Случай на Прорве

— Пожалуй, удар мог быть нанесен рукояткой пистолета… Данные о расстоянии между защелкой и краем рукоятки мы передадим в криминалистическую лабораторию, пусть попробуют сказать нам что-нибудь о системе пистолета, а также направим туда веревку, диски и все остальное.

Вальков вышел в соседнюю комнату распорядиться упаковать вещественные доказательства.

Приехав в управление внутренних дел, они сначала отнесли в криминалистическую лабораторию вещественные доказательства, а затем зашли в уголовный розыск к оперуполномоченному Виталину, курирующему район. Он сказал, что Сафронов с женой уже выехали в Окунево, а райотделы оповещены о случившемся. Всем участковым поручено провести подворные обходы, узнать, кто отсутствует по неизвестным причинам.

В отделе Виталин считался специалистом по делам об убийствах, поэтому он тут же стал подробно интересоваться мельчайшими деталями, которые ему до конца не удалось узнать в связи со срочным выездом в соседний район.

— Чистейшей воды бытовое, — закончил свой рассказ Вальков и искоса поглядел на Максимова.

Тот никак не прореагировал на его слова.

— Может быть, — заметил Виталин. — Хуже, конечно, если они приезжие, из другой области — тогда пойдет в затяжку.

— Мне все-таки кажется, что наши они, из города, — заметил Вальков. — Не зная места, к озеру не выйдешь. А ехать наобум с таким намерением вряд ли кто станет. Да и все у него было приготовлено: и мешок, и веревка, а то и пистолет.

— А вдруг они приехали из другой области, а прежде знали эти места? — предположил Виталин.

— Нелогично. Электричка ходит только в пределах нашей области. Ехать с пересадками сложно и подозрительно. Укромные местечки есть повсюду. Скорее всего, уговорил он ее под предлогом отдыха. Выехали из города, через час были на месте, пошли на озеро. Вечерней электричкой убийца вернулся назад, а может, остановку пешком прошел, чтобы больше на глаза никому не попадаться.

Разговор прервал резкий телефонный звонок. Звонили из лаборатории. Веревки на трупе оказались завязанными морским узлом. Эксперт пришел к выводу, что по технике исполнения так завязать мог только моряк или специально тренированный человек.

За хлопотами незаметно пробежал день. Домой Максимов вернулся поздно вечером.

Уже лежа в постели, он мысленно пытался составить план работы на следующий день, но сильно разболелась голова. Уснуть удалось нескоро.

5. Ожидание

Утро не принесло ничего нового.

Еще вечером Максимов и Вальков распределили между собой для проверки оба заявления о пропавших.

Когда Максимов постучал в дверь нужной ему квартиры, его долго допрашивали через цепочку, кто он и откуда. Максимову показалось, что удостоверение, которое он просунул в щель, привело стоявшего за дверью мужчину в замешательство. Тот сначала что-то шептал, видимо, находившимся в глубине комнаты людям, а уж затем открыл дверь и пригласил войти.

— Вы простите, — извинился он. — Жена была не одета.

Мужчина предложил Максимову сесть, и сам уселся напротив. Его маленькие грустные глазки беспокойно рыскали по комнате.

— Чем могу служить? — спросил он, отводя взгляд.

«Странно, но хозяин, кажется, хитрит, ведь знает, по какому поводу я пришел. Зачем только ему это нужно?» — подумал Максимов, а вслух спросил:

— Вы подавали заявление об исчезновении дочери?

— Ах, вот оно что, — заерзал на стуле мужчина.

За дверью в соседней комнате послышался шорох. Было ясно, что там кто-то прислушивается к разговору. Максимов ощутил напряженность в комнате и сам внутренне подобрался. Всякого можно ожидать в незнакомом месте.

— Заявление-то мы подавали, это верно, — пробубнил мужчина, совсем не проявляя интереса к дальнейшим вопросам собеседника.

«Очень странное поведение, — недоумевал Дмитрий Петрович. — По логике вещей ему полагалось вскочить и прерывающимся от волнения голосом спрашивать, что мне известно о судьбе дочери, а он сидит как вкопанный».

Тогда Максимов решил, что называется, огорошить его.

— Нами обнаружен труп женщины, возраст и некоторые приметы которой совпадают с указанными в вашем заявлении, — произнес он протокольную фразу.

Никакого эффекта. Мужчина молчал.

Вдруг дверь в соседнюю комнату резко открылась и оттуда, выброшенная мощным толчком, вылетела растрепанная девица лет двадцати. Ее правая щека горела ярким румянцем. Следом появилась дородная женщина, по всей вероятности, хозяйка.

— Вот она, наша исчезнувшая, товарищ следователь, — прорычала женщина.

Девица моментально оказалась в углу комнаты у большого зеркала и прижалась к нему. Здесь она, по-видимому, чувствовала себя в большей безопасности.

