не могу ходить.

После некоторого молчания, добавил:

— А все-таки до девяносто пятого доживем. Просто обязаны.

Знакомого фоторепортера я попросил 9 мая у Большого театра сделать снимок Кульневой. Написал коротко о встречах здесь, о дорогих мне людях, о Томасе Кульневе. «Комсомольская правда» опубликовала все это на видном месте. Не то, чтобы была надежда… но мало ли, чего не случается: тираж многомиллионный.

Феоктиста Николаевна позвонила:

— Пришла утром на почту, а на меня так смотрят… Три газеты сразу мне дали, развернула, смотрю — я. В магазин пошла, там продавщица глаза подняла и — без очереди меня. По улице иду — оглядываются.

Вздохнув, сказала:

— Я теперь — тень всей Москвы.

Пошли потоком письма:

Светлана Короткая, Харьковская область: «Сорок с лишним лет ожидания! Лицо этой женщины все время стоит у меня перед глазами. Я бы все отдала сейчас за улыбку Феоктисты Николаевны».

Нина К.: «Я родилась в 1963 году, но мне кажется, что самое главное о войне я знаю.

Может быть, это невероятно: после сорока двух лет поиска родители нашли свою дочь — мою маму.

Моя бабушка, тогда еще совсем молодая, потеряла полуторагодовалую дочь. Это случилось в июле сорок первого года на Черниговщине, ее поезд попал в степи под сильную бомбежку. Она была сильно контужена, ее подобрали. Очнулась в госпитале, в чужом городе, одна, без ребенка. Первое время не могла опомниться от горя, искала, но напрасно. Пришлось ждать окончания войны. Муж вернулся с фронта, и поиски начались заново. Никаких следов. Иголку в стоге сена легче найти: стог можно все-таки перебрать.

В сорок девятом родился сын, а ждали, очень хотели девочку. В пятьдесят шестом снова ожидали девочку, но снова родился сын. Конечно, боль к тому времени немного поутихла, но искать упорно продолжали, верили, что жива их дочь.

И она действительно оказалась жива. Ее спасла одна из беженок: после бомбежки вытащила из-под убитой, как ей показалось, женщины. Долго бродила по степям с девочкой на руках, пока не приютили на хуторе. Там и прожила до конца войны. Девочка росла, пошла в школу, потом уехала в город, поступила в институт, вышла замуж, родилась я.

Мамины родители изъездили всю страну, искали ее в детских домах, писали письма, запрашивали архивы. Были приступы отчаяния, но надежда не оставляла их. В течение семнадцати лет бабушка в день рождения пропавшей дочери ездила с подарками в какой-нибудь детский дом, устраивала там праздник. Потом, после семнадцати лет, стало ясно, что по детским домам искать уже поздно. И самих детских домов стало меньше.

И вот, уже став стариками, они в последний раз решили съездить на Черниговщину, обойти пешком все села. Ходили из дома в дом, из хутора в хутор. Спрашивали, не помнит ли кто во время войны потерявшуюся девочку, на правой лопатке две родинки — одна повыше и побольше, а другая как просяное зернышко. В одном селе старая фельдшерка вспомнила… Вспомнила и беженку и указала хутор. Беженка узнала и бабушку, признала в ней ту самую «убитую» во время бомбежки.

Какая была встреча! Я видела, как плакал мой дедушка, подполковник.

Фамилии не называю, не хочу снова бередить душу своим старикам.

Я хочу сказать всем, кто еще ждет и ищет: не теряйте надежды!»

Елена Молчанова, г. Муром: «Дорогая Феоктиста Николаевна! Живите долго! Можно, я поцелую Ваши руки?»

К. Жогова, г. Ростов-на-Дону: «В то время я жила в Перми и работала учителем. В январе 1942 года несколько учителей перевели из школ на работу в ФЗО воспитателями. ФЗО было при заводе № 260, эвакуированном из Ленинграда. Я хорошо помню, что в моей группе был Кульнев, но его звали Толик. Может быть, я неправильно его называла, а он — Томас? Я сама запрошу, так как переписываюсь с некоторыми бывшими учениками ФЗО, но и вас прошу — запросите…»

Н. Писаренко, Днепропетровская область, г. Павлоград: «Я тогда жила в г. Шемаха Азербайджанской ССР, работала в Госбанке. Фамилия: Оганова Нина Татевосовна (по мужу Писаренко). В 1942 году 22 февраля посетила Шемахинский санаторий, в котором во время войны открыли дом для инвалидов Великой Отечественной войны. Мы, работники Госбанка, сберкасс и финотдела, пришли поздравить с праздником всех воинов, находящихся в этом доме. Мы зашли в палату, в которой находилось человек 6—8. Там сидел парень — очень молодой, он называл себя Николаем. Был он очень худенький и красивый, глаза голубые или же зеленые и каштановые волосы. Рядом сидела женщина, которая в то время работала бухгалтером финотдела, звали ее Мария Дорофеевна, по национальности русская, а муж ее, армянин, находился на фронте (она осталась с двумя сыновьями, фамилию ее не помню). Она ходила туда очень часто и успокаивала этого молодого парня, потому что он не ел, не пил по нескольку дней и просил не сообщать его матери о том, что он жив, так как он потерял зрение, хотя глаза у него были целые. Его упрашивали, чтобы он сказал, где его родители, но он не соглашался и говорил, что его мама не выдержит такого горя.

