Высокое Искусство

Жизнь сурова и редко случается так, чтобы природный дар совместился с возможностью раскрыть его в полной мере. Но все же случается. Так было с неким воином, который родился в семье потомственных бретеров и еще в колыбели играл отцовским кинжалом. Шли годы, мальчик продолжил традицию, прилежно шлифуя талант у лучших мастеров. Он стал опытным, затем известным, после — великим. Ему нравилось убивать людей, точнее — чувствовать свое превосходство, быть лучшим, повергать любых врагов, кем те ни были, сколько бы их ни было. И со временем, при жизни, мужчину стали звать величайшим из великих. Говорили, что он заключил сделку с Темным Ювелиром. Говорили, что дать ему заказ — все равно, что вычеркнуть человека из книги живых. Каждый юный фехтовальщик на все восемь сторон света мечтал повторить его успех.

Так шли годы, веселое, безудержное время, наполненное куражом, победами, звоном стали и золотом, которое не задерживалось в карманах, однако никогда не заканчивалось. А еще оно было щедро полито кровью виноватых и безвинных, но воина это не беспокоило. Во всяком случае, до определенного момента…

— А затем… — Чертежник снова заглянул в кружку.

Елена уже без напоминания долила, чувствуя, как полегчал кувшин. Пожалуй, хватит еще на одну дозу. Если мастер не опьянеет до беспамятства раньше. Но Чертежник теперь хлебал вино как Атос в приснопамятном разговоре с Д`Артаньяном насчет своей жены. И вид у него был такой, словно кругом вставали призраки минувшего.

А затем юность и зрелость как-то незаметно превратились в старость. Пока еще символическую, выраженную лишь в седине. И все же… Для всех великий бретер оставался воплощенной смертью. Но сам он чувствовал, что мышцы уже не столь крепки, связки теряют упругость, глаза больше не способны разглядеть мышиный хвост во тьме ночных улиц. И там, где раньше хватало одного разящего удара, теперь выручает лишь безупречное мастерство и многолетний опыт. Но хуже всего было не это.

Пришел день, когда боец понял, что больше не хочет убивать. Что он устал от смерти вокруг себя. Победы уже не радовали, а рыдания семей, лишенных кормильца мечом бретера, звучали в ушах громче и пронзительнее сладостного звона монет. Убийство превратилось в тяжелую работу, и стареющего бойца начали посещать мысли о том, что каждая смерть, что на его совести, расходится широкими кругами, отзываясь горем и нищетой. И он решил уйти на покой, попросив у старого бонома скромную награду за верную службу.

Об этом Елена слышала. Романтические баллады и сказания рисовали бретеров как прирожденных убийц, едва ли не поэтов смерти, что презирали труд и жили с одной лишь сабли. В крайнем случае, как фехтмейстеры. Бывало и такое, да, но в целом доходов от кровавой работы на проживание не хватало, особенно в столице, где мечники попросту демпинговали в жесточайшей конкуренции. Так что среднестатистический бретер должен был иметь побочный «бизнес», чтобы не протянуть ноги. Нередко случалось так, что какая-нибудь семья дарила хорошему бойцу лавку или откуп с определенного участка или промысла[33]. С этого воин и жил, а при необходимости откликался на зов патрона. Если бретер доживал до преклонных лет, что случалось нечасто, такая лавка становилась его пенсионом. Правда здесь крылась новая засада — старые счеты, кровная месть, молодая и наглая шпана, желающая славы победителя великих мастеров. Но тут уж как повезет.

Итак, бретер захотел уйти на покой, и боном, которому он служил много лет, уважил намерение безупречного слуги. Только подарил не лавку, но…

— Аптеку?! — не выдержала и переспросила Елена.

— Ну да, — воззрился на нее Чертежник. — Дело как дело, не хуже других. Люди болеют, помирают и готовы хорошо платить за лечение. Никто не хочет сдохнуть.

— Ну, просто… ну… — Елена прикусила язык, поняв, что едва не проговорилась о собственном прошлом.

— Так не мычи и слушай дальше, — сварливо заметил фехтмейстер. — Или выметайся.

Елена выметаться не стала, благо изображать живейший интерес не приходилось. История захватила, и женщина уже догадывалась, о ком идет речь.

