Случай на Прорве

7. Дома и на работе

В покосившуюся дверь низенького деревянного дома пришлось стучать довольно долго. Из соседних домов, привлеченные шумом, стали выглядывать любопытные. Потеряв терпение, один из работников милиции направился было к соседям, чтобы выяснить, не знают ли они, где хозяйка, но в это время послышались шаркающие шаги, и дверь открылась. Пахнуло затхлым воздухом.

На пороге показалась маленькая, седенькая старушка. Внешний вид ее никак не вязался с окружающей обстановкой, с подслеповатыми окнами старенького дома, ремонт которому не делали, наверно, ни разу со времени постройки. Была она вся круглая, розовая и сдобная. Ей бы больше подошел теремок с резными наличниками и ярко выкрашенным крыльцом.

Старушка с недоумением посмотрела на незнакомцев. Боясь ее напугать, Максимов тут же в дверях вполголоса сообщил, что приехал поговорить насчет квартирантов. Она захлопотала, засуетилась и, пропуская гостей в комнату, все сетовала на пропажу своих жильцов. Максимов слушал ее не перебивая и пока не задавая вопросов.

— Видишь ли, сынок, — приговаривала она, усаживая вошедших, — живу я одна, дети давно разъехались по белу свету. Меня, правда, зовут к себе, но я не еду. Здесь хочу век свой дожить, да и лечь рядом с мужем моим. Вот и пускаю квартирантов, чтобы одной не страшно было.

Максимов уловил в голосе старушки беспокойство и тут же сообразил, откуда оно исходит. Она конечно же побаивалась, как бы из-за квартирантов ее не обвинили в получении нетрудовых доходов. Дмитрий Петрович, будто не замечая ее состояния, вежливо поддакнул.

Сразу приободрившись, хозяйка стала рассказывать о Горбачевых.

— Валентина с Костей у меня года полтора живут, — вспоминала она, — да и девочка сначала тоже. Сил-то, правда, у меня не было с ней сидеть, ну и отдали они ее вскоре своим родителям. Сначала квартиранты жили неплохо, но прошло месяца три-четыре, и Константин стал частенько с работы приходить пьяным. Как придет такой — все ему не нравится, а Валюша в слезы, уж больно она его любит. Он над ней и так измывается, и эдак, а она молчит. Руку поднимал на нее иной раз.

Старушка вытерла платочком глаза.

— Потом не ночевал как-то. Она глаз не сомкнула, все в окошко смотрела, думала — не случилось ли чего. А он на другой день к вечеру появился, пьяный, сказал, что у друга остался. Потом объяснять перестал. Дня два не показывается, придет злой, все швыряет, ударить ее норовит. Понимала она, конечно, другая у него есть, а вот сил разойтись с ним не хватало. Так последние месяцы и жила. Не то замужняя, не то разведенная. Как появится Константин, все ему о дочке говорит, уехать куда-то предлагает. Бывало, правда, и он себя виноватым чувствовал. Наверно, с другой нелады в это время случались. Я-то знаю, с кем он жил. Она на колхозном рынке в кооперативной палатке торгует. Видела я, он у нее там сидел перед закрытием, помогал товар с прилавка убирать. И что ему в ней понравилось? Колода какая-то против Валюши.

Марфа Тимофеевна разволновалась и побледнела. Воспоминания давались ей нелегко. Накапав себе в стакан несколько капель остро пахнувшего лекарства, она молчала, собираясь с силами.

Выждав некоторое время, Максимов поинтересовался, когда она в последний раз видела Константина Горбачева.

— Постой-ка, дай вспомнить, — старушка потерла лоб. — Ну да, Валюша с воскресенья не появляется, аккурат восемь дней, а Костя в пятницу приходил веселый вроде, шептались они между собой тихонько. Просветленная Валя после встречи была. В субботу я в церкви почитай весь день пробыла. Вернулась — никого. С той поры ни его, ни ее не видела. Думала сначала, может, к родственникам каким уехали и заночевали, а через несколько дней заволновалась. Вещей ее многих в комнате нет, подружка с работы спрашивала. Я к родителям Валентины узнать побежала, оказывается, и там давно ее не видели. Боюсь, худа бы не случилось.

Марфа Тимофеевна опять смахнула слезу.

Максимов с понятыми осмотрел комнату, где жила Валентина. Там царило запустение. Старушка ничего не трогала, рассчитывая на возвращение квартирантов.