— Осрамила нас на весь свет! — кричала мамаша, потрясая кулаками. — Только поманил ее офицерик, она и готова, укатила с ним на Дальний Восток и хоть бы слово родителям. А он побаловался и бросил! Думала, легко ей будет жить без родительского благословения, ан нет…

Крик перешел в рыдания.

Отец девицы тоже чувствовал себя неловко и избегал встречаться со следователем взглядом.

Ситуация выглядела одновременно и трагичной, и комичной.

Решив больше не мешать им выяснять отношения, Максимов вышел из комнаты. До него еще долго доносился рокочущий голос возмущенной мамаши.

В милиции он сразу же зашел к Валькову. Неудача постигла и того. По его словам, сначала появилась надежда на успех. Совпадало многое, в том числе возраст, рост, цвет волос и глаз, телосложение. Родом пропавшая была из Столетовского района, граничащего с Окуневским. По словам родителей, прежде дочь частенько ездила отдыхать с подругами на озеро Прорва. Все шло нормально до тех пор, пока Вальков не стал выяснять характерные приметы. Оказалось, года два назад она в связи с осложненными родами перенесла тяжелую операцию. Ребенка спасти не удалось, сама же после длительное время болела. У женщины, убитой на Прорве, послеоперационных рубцов не оказалось.

Все, что было возможно сделать за два дня, они сделали, но пока ощутимых результатов их работа не принесла. Максимов понимал, что многое зависит и от случая. Того самого, который не приходит, когда его очень ждешь. И тем не менее он ждал его, ждал, что, наконец, придет оно — заявление о пропавшей без вести дочери, сестре или жене.

Максимов явственно представил себе убийцу и его жертву, идущих на озеро. Он видел лицо потерпевшей не таким, как на берегу или в морге. Она представлялась ему другой — светлой, с задумчивой улыбкой и золотистым пушком волос на руках.

Желание найти убийцу стало нестерпимо сильным. Ему казалось, что все сделанное прежде пустяки по сравнению с этим. Если убийца будет найден, значит, не зря он работает, не зря живет.

Максимову страстно захотелось куда-то бежать, что-то делать, но он сдержал себя, понимая, что пока надо терпеливо ждать. Ждать, пока кто-то вдруг заметит, что его дочери или сестры, знакомой или соседки подозрительно долго нет дома. И вот тогда тот забьет тревогу, но когда это случится? Через час, завтра, через месяц? Он взялся за другие дела, однако мысли об убийстве на Прорве не оставляли его.

6. Заявление Семкина

Этого человека ожидали многие. И он, наконец, появился. В десять часов двадцать минут утра в Октябрьском отделе милиции. На нем была поношенная синяя спецовка, из кармана которой торчали два обгрызенных карандаша. Красноватое лицо пожилого мужчины изрезали глубокие морщины, сильные узловатые пальцы были в царапинах и шрамах, в складках одежды застряла деревянная стружка. В походке его, движениях, выражении лица проскальзывала какая-то неловкость. Он робко сообщил об исчезновении дочери. А минут через двадцать Максимов, разложив на столе необходимые бумаги, приступил к допросу.

Плотнику Ивану Платоновичу Семкину ни в суде, ни в прокуратуре раньше бывать не приходилось, поэтому он с тревогой наблюдал за приготовлениями следователя, неспокойно поглядывал на золотистые гербовые пуговицы мундира и непонятные знаки различия. От волнения руки его подрагивали.

Как можно приветливей Максимов сказал:

— Давайте познакомимся, Иван Платонович. Меня зовут Дмитрий Петрович, я следователь прокуратуры. В вашем заявлении меня кое-что заинтересовало. Хорошо бы уточнить некоторые детали. Скажите, сколько лет вашей дочери?

— Шестнадцатого апреля аккурат исполнилось двадцать три.

— Опишите поподробней ее внешность.

— Ну, росточка она небольшого, мне до подбородка приходится, волос не белый, не черный, русый, одним словом, глаза голубые, плотная такая, в общем, точно моя Мария Федотовна в молодости. Живая такая же, хлопотливая.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Прошло, наверно, дён пять-шесть. Мы ведь врозь живем. Года полтора, как ушла она со своим мужем, Горбачевым Костей, на квартиру. Видишь ли, родители стали мешать ему, вот и настоял он уйти. Она-то сама страсть как не хотела, все плакала, ну уж тут я ей сказал: «Дочка, ты теперь женщина замужняя, тебе за мужем идти, как нитке за иголкой, а наш дом всегда твоим будет». Ну, и ушли они. Мы, конечно, помогали всегда, чем могли. А дочка их, внучка моя, Наталка, уже месяцев шесть, поди, у нас живет.