Когда я зашла в палату, эта женщина — Мария Дорофеевна — сказала парню: «Вот и наша Ниночка пришла, смотри, какая она красивая». А он посмотрел своими голубыми глазами и, хотя ничего не видел, он сказал: «Да, она красивая, будет счастливый тот, за кого она выйдет замуж». Тут я подошла к нему и сказала: «Коля, а я возьму и за тебя пойду». А он говорит: «Нет, я не хочу тебе калечить жизнь». Все это подробно я описываю для того, чтобы кто-то еще из живых тех людей вспомнил этот эпизод. Ребят этих привезли из Баку.

Мне так хорошо запомнились черты лица слепого мальчика, что, если бы я посмотрела на фотографию, я бы его сразу узнала. Мне почему-то кажется, что этот паренек и есть сын Феоктисты Николаевны Кульневой…»

Н. Баганина, г. Пенза. «Дорогая Феоктиста Николаевна! Во время войны мы приехали в город Юргу Кемеровской области. У нас была большая семья, к одному из моих братьев приходил товарищ, звали его Том. Это был красивый парень, скромный и скрытный, неразговорчивый, с несибирским акцентом речи. Одет был хорошо по тому времени. От мамы и брата я слышала, что в Юрге у него родных совсем нет. Жил он, по его словам, у какой-то женщины. Я слышала, Том говорил, что пошел учиться на закройщика, а мама говорила,— значит, на портного, и очень одобряла его выбор профессии. Помню, как заходит к нам, сразу поселяется что-то тихое, светлое, хорошее. Как сложилась его жизнь в дальнейшем, нам неизвестно».

В. Никитин, Краснодарский край, г. Хадыженск: «Перед самым появлением в нашей местности немцев, а это было, наверное, 11—12 августа 1942 года, у нас в клубе остановилась группа эвакуированных из Ленинграда мальчиков, их было немного — человек десять — двенадцать.

Мне тогда было одиннадцать лет. После артиллерийского обстрела, после боя, когда мы уже начали вылезать из убежища, к нам пришла старшая сестра и сказала, что у моста через речку лежит убитый «Курица». Это кличка одного из старших ленинградских ребят. Возможно, это была кличка Томаса Кульнева, так как он был заботливый, как курица-наседка. Зарыли его там же, у моста.

Была ли кличка у Томаса, надо выяснить у Феоктисты Николаевны».

Е. Никуличева, руководитель музея школы № 11, г. Уфа: «Мы отыскали материалы к биографиям многих погибших в годы войны выпускников школы. 20 имен по нашему ходатайству вписаны на памятники и обелиски. И вот, когда мы получаем «спасибо» от матерей или других родственников погибших, видим слезы благодарности за то, что их близкие не забыты, становится особенно понятно и близко горе матерей, которые до сих пор не знают, где же погибли их сыновья!

В годы войны мы жили в г. Перми, в поселке железнодорожников. Доступ на перрон вокзала для нас был закрыт, мы ходили через огороженный высокой оградой перекидной мост над путями. А муж, как железнодорожник, мог бывать и на путях, и на перроне. Однажды он пришел очень расстроенный. Я не стала его сразу расспрашивать — мало ли что могло быть на работе. Но позднее он рассказал мне следующее: из Ленинграда шел эшелон с ремесленниками (был конец зимы или начало весны 1942 года, вывозили истощенных голодом — дистрофиков). И вот, когда поезда с ними добирались до районов, где с питанием было более-менее благополучно, ребята получали много еды — на день или на несколько дней вперед. Изголодавшиеся дети съедали сразу все. В результате наступала мучительная смерть. Вот эту картину — поленницу тел умерших от переедания молодых ребят, сложенную у помещения багажной кассы,— муж и увидел.

Может быть, среди этих юношей был и Томас Кульнев?»

В. Янова, Московская область, г. Мытищи: «Вы упоминаете о 43-й гвардейской Латышской стрелковой дивизии. Я работала в сортировочном эвакогоспитале № 1857 в Москве. Сначала он располагался в общежитии МИИТа, а затем в Академии им. Фрунзе.

В декабре 1941-го — начале 1942-го многие из этой дивизии лежали в нашем госпитале. Из всех раненых больше всех мне запомнились комиссар Кочкерес (ему тогда было 36 лет) и политрук Атетуис (22 года). Запомнились своим мужеством, с которым переносили боли, и тем, что подбадривали бойцов, внимательно каждого выслушивали (у многих семьи остались в Латвии), успокаивали их всех.

А у Кочкереса было очень тяжелое ранение плюс газовая гангрена. Он умер в госпитале. И долго-долго еще приходили письма от его жены, хотя «похоронку» она получила… Она не верила в его смерть. Не верила.

А фотография Матери потрясающа. Я как-то была у матери своего одноклассника, погибшего в 1943 году. Точно такое же выражение лица и тоже ни одного дня нет, чтобы она не думала о нем. Это — война, которая продолжается и которая никогда, наверное, не кончится».

* * *

Мы потеряли в этой войне 20 миллионов. Каждый из них был чей-то сын. Каждая — чья-то дочь.

* * *

За Феоктистой Николаевной ухаживать дома некому. В последние месяцы она резко сдала, давление — за двести. Она решила поменять свою московскую квартиру на ленинградскую. Там, в Ленинграде, за ней будет присматривать племянница, та самая Нина — дочь сестры, которая в блокаду жила вместе с Томасом и которую успели вывезти. Там, в Ленинграде, — лучшая в стране служба розыска без вести пропавших.

Мне грустно, что следующее 9 мая Феоктисты Николаевны в Москве не будет. К ней уже так привыкли и москвичи, и приезжие — все те, кто в День Победы собирается в сквере у Большого театра.

Там, в Ленинграде, она будет ближе к Томасу.

Глава 3. Столько лет спустя