Высокое Искусство

Домой…

Она пошла в сторону дома Баалы, стараясь дышать глубоко и ровно, вдыхая прохладное спокойствие, выдыхая страх и напряжение.

* * *

— Добавь, — потребовал наемник.

— Чего? — уставился на него Мурье. — Совсем звон монет разум застил?

— Добавь, — повторил, набычившись, боец.

Сам себя он гордо именовал бретером, однако Мурье отлично знал, что никакой тот не мастер клинка. Обычный наемный убийца, из тех, кого покупают сразу бандой из трех-пяти рож, чтобы привалить в темном углу любовника жены или купчишку невеликой руки. Но убийца хороший, не ленившийся помахать клинком перед тенью и тренировочным столбом.

— Мы так не договаривались, — Мурье был готов к тому, что сейчас наглую скотину придется убивать, но стало интересно, чем все закончится. Кроме того рядом находилась госпожа, поэтому кровопролитие было нежелательно.

— Точно, — согласился наемник и на удивление здраво разъяснил, что нанимали его для того, чтобы пугнуть мужиковатую девку и попортить ей шкуру интереса ради. А девка, как нашептали местные, оказалась ученицей фехтмейстера, причем того, что лет десять назад считался лучшим из лучших, пока не двинулся умом окончательно. И сама горазда мечом вертеть. Со стороны работодателя жилить такие подробности было аморально и безнравственно.

— Дважды, — наемник показал красную точку на плече, где кровь от укола просочилась сквозь рукав. — Эта … меня дважды достала! — теперь он сунул пальцы в разрез на боку. — Чудом не порешила. Другой риск, другая цена.

Звучало вполне здраво, Мурье и сам удивился, глядя, как ловко разделывальщица трупов машет клинком. Опыта ей не хватало, в бою допустила несколько серьезных промашек, но в целом… Его сомнения развеяла Флесса, закутанная в плащ от макушки до пят.

— Доплати, — коротко повелела она. Голос звучал тихо и бесполо из-за высокого воротника и шарфа, закрывающего нижнюю часть лица. Глаза и прическа скрывались под капюшоном.

Ловаг повиновался, не тратя времени на всякие «вы уверены» и прочий сотряс воздуха. Убийца получил куда меньше чем хотелось бы, но существенно больше того, что надеялся вытребовать и поспешил ретироваться.

— Домой, — сказала госпожа.

Мурье жестом дал знак нескольким бойцам, что заранее рассредоточились по темным углам. Однако, несмотря на собственное указание, Флесса еще немного задержалась. Вице-герцогиня сначала долго и задумчиво смотрела вдоль улицы, туда, где скрылась лекарка Люнна. А затем обратила взор на дом фехтмейстера. Хозяин, как по заказу, вышел на темную улицу, отворив прочную дверь. Глянул на пятачок, где шла схватка, будто мог в сумерках разглядеть цепочки следов и восстановить картину боя. Учитель фехтования пригладил длинные седые волосы, перевязал их заново в хвост драной лентой.

Неожиданно костистое, злое лицо фехтмейстера дернулось, странно поплыло, как будто спешило расколоться по невидимым швам. Ловаг сначала вздрогнул, а затем понял, что так выглядит попытка улыбнуться в исполнении человека, чья физиономия, должно быть, годами застыла в недовольной брюзгливости. Мастер клинка одобрительно кивнул, будто соглашаясь с кем-то, и скрылся в доме.

— Домой, — повторила Флесса, крепко и глубоко задумавшись.