Бретеру понравилось новое занятие. Очень скоро многие бойцы поняли, что именно здесь, в неприметной, чистой аптеке, они получат и хороший совет, и годное лекарство. А лекари торопились свести полезное знакомство с заслуженным воином, чтобы именно к ним он отправлял собратьев по нелегкому ремеслу для штопки многочисленных ран. Были, правда и люди, которые решили, что старик нынче легкая добыча. Они ошиблись.

Фигуэредо усмехнулся, клацнув зубами, и Елена не стала уточнять, как именно бретер-травник вразумлял коллег.

Но была одна проблема. Аптекарь нуждался в помощнике. Требовался человек сноровистый, доверенный, умный, обученный грамоте и счету, честный. И, что немаловажно, с чуткими пальцами, способными перетирать, отмеривать и смешивать тонкие ингредиенты в точных пропорциях. Бретер нашел такого подручного, притом очень странным образом.

Однажды, в поездке за редкими травами, всадник оказался свидетелем отвратительной и, увы, вполне обычной сцены наказания неверной жены. Молодую женщину, почти девочку, запрягли то ли в телегу, то ли сани вместо лошади, заставив везти «пострадавшего» мужа вокруг села под ударами кнута. Обычно такое испытание мало кто переживал, а если и случалось, уделом женщины становились увечья и все равно — быстрая смерть. Никому не нужна «порченая», тем более, калека.

Бретер видел в жизни много боли и несправедливости, он собирался проехать мимо. Но увидел глаза несчастной и понял, что жизнь его с этого момента двинулась по совсем иной колее. Бретер одной рукой обнажил клинок, а другой развязал кошель и предложил сельским выбирать по своему вкусу. Так он купил служанку и жену.

— Но ведь работорговля запрещена…

— Да брось, — фыркнул Чертежник. — Оформили развод прямо на месте. Наверняка священник ушлый попался. И умный. Ну да, перешагнули малость законы, но кому какое дело, если все довольны? Сельским так даже лучше, баба пропала навсегда, о позоре не напомнит, грех на душу брать не надо, да еще и деньжат подвалило.

— Но жена, ну, бывшая? Как ей можно было владеть?

— А куда ей деваться? — искренне удивился Фигуэредо. — Обратно хода нет, ремесла не знает, сама за себя не ответит. Так что в шлюхи только. Ну, или сразу в петлю. Она и пошла за покупателем.

Бретер впервые в жизни познал заботу о ком-то другом. А ведь известно — к людям привязывает не то, что они делают для тебя, а то, что ты сам делаешь для них. Так жалость и желание принести в мир хоть каплю добра понемногу, шаг за шагом превратились в нечто большее. А затем случилось форменное чудо. Несчастная, забитая селянка, поначалу смотрела на хозяина, как на злое божество. Затем, как на сурового господина. После он стал ей защитником. И наконец — самым близким человеком на свете.

Бретер был счастлив. На склоне бурной жизни он обрел занятие по душе, уважение и почет, а также взаимную любовь. И хотя Пантократор не дал им детей, а брак нельзя было оформить, как положено, в силу разной веры, бретер и его подруга радовались тому, что имели.

- Àrd-Ealain, — прошептал Чертежник, словно обращался к мертвым, которые не нуждаются в громких словах. Он отставил кружку и сплел пальцы. — Высокое Искусство. Ты помнишь, что я говорил о нем?

— Как демон старого мира, — Елену колотил озноб. — Алчно и не ведает пощады.

— Именно так. Именно так… Коли ты присягнул ему, это служение на всю жизнь. До смертного часа.

Два года бретер занимался аптекарскими делами, а затем боном — его патрон — умер. В семейное владение вступил наследник, которому хватало юношеского пыла и, к сожалению, не хватало мудрости. Мальчишка начал «ставить» себя, энергично и с перебором. В числе прочего он решил вернуть на службу немолодого бретера, потому что хороший клинок всегда на особом счету, а вспыхнувшие семейные конфликты требовали разрешения.

И дальше произошла типичная ошибка взаимного непонимания. Юный боном считал, что ему обязаны просто в силу положения и длинной родословной. Старый фехтовальщик полагал, что с лихвой отдал долги прежнему нанимателю и более ничего никому не должен. Если бы по ходу их разговора рядом случился кто-нибудь искушенный в переговорах, он, возможно, сумел бы примирить спорщиков и привести их к разумному компромиссу. Но такового дипломата рядом не оказалось, к очень большому сожалению. И к большой беде.