— О ваших взаимоотношениях в семье мы еще поговорим, сначала давайте выясним, когда она исчезла, — перебил Максимов несколько отвлекшегося собеседника.

— Ну вот, значит, дён восемь назад вечером пришла она к нам, дочке гостинца принесла. Сидит, а у самой жилка на виске так и бьется. Чувствую, вот-вот расплачется. Я думаю про себя: опять, наверно, с Константином нелады, но не расспрашиваю, зачем лишний раз кислоту на больное место лить. Побыла она немного, потом собралась, у порога посмотрела на нас, глазами поблагодарила, что не пристаем, и ушла. Было это, кажется, в четверг. Больше мы ее так и не видели. А вчера Марфа Тимофеевна, хозяйка ее квартирная, пришла. Говорит, нет Вали-то, шесть дён как нет, и вещи ее многие пропали. А Костя, оказывается, с ней недели две уже как не живет. Валюшка-то хозяйке раньше говорила, мол, уезжать дня на три куда-то собирается, вот та и не била тревоги пока, а вчера уж пришла, не выдержала, сказала. Да и меня сомненье берет, все же шесть дён ни слуху, ни духу. Ладно, нас не помнит, дочку уж навестила бы за это время.

Семкин тяжело замолчал.

Максимов мысленно сравнил рассказанное со сведениями об убийстве на берегу озера. Пожалуй, многое сходится. Совпадает время, приблизительно возраст, да и многое другое. Однако он знал, как легко ошибиться, чуть поспешив, и какую непоправимую травму можно причинить родителям неосторожным словом. Ведь не исключено, что Валентина Горбачева уехала куда-нибудь со своим мужем, а скажи сейчас отцу с матерью о трупе, сразишь их наповал. Хорошо же тогда он будет выглядеть. Нет, пожалуй, говорить пока рано.

— С мужем-то как Валентина жила?

Иван Платонович вздохнул.

— Не малина жизнь ее была. Поженились они, когда Костя из армии пришел. Мы с женой, правда, не с распростертыми объятиями его встретили и Вале не раз говорили — подумай. Зла в нем много было. Притом не то, чтобы вспылил и отошел. Нет. Зло это в нем, как нарыв, ныло, покоя ему не давало. На мелочи злился. Не так посмотрели, не так встретили. Мы его характер быстро поняли, а дочка молодая, влюбилась без памяти, он и вертел ею, как хотел. Нас с женой сразу же невзлюбил, понял, что его раскусили. Года два они с нами пожили, внучка родилась, потом стал он подбивать Валю уйти на квартиру. Старики, мол, мешают, суют свой нос всюду, житья ему не дают. А ведь не было этого. Поговорил я с ним однажды крупно, когда он пьяный за полночь вернулся. Так еще больше обозлился. Старуха-то моя не очень хорошо видит, вот и решил он этим воспользоваться. Два раза открывал крышку погреба в коридоре на ее пути. Чудом не провалилась. Спрашиваю — отказывается. Я не открывал, это она сама, говорит, открыла, да забыла. Видя такое дело, не стал я их держать, хоть и дочку жалко, помог найти квартиру, да и перебрались они. Внучка с ними сначала жила, а потом невмоготу Валюше стало, некому за ней присматривать. Мы и согласились взять ее к себе.

— А как они жили, когда перешли на частную квартиру?

— Сказать точно не могу, их квартирная хозяйка лучше знает, хотя сердцем чувствую — плохо они жили. Валя к нам когда приходила, не рассказывала ничего. Стеснялась. Боялась, наверное, пенять будем: мол, говорили мы тебе, не выходи замуж, не послушалась, сама виновата. Но видел я — с дочкой забавляется, а у самой вдруг слезы на глазах. И молчит. Молчаливая она у меня. Слово из нее не вытянешь, а уж жаловаться — никогда. Понимала — ее крест, ей его и нести. Любит она Костю без памяти, — невесело заключил он.

Максимов мысленно отметил, что говорит он о дочке только в настоящем времени. Видимо, если и думал о несчастье, то уж во всяком случае не очень страшном.

— Во что была одета Валя в последний раз? — продолжал он допрос.

— Тут я ничего сказать не могу. В нарядах никогда не разбирался. По молодости еще нравилось, когда Маша моя цветастое что-нибудь надевала, но уж лет двадцать обращать внимание перестал. Это у моей старухи лучше спросить, по нарядам она у меня мастерица.

— Что же не приехала она сюда вместе с вами?

— Приболела что-то. Волнуется. Беду, говорит, большую чую. С Валюшей нехорошо. Я ее и так и эдак уговариваю — укатила, мол, куда-нибудь со своим муженьком. Она только плачет.

«Вот оно, материнское сердце. Беду своего ребенка куда острей чувствует, чем мы, мужчины», — подумалось Максимову.