Даже на первый взгляд было заметно, что в комнате остались лишь вещи, не представлявшие ценности или громоздкие. Из одежды, по словам хозяйки, почти все исчезло. Коричневого вельветового платья в шкафу не оказалось. По всему было видно, что в скором времени жильцы сюда возвращаться не собирались. Это еще больше насторожило Максимова.

Теперь предстояло побывать в мастерской, изготовляющей различные похоронные принадлежности, где Горбачева работала бухгалтером-кассиром.

В помещении пахло воском и свежей краской. Вдоль стен — венки из искусственных листьев и цветов. На столе у окошка навалом широкие черные ленты. Около них примостился какой-то субъект в живописно запачканной одежде. Он периодически обмакивал кисть в серебряную краску и крупными буквами выводил на лентах грустные слова, мурлыкая себе под нос веселый мотивчик.

Печальная обстановка бюро никак не вязалась с его внешностью, носом-картошкой в красных прожилках и маленькими развеселыми глазками.

У столика, вплотную придвинутого к натертому до блеска барьеру, сидела женщина лет пятидесяти. По правую сторону от нее лежали старые громоздкие счеты, по левую — книжка с квитанциями. Она делала какие-то расчеты, разговаривая с единственным посетителем. Все выходило у нее медленно и непрофессионально. Максимову подумалось, что именно за этим столом и работала Валентина Горбачева несколько дней назад.

— Что будете заказывать? — спросила женщина, приняв Максимова за очередного посетителя.

— Мне нужно поговорить с заведующим.

— Александр Эрнестович! — крикнула приемщица кому-то, сидевшему за тонкой фанерной перегородкой.

Оттуда неопределенно хмыкнули.

Максимов, не дожидаясь ответа, поднял деревянный барьер и вошел в кабинет с небольшой табличкой на двери: «Валигурский А. Э.».

За столом сидел пожилой человек с безукоризненным пробором, тонкой полоской разделявшим редкие белесые волосы, на переносице блестело пенсне в золоченой оправе.

— Чем могу служить-с? — важно спросил он.

Дмитрий Петрович достал удостоверение и молча протянул Валигурскому. Осторожно взяв его в руки, заведующий внимательно просмотрел документ, затем вернул его и вопросительно посмотрел на следователя. В глазах его метнулось беспокойство.

Максимов без обиняков спросил:

— Что вам известно об обстоятельствах исчезновения бухгалтера-кассира Горбачевой Валентины Ивановны?

Валигурский, не снимая пенсне, стал протирать стекла носовым платком. Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями.

— Мне известно только, что она неделю отсутствует без уважительной причины, — тихо ответил заведующий, — так как у меня не отпрашивалась. Другие наши сотрудники тоже ничего не знают о ней, даже ее подруга Шура Козлова. Два дня назад я посылал Шуру на квартиру к Горбачевой, но хозяйка сказала, что Валентина отсутствует несколько дней.

— Раньше она никогда не исчезала без предупреждения?

— Что вы! Работает она у нас почти два года. Только хорошее о ней можно сказать. Не верится даже, что так поступила. Другой кто, Козлова например, я бы не удивился, но Горбачева… Прямо не верится.

— По штатному расписанию она у вас числится материально-ответственным лицом?

— Конечно, — нехотя отозвался Валигурский, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, — Она же бухгалтер, она же и кассир. Получает деньги, выписывает квитанции клиентам.

— Какой у вас дневной оборот?

— Как когда. У нас его не запланируешь. В иные дни до нескольких тысяч бывает, иногда поменьше.

— Кто сдает выручку в госбанк?

— Как кто? Она, конечно, Горбачева. Инкассаторы к нам не ездят, сумму, наверно, небольшой считают. Вот Валя и сдает деньги каждый день в наше районное отделение.

— Разрешите посмотреть ваши финансовые отчеты за предыдущую неделю.

Просьба пришлась Валигурскому не по душе, однако, правильно расценив ее скорее как требование, он велел кассиру принести денежные документы.

Перелистывая их, Максимов в полной мере оценил педантичность Горбачевой. Каждая запись сделана четким почерком: квитанции заказа, точный расчет, документы об оплате. Все тщательно распределено по дням, и в конце — квитанция госбанка на полученную сумму.