Бретер счел, что его тактичный — насколько это получилось с учетом обстоятельств — отказ решил и закрыл вопрос окончательно. Боном воспринял это как проявление неуважения. И решил показать строптивому слуге его место, деликатно — как это представлялось безбашенному юнцу. Фехтовальщик на несколько дней отбыл по делам аптеки, а вернувшись, обнаружил, что дом разорен. И черт бы с ними, аптекой и домом… Случилось нечто по-настоящему скверное.

Подруга бретера была верующей в Двоих. Молодой боном нанял с десяток бандитов, поручив им закидать аптеку камнями, якобы порицая ересь. Этакое предупреждение, дескать, смотри, как бы хуже не стало. Один из исполнителей оказался то ли слишком удачливым, то ли наоборот, он попал камнем точно в висок женщине, и она умерла на руках вернувшегося мужчины. Как именно бретер узнал истину — неведомо, однако узнал. После этого старый убийца не молился и не ждал. Он похоронил любимую согласно старым обычаям, в огне сланцевого костра. Нашел камнеметателя и отрезал ему обе руки, не забыв перетянуть шнуром и прижечь культи. Затем снял с позолоченных крюков на стене верную саблю, сунул за пояс боевой молот и отправился к дому молодого патрона.

— Два с лишним года уж минуло с той ночи, — сказал Фигуэредо. — Два не коротких года… А все будто вчера случилось. Я не видел этого сам, но слушал тех, кто был свидетелем. И видел все, что осталось поутру.

Елена молчала. Вдалеке звонили колокола, отмерявшие конец дневной стражи. Вот и день близится к завершению. Город окончательно проснулся, сбросил дремоту, готовясь, как экстремальный купальщик, окунуться сначала в ледяную купель ежегодного поминовения, а затем в банный кипяток безудержного веселья. Но здесь, за прочными стенами старой, пришедшей в запустение школы, время будто прекратило свой ход.

— Это случилось в «час мертвых», после полуночи. Венсан прошел, как ураган, как смертная коса, за ним оставались лишь трупы. Он убил девятнадцать человек, ни одного слуги, только вооруженная охрана, лучшие из лучших, — рассказывал Чертежник. — Это было невозможно, и все же он это сделал. А молодой дурак мог сбежать, но упустил свой шанс. Взыграла спесь. Потом было уже поздно. Жнец загнал его в комнату под крышей и прикончил оставшихся телохранителей. И затем…

Чертежник встал. Не быстро, не без усилий, но достаточно бодро для своего состояния, в котором объединились хворь и вино. Отвернулся от Елены, глядя на большой деревянный щит с наброском человеческой фигуры в легком доспехе и ее уязвимых точек.

— Хороший бретер всегда немного лекарь, — все так же, не оборачиваясь, вымолвил фехтмейстер. — Чтобы отнимать жизнь, нужно хорошо знать, где она сокрыта в человеческом теле. Прежде чем подоспела стража, Венсан разделал дурня как рыбу, просто искромсал ужаснейшим образом. Притом не уязвил глубоко ни один орган, не разрезал ни одну крупную жилу. Боном прожил еще шесть дней, умирая в жутких мучениях, но помочь ему не смогла даже магия.

— А Шарл… Жнец? — несмело вопросила ученица.

— Исчез. Никто больше не видел его. И немудрено, за убийство бонома ждет гвоздевание или расклевывание воронами. Все думали, Жнец бежал далеко на юг и там, скорее всего, сложил голову. В конце концов, он тоже был изранен в том бою, и жестоко. Да, все так думали…

Фигуэредо по прозвищу Чертежник развернулся всем телом к Елене, сверля ее взглядом мутноватых глаз.

— Пока ты не принесла весть от моего старого товарища. И его кинжал.

— Зачем ты рассказал мне это? — спросила она, сжав кулаки за спиной, пытаясь удержать дрожь.

— Если ты достаточно умна, поймешь сама. Если нет, считай, я тебя развлек. Причем совершенно бесплатно. Цени это.

Он снова развернулся, заложил руки за спину, перехватил их горизонтально, сжав у локтей.

— Уходи. Два дня ты здесь не нужна.

Елена выдохнула. Медленно, шаг за шагом отступила, не сводя взгляд с одинокой фигуры строго мастера, что, казалось, забыл о ее существовании. А затем ушла.

Впрочем, недалеко, потому что за дверью ее ждали.