— Я должен поговорить с вашей супругой, — сказал он.

— Да уж не беспокойтесь вы, — поежился от неловкости тот. — Зачем время свое занимать? Я и пришел-то просто так, на всякий случай, старуха приказала. Может, дочка уж дома давно, а вы будете ездить, зря время терять.

— Нет, Иван Платонович, придется нам поехать, дело может оказаться намного серьезней, чем вы думаете.

Уловив в голосе следователя какую-то особую нотку, Семкин больше не возражал. На душе моментально стало тревожно. Он понял, что просто так, по пустякам следователь не будет тратить дорогое время, и молча уселся в машину вместе с Максимовым.

Мария Федотовна Семкина оказалась настолько плоха, что Максимов в первый момент пожалел о своем приезде. Она лежала на неразобранной постели и стонала. Вся ее поза, небрежно смятые покрывала и подушки на фоне идеальной чистоты и порядка в доме резко бросались в глаза. Пока нашли ей какое-то успокоительное, сбегали за живущим напротив врачом, прошло не менее часа. Придя в себя, Мария Федотовна недоуменно посмотрела на Максимова.

— Следователь это, Маша, — почти касаясь губами ее уха, произнес Семкин.

— Нет ее, Валюши-то нашей, нет ее больше на свете, — прошептала она. — Сердцем чувствую — нет.

— Да что ты, Маша, глупости все это. Поехала с Костей, наверно, к его родителям в Кострому или к брату в Подмосковье. Поживут и вернутся, — успокаивал Семкин.

— Мария Федотовна, — просительно проговорил Максимов, — не волнуйтесь. Я ведь приехал к вам не потому, что с вашей дочерью случилось что-то. Нет. Порядок у нас такой. Заявление поступило — надо проверять. Вот и все. У вас лично надо кое-что выяснить. Можете вы со мной разговаривать?

Она кивнула головой.

— В какой одежде была Валентина последний раз?

— Юбка на ней была серого габардина, белая шелковая блузка с короткими рукавами, платок на голове с синими цветочками. Брат ей на день рождения в прошлом году подарил. Вот и все.

— А коричневое платье у нее имелось?

— Как же. Коричневое вельветовое. Мы с ней вместе покупали его в универмаге на улице Ленина. Я еще хотела ей зеленое купить, а она выбрала коричневое.

— Где сейчас это платье?

— Должно быть там все, у квартирной хозяйки.

«Не стоит, пожалуй, ее больше беспокоить, — решил Максимов. — А вот на квартиру к Валентине ехать надо быстрей».

Адрес ему был известен, поэтому, предупредив Семкина, чтобы тот не отлучался, Максимов направился к выходу.

Мария Федотовна окликнула его у самого порога. Он остановился.

— Вернись-ка, мил человек. Мне жить, может быть, осталось всего ничего. Послушай, что мать говорит. Если с Валюшей страшное что приключилось, Коську ищите, его рук дело.

Она медленно закрыла глаза. Семкин засопел в углу.

Взгляд Максимова скользнул по покрытой темным лаком деревянной рамке, висевшей над кроватью. Под стеклом вплотную друг к дружке стояли в пять рядов фотографии различных размеров.

В двадцатилетнем молодце, на голове которого ловко сидела заломленная набекрень фуражка с красным околышем, он без труда узнал хозяина квартиры, а в миловидной девушке, с тяжелой русой косой, переброшенной на грудь, Марию Федотовну.

«А вот, наверно, и Валентина», — подумал Максимов, рассматривая изображение босоногой девочки, затем девушки с мечтательным выражением лица и, наконец, миловидной женщины.

Удивительно, но именно такой он и представлял ее себе. Именно такой, хотя та, которую он видел на озере и в морге, казалось, не имела с ней ни малейшего сходства.

Дальше были какие-то незнакомые мужчины и женщины, в одиночку и семьями, видимо, родственники. В предпоследнем ряду Максимов заметил фотографию морячка в полной форме с надвинутой на лоб бескозыркой. Серые глаза смотрели нагловато, с подчеркнутым превосходством. Морячок, видимо, цену себе знал и считал ее немалой.

Чтобы разглядеть получше, пришлось склониться над кроватью. В самом низу фотографии на белой полоске мелкими буквами было написано: «Дорогой Валюше от любящего Константина».

— Давно у вас эта фотография? — поинтересовался Максимов.

— Года четыре. Как Константин демобилизовался с флота. Вернулся, фотография эта у Валюши появилась. Сперва она ее все в книге держала, тайком от нас смотрела, а уж когда поженились, вставили в семейную рамку. Как-никак родственник.

— Более поздних фотографий зятя у вас нет?

— Нет. Эта единственная.

— Тогда разрешите взять ее у вас?

Иван Платонович осторожно снял рамку, вынул из нее фотографию и передал следователю.