Но что это? От неожиданности он замер. Квитанций за четверг и пятницу не было. Максимов еще раз пересмотрел бумаги, надеясь найти их, но не нашел и поднял глаза на Валигурского. Тот вытирал платком капельки пота на лбу. Словно не замечая взгляда собеседника, тем же платком он вновь протер пенсне, отчего на стеклах появились влажные расплывчатые полосы.

— Где же квитанции за четверг и пятницу? Общая сумма здесь приличная, — требовательно спросил Максимов и быстро подсчитал. — Шестьсот десять рублей. Куда эти деньги делись?

— Ума не приложу. Может, у Горбачевой? — сумрачно проговорил Валигурский.

— Вы поставили в известность органы милиции?

Валигурский отрицательно покачал головой.

— Почему? Вы руководитель и отвечаете за порядок в учреждении. А у вас недостача, — наступал Максимов. — Вы же свыше недели помалкиваете. Теперь придется с опозданием проводить полную ревизию, а начать ее надо было еще в понедельник. Вам известен порядок не хуже меня.

— Понимаю и готов нести ответственность. Видите ли, товарищ следователь, как я вам уже говорил, Валентину мы все любили за ее добрый характер. Знали, тяжело ей приходится. Муж пьяница, руку иногда поднимает, а она любит его. Он и пользовался этим. Когда десять рублей, когда двадцать выпросит. Брала она иногда из кассы, но всегда возвращала. Один раз и более крупную сумму взяла. Я, правда, ругал ее, но, каюсь, в общем, смотрел сквозь пальцы. Знал, честный она человек. Вот и тут… Все тянул, думал, появится и внесет деньги. Не хотел жизнь ей ломать. Завтра я бы официально поставил в известность кого нужно.

Максимов, конечно, понимал, что дело не только в жалости к Горбачевой, но и в нежелании выносить сор из избы.

С Шурой Козловой он беседовал наедине — Валигурский вышел. К сведениям, уже известным от родственников и знакомых, она мало что добавила. Говорила о том, какая хорошая Валя и какой изверг у нее муж. Из сбивчивого рассказа Максимову точно стало известно, что расходиться с мужем Горбачева не собиралась вплоть до своего исчезновения. Наоборот, она посвятила Козлову в свои планы новой жизни, которую они начнут с Константином. В том, что Горбачева взяла деньги, сомнений у Максимова не оставалось. Обстоятельства ее исчезновения наводили на самые тревожные мысли.

8. Опознание

Максимов в глубине души теперь рассчитывал на успех. Он мысленно анализировал имевшиеся у него доказательства и неизменно приходил к выводу, что избранный путь верен. Впрочем, иногда им овладевали сомнения и нерешительность. Ему казалось, что он просто свыкся именно с этой версией и ничего другого уже не видит или не хочет видеть. Такое с ним случалось и прежде. Увлечется одним направлением поиска, а потом оказывается, что зря потратил время. От этих сомнений Максимову становилось не по себе. Он боялся ошибки. Родственники могут и не опознать ее. Ведь внешность убитой сильно изменилась.

И все же он решился провести опознание. Шуру Козлову и Валигурского привез в бюро судебно-медицинской экспертизы Вальков, а за Марфой Тимофеевной и Семкиными Максимов поехал сам, рассчитывая их осторожно подготовить. Однако его появление вызвало у матери острое беспокойство. Настороженным взглядом она следила за каждым движением следователя, ловила каждое его слово. Лицо ее осунулось, побледнело, она тяжело дышала. Опасаясь, как бы тяжелая процедура не стоила ей жизни, он решил не брать ее с собой.

Оставалось еще усыпить подозрения больной. Максимов громко предложил Семкину поехать с ним в прокуратуру для составления протокола. Провожаемые тревожным взглядом Марии Федотовны, вышли из дома.

На улице он объяснил Семкину, куда и зачем они едут. Иван Платонович сник и в течение всей дороги не задал больше ни одного вопроса. Он приготовился к самому страшному и как бы оцепенел. Даже толчки машины на ухабах ни на сантиметр не сдвигали его с места.

Участники опознания собрались в помещении судебно-медицинской экспертизы к пяти часам вечера. В коридоре перед дверью испуганно стояли сослуживцы Горбачевой. Семкин безучастно стал в углу. Максимов вошел в зал, убедился, что все подготовлено к опознанию, и пригласил понятых. Затем он предложил зайти Семкину.

Как только Иван Платонович приблизился к столу, на котором находился труп, ноги его подкосились, бледность залила лицо, и он едва внятно прошептал:

— Она это, Валюша наша.