Хотя днем солнце светило по-летнему, заходило оно уже согласно осеннему распорядку. До вечера еще оставалось час или около того, но свет уже померк, утратил краски, подсказывая, что сумерки не за горами. Звонили колокола, призывая верующих готовиться к Поминовению. Улицы оживлялись, готовясь к всенощному бдению. Несколько фигур, чьи угловатые черты выдавали хорошие доспехи под плащами, обступили женщину, грамотно приперев к стене. Оружия, впрочем, никто не доставал.

— Опять ты, — устало и безнадежно сказала Елена при виде Мурье.

Ситуация была, пожалуй, как бы не опаснее вчерашней, с наемным солдатом, но Елена не чувствовала и тени былого страха. Долгая изнурительная тренировка вымотала ее физически, а печальная история Лунного Жнеца, казалось, опустошила душу. Хотелось еще понять, какую мораль вложил Чертежник в свою повесть. Если конечно это не было потоком вусмерть пьяного сознания.

— Передай госпоже, я не продаюсь. Денег у нее хватит на любую девку в городе, — размеренно пояснила лекарка, прикидывая, как бы извернуться и позвать на помощь.

В принципе шансы были неплохие, убийство, изнасилование или похищение горожанки, да еще лекарки при тюрьме, вполне попадало под определение «беспредел», а таковой категорически порицался. Могло быть ничего, а могло случиться и полноценное расследование. Тем более, что на пришельцев уже стали обращать внимание. Елена коснулась пальцами рукояти ножа, стараясь, чтобы это вышло незамеченным. Вот сейчас кто-нибудь протянет к ней руку, затем получит быстрый режущий удар по пальцам, так меньше шансов попасть по кольчужному рукаву или чем у них там прикрыты грабли. И на прорыв с криком о помощи.

Самая небольшая из плащеносных фигур откинула капюшон. Елена вдохнула и забыла выдохнуть. Вот это был, конечно, номер. Только сегодня и только в нашем цирке на конной тяге, Кио и клоуны под куполом на одноколесном велосипеде с квадратным колесом…

— Тебя приходится долго ждать. А я ждать не люблю, — сообщила молодая графиня, чьего имени Елена так до сих пор и не узнала.

Глава 16

Чего ты хочешь?

Она шагнула ближе, и Елена почувствовала тонкий древесный аромат. Парфюм был изысканный, он ярче любой одежды подчеркивал богатство хозяйки. Длинный плащ окутывал спортивную фигуру аристократки, шапочка прикрывала голову, а лицо скрывалось за полумаской. Но голос выдавал «графиню». Бархатистый, отлично поставленный, доверительный и в то же время пропитанный высокомерием, как праздничная сдоба сладким вином.

— Но, к счастью, мне нравятся приключения, — сообщила незваная гостья. — Особенно необычные. Особенно интригующие.

Боевики, повинуясь легкому движению руки, отступили, развернулись, образуя кольцо, надежно прикрывшее двух женщин. Елена вздохнула и отлипла от стены, убрала руку с ножа. Кажется, убивать и похищать ее никто не собирался. Но… дальше то что? Лекарка понятия не имела, как следует общаться с высокородными особами. Настоящая аристократия обитала даже не в другом мире, а в иной вселенной, надежно отгороженной сталью охраны, высокими стенами, закрытыми носилками.

— Вчерашний бандит, — спросила Елена. — Твоя работа?

— «Госпожа», — строго приказал Мурье в пол-оборота, не переставая отслеживать прохожих. — Также к благородной особе следует обращаться на «вы», отдавая должное многообразию сущностей, что воплощены в ее персоне.

— Ваша работа… госпожа? — Елена не удержалась от иронии.

— Да, — без тени смущения ответила черная. То ли не поняла сарказм, то ли пренебрегла оным.

— Он мог меня убить, — заметила Елена и сама поморщилась, настолько слабо и беспомощно это прозвучало.

— Мог, — все так же спокойно согласилась графиня. Похоже, от нее не укрылось смущение лекарки, в глазах сверкнули огоньки высокомерного превосходства и, кажется, доли разочарования. Словно купленный за большие деньги охотничий сокол оказался вегетарианцем.

Елена стиснула кулаки и… нет, не выпалила, хотя искушение поддаться нахлынувшей злости было велико. Пригодилась наука Чертежника, фехтовальщица представила, что сердце — вместилище души, как всем известно — прикрыто щитом из чистейшего и несокрушимого льда. Он пропускает образы, позволяет увидеть все в истинном свете, очищает глаза и рассудок от страха и сомнений.

— Тогда, надо полагать, вы мне должны.