С большим трудом удалось вывести его в коридор и усадить на диван. Подбежала Шурочка Козлова, подошла Марфа Тимофеевна, успокаивали его, сами заливаясь в три ручья, но он, словно не слыша их, беззвучно шептал нечленораздельные слова.

И остальные опознали в убитой Валентину Горбачеву. В один голос они заявили, что коричневое вельветовое платье им хорошо знакомо и принадлежит ей же.

Теперь все стало на свои места. Установить убийцу будет не трудно. Мать Валентины прямо сказала, кто он. И, кстати, не голословно. Горбачев служил на флоте, отсюда и морские узлы на веревке. Да и заинтересован он был в ее смерти.

По дороге в прокуратуру Максимов неожиданно вспомнил слова Валькова.

«Ай да Кузьмич! — одобрительно подумал он. — Надо же, прав оказался насчет бытового».

9. Неожиданный визит

Поздно вечером собрались в кабинете у прокурора района.

— Ну-с, Дмитрий Петрович, доложите, что мы имеем на сегодня по делу, — Телегин постучал мундштуком папиросы об стол, требуя внимания. — Имейте в виду, завтра нас с вами вызывает по этому поводу прокурор области.

— За три дня, — начал с волнением Максимов, — были проведены все возможные следственные и розыскные мероприятия. Если учесть специфические трудности: удаленность места убийства, отсутствие особых примет, состояние трупа — досталось всем нам немало.

— Факты, факты давай, Дмитрий Петрович, дифирамбы сам себе не пой, рано еще, — охладил его пыл прокурор.

Уже без прежней горячности Максимов продолжал:

— Потерпевшей оказалась Горбачева Валентина Ивановна, работавшая бухгалтером-кассиром городского бюро похоронного обслуживания. Последний раз ее видели в пятницу на прошлой неделе. Я выяснил, что перед исчезновением Горбачева не сдала в банк выручку за два дня.

Он сделал небольшую паузу и затем выложил свой главный козырь:

— Несколько часов назад ее труп опознали отец, квартирная хозяйка и сослуживцы.

На секунду в кабинете стало тихо.

— Насколько мне известно, — пожал плечами Телегин, — труп находился в состоянии, малопригодном для опознания.

— Правильно, — согласился Максимов. — Я и сам очень боялся. Но, надо сказать, эксперты сделали чудеса. Постарались. А потом одежда опознана, платье.

— Как, товарищи, — обратился прокурор к присутствующим, — есть у нас основания считать труп опознанным?

— С платочком только неувязка получается, — вставил Шустов.

— При чем здесь платочек, она могла его взять у любой знакомой, забыть про него или оставить как память, а то и просто вышить имя подруги, — отпарировал молчавший до сих пор Вальков. — И вообще детали мы уточним в процессе следствия, а главное, на мой взгляд, достигнуто. Мы знаем, кто она. Теперь, когда это известно, на первый план как возможный подозреваемый выступает ее муж, Горбачев Константин Афанасьевич — рабочий деревообрабатывающего завода. У меня еще на озере возникло мнение, что убийство совершено на бытовой почве. Сейчас это находит подтверждение.

— Правильно, — поддержал его Максимов. — Все, с кем мы беседовали, рассказали о злом, вспыльчивом характере Константина. Он частенько приходил пьяным, жену бил, а в последнее время завел любовницу и проводил время у нее. Дома бывал редким гостем. Горбачева не хотела потерять мужа, просила вернуться, возможно, не давала ему развода. Вот вам и повод для убийства. Горбачев мог озлобиться и решить избавиться от нее. И подчеркиваю — она его продолжала любить и пошла бы с ним куда угодно без тени подозрения.

— Где же эта Синяя Борода сейчас, не удалось установить? — перелистывая страницы дела, спросил Телегин.

— У нас еще не было времени заняться им вплотную, — ответил Вальков, — но в отделе кадров завода мне сказали, что в пятницу он работал неполный день, на субботу отпросился, а с понедельника не выходит вообще. Это также косвенно подтверждает наши предположения. Отзываются о нем плохо: пьяница, прогульщик, грубиян.

— Тогда надо принимать срочные меры к его розыску.

— Они уже приняты. Поиски Горбачева мы ведем сразу в нескольких направлениях. Знать, где он находится, может его любовница, некая Вероника Фролова — продавщица кооперативной палатки на колхозном рынке. Мы навели о ней справки. Жадная, меркантильная, дважды привлекалась к ответственности за мелкую спекуляцию. Работать с ней будет тяжело. Поинтересуемся также у всех родственников. Есть у него на заводе еще двое приятелей, точнее, собутыльников. Короче, все наши работники получили задания по его задержанию.

— И все-таки, товарищи, как-то не укладывается в моем сознании такая ну не просто жестокость, а расчетливость и хладнокровие преступника. Мешок, веревка, пистолет… Вы не забывайте, ведь это мать его ребенка, — задумчиво сказал Телегин, поглаживая бритую голову.

— Ну почему же, вполне может быть именно так, — нерешительно произнес Максимов. — Горбачеву нужно было любым способом избавиться от жены, чтобы устроить жизнь по-другому, развязать себе руки. Он уговаривает ее уехать. Она соглашается. Она готова на все, только бы вырвать мужа из рук любовницы. Пресловутая Фролова представляется ей наибольшим злом. Однако, чтобы ехать, нужны деньги на билеты, на первое обзаведение. Но их нет. Сама она получает мало, а у мужа они долго не залеживаются. Константин умело играет на ее чувствах и предлагает не сдавать выручку перед выходным, а деньги присвоить. Как утверждают все, Валентина человек честный, так оно, наверно, и есть, но боязнь потерять мужа толкает ее на преступление. Она берет выручку, рассчитывая, что до понедельника никто не хватится, а там они будут уже далеко. Ну и дальше все просто. Перед отъездом он предлагает ей покупаться и позагорать. Приглашает на Прорву, в прошлом году он бывал там. Не предполагая о его решении избавиться от нее, Валентина охотно соглашается и они едут на озеро…

— Прихватив с собой пистолет, — не без иронии прервал рассказчика Шустов.

— Я не нахожу ничего ни смешного, ни удивительного, — нахмурился Вальков. — С войны такого добра на руках немало осело. И Горбачев мог раздобыть — не проблема. Взял оружие с собой, хотел выстрелить, но в последний момент испугался шума. Так что Дмитрий Петрович нарисовал вполне правдоподобную картину. Весь вопрос, где он сейчас? Главное — задержать его, а запираться Горбачев, по-моему, не станет.

— Думаю, в городе его больше нет, — медленно проговорил Телегин. — Сел в понедельник на поезд и сейчас где-нибудь во Владивостоке пирует. Он ведь теперь при деньгах.

Максимов переглянулся с Вальковым и облегченно вздохнул — прокурор согласился с его доводами.

— Ну, а как же версия товарища Шустова? — вдруг вспомнил Телегин. — Отказываемся от нее?

— Разрешите опять ответить мне, — Вальков придавил в пепельнице только что начатую папиросу. — По убийству мы среди этой группы ребят работать не станем — необходимость отпала. Группа сама, однако, серьезно интересует и нас, и отдел уголовного розыска управления. Звонил недавно начальник отдела, поставил в известность, что Сафронова они пока отзывать не будут. Пусть вживается, ищет подходы. Его работу считают перспективной. Ну а если мы ошиблись, и они причастны к убийству, Сафронов мимо не пройдет.

В дверь кабинета постучали. Дежурный по отделу жестом попросил Валькова выйти к нему. Тот вышел и сразу вернулся. Прямо у порога, обращаясь к присутствующим, сказал:

— Час назад контролер ОТК деревообрабатывающего завода Никодимова встретила на улице Затинной Горбачева. Она пыталась остановить его, но он пробурчал что-то, оттолкнул ее и ушел. Был, по ее словам, изрядно пьян. Мы немедленно направим туда наших оперативников, а я выезжаю в управление. Дежурный по селектору сообщит всем райотделам и транспортной милиции приметы Горбачева.

— Не забудьте поставить всех в известность о том, что преступник вооружен, — добавил Телегин.

Какая-то недодуманная мысль не давала покоя Максимову, когда он вышел из душного кабинета на улицу в звездную, немного прохладную ночь.

«Затинная, Затинная, Затинная… — вспомнил он. — Стоп, там ведь Горбачев и снимал квартиру».

Пришлось вернуться в прокуратуру и посмотреть бумаги. Оказалось, что он не ошибся.

Дмитрий Петрович задумался: «Кажется, никакого резона крутиться там у него нет. Да и вообще, по всем соображениям, ему надо быть как можно дальше от этих мест. Непонятно. Хотя…»