Вот это прозвучало хорошо, правильно. Без демонстративного вызова, с холодным спокойствием, будто слова шли от сердца, сквозь ту самую ледяную броню, охлаждаясь до абсолютного ноля. Слова бретера, который не обнажает клинок первым, однако всегда готов к убийству — без колебаний, без размышлений, без страха.

Тонкая и одновременно четкая, словно тушью выведенная бровь графини пошла вверх. Что ж, слова лекарки определенно достигли цели, пренебрежительный огонек в голубых глазах дрогнул, как свеча на ветру. Елена понимала, что уже не идет, а вприпрыжку скачет по очень тонкому льду или, если пользоваться сравнениями Ойкумены, дергает тагуара за усы. Ведь женщина перед ней олицетворяла Власть и Богатство мира. Заигрывать, демонстрировать то, что можно истолковать, как неуважение, было весьма опасно, с приставкой «смертельно». Мильвесс, конечно, не южные города с их беспределом местных князей-герцогов, где чуть ли не каждое село ходит под владетельным самодуром, что сам себе господин и судья. Но сословное общество всегда остается таковым. Разумнее было бы добросовестно отыграть недалекую и дубоватую дуру, лишив графиню повода интересоваться необычной лекаркой…

Однако Елену снова накрыл кураж, как давеча, во время поединка. Тело будто вибрировало от запала, энергии, а также странного чувства. Оно поднималось вдоль живота к солнечному сплетению, щекотало мышцы изнутри, чтобы далее разбежаться по нервам до самых кончиков пальцев. Лекарка, в свою очередь, подступила к графине, посмотрела в глаза. Периферийным зрением отметила, как беспокойно шевельнулся «грызун» по имени Мурье. Ловаг привычным жестом откинул плащ, высвобождая рукоять меча.

Синие глаза, не хризолитовые. Скорее даже голубые, очень яркого, насыщенного цвета, но в то же время прозрачные, будто вырезанные из сказочного топаза…

— Я не твое приключение, — четко и ясно произнесла Елена.

Теперь шажок сделала графиня. Две женщины стояли друг против друга, почти вплотную, грудь в грудь. На таком расстоянии парфюм аристократки кружил голову, щекотал ноздри как аромат хорошего (по-настоящему хорошего!) рома, от него начинало сильнее покалывать пальцы и хотелось закрыть глаза, чтобы… Елена упрямо качнула головой, вырываясь из секундного плена аромагии. Подумала, что вот от нее пахнет совсем не розами, а как от человека, который несколько часов прыгал по темному залу с тренировочными снарядами наперевес.

— Я позволяю обращаться ко мне на «ты» и опускать «госпожу», — так же спокойно, с кристальной ясностью вымолвила графиня. — Но тебе следует помнить, что это мое позволение.

Она явственно выделила «мое». Вот и гадай, то ли в словесном поединке счет один-один, то ли низкородную горожанку поставили на место.

— Чего ты хочешь? — спросила Елена.

Графиня вздохнула, чуть склонила голову на бок. В эти мгновения она походила не столько на кошку, сколь на экзотическую птицу. Высокая, стройная, полная хищной красоты молодости и силы. Крайне опасная.

— Пройдемся? — неожиданно предложила визитерша, немного повернувшись и одновременно делая жест рукой, словно и указывала, и открывала дорогу. — Мильвесс сегодня сказочно хорош, а самое интересное впереди. Я еще никогда не видела здесь Поминовение, а ты?

— Нет, — автоматически ответила Елена.

— Тогда нам будет интересно, — графиня легко и непринужденно перешла к «нам». Улыбка на ее бледных — словно в перламутровой помаде — губах казалась очень милой, почти дружеской.

На мгновение Лена почувствовала себя Полом (или Паулем?) Муад’Дибом в «Дюне». Точка в центре вселенной, от которой расходятся во все стороны бесчисленные мириады нитей и связей. Секунда абсолютного равновесия, когда ничего еще не решено, открыты все пути. Однако тронь одну, сделай выбор — и мир изменится, перечеркнув остальные вероятности, хотя бы для одного человека. А можно ничего не делать, потому что промедление — тоже выбор.

«А почему бы и нет, в конце концов?»

— Как мне к тебе обращаться?

— Флесса.

— Просто Флесса?

— Да.

— А они?.. — Елена качнула подбородком в сторону телохранителей.

— К ним обращаться не нужно, зачем? — Флесса даже удивилась.