Глава 15

Жил-был бретер…

Елена смотрела на воду, а отражение смотрело на Елену, мрачно и недовольно. Деревянная бадейка для умывания грела руки сквозь тонкие доски. Совать внутрь лицо не тянуло совершенно, глаза жмурились сами собой. Очень хотелось отложить занятие на потом. Лучше всего, на завтра. Или послезавтра. Начать новую жизнь с нового трудового дня. Или даже…

Женщина ругнулась, резко выдохнула и нырнула в теплую воду. С первого раза не получилось, веки опускались, как заслонки на автономном управлении, игнорируя приказы мозга. На третий раз Елена сбилась с дыхания, вдохнула воду и едва не опрокинула сосуд. Откашлявшись, отфыркавшись, повторила, наконец, с относительным успехом. Было, в общем, не больно, однако неприятно, все равно, что грызть зубочистку. Елена решила, что для первого раза достаточно, достигнув компромисса между осознанной необходимостью и чувством естественной лени. На сегодня хватит, а завтра надо сделать больше.

Хороший будет день. Определенно хороший.

Старики этой осенью много брюзжали, говорили, что все не к добру. Когда по календарю время заморозков, а по улице можно ходить без плаща, и «летняя» рыба все еще не покинула море, уйдя в глубину океана — дурное знамение. Впрочем, старики всегда брюзжат, а знаки судьбы можно искать во всем! Так что честные жители Города старались не думать о скверном и радоваться хорошему. Потому что кому знамение, а кому милость Пантократора. Если бы еще цены на хлеб опустились…

Елена прожила в Мильвессе уже год. Опытной, прошаренной горожанкой пока не стала, но чувствовать «нерв» столицы уже могла. И ей не нравилось безудержное веселье, что накрыло Мильвесс в приближении осеннего равноденствия. Карнавалы — цеховые и квартальные; театральные сценки; веселые драки улица на улицу, цех на цех, берег на берег; раздачи провианта от старейшин гильдий. Серии свадеб — самое время, когда сундуки полны и ясно, что до весны проживем. Иллюзионы магической гильдии, обычно незаметной и скупой на зрелища. Поминальные шествия с черепами благородных предков, больше похожие на африканские похороны. Все это крутилось водоворотом красок и веселья, расцвечивало Мильвесс огнями фейерверков и праздников.

И все же…

Что-то неправильное чувствовалось в карнавальном калейдоскопе. Что-то нездоровое, вымученное. Словно полмиллиона горожан в крупнейшем городе известного мира не столько радовались жизни, сколь пытались забыться в угаре «секса-драйва-рок-н-ролла». И Елена никак не могла понять, что ей так царапает душу.

Впрочем, это утро началось особенно хорошо, так что думать о плохом решительно не хотелось. Обычно Елена с Баалой пересекались нечасто, днем лекарка трудилась, а куртизанка-карлица отдыхала, и наоборот. Но близился День Поминовения, один из немногих праздников, когда почти вся работа в Городе не просто ограничивалась, но прямо воспрещалась. Разрешалась лишь торговля, и то не всякая. Например ювелиры могли продавать свои товары, а вот мастера обувных дел — уже нет, потому что освященные веками привилегии. Не ходили по улицам будильщики с трещотками, не отзывались мостовые стуком деревянных ботинок от шагов тысяч работников. Город замер в утренней дремоте, будто все время принадлежало ему целиком. Лишь совсем юные подмастерья на побегушках спешили разнести хлеб ночной выпечки и прочую снедь. Даже уличные торговцы не торопились доставать короба и выкатывать тележки, готовясь к вечерней страде, когда десятки тысяч горожан захотят набить желудки едой, а поясные сумки всякими безделушками.

И в кои-то веки все обитатели дома собрались вместе. На завтрак Баала приготовила суп из поздней зелени, которой уж месяц как полагалось исчезнуть с прилавков, но благодаря теплу городские огородики все еще давали съедобную флору, да и болотный тростник все не желал сохнуть. Для большей наваристости в похлебку отправились два яйца и солидный кусок свиной шкуры. Три женщины — старшая, средняя и младшая — передавали друг другу кружку со сметаной для похлебки, выполненную как обычный бочонок, только стянутый не обручами, а лозой маслицы, местной разновидности оливкового дерева.

В прежней жизни Елена терпеть не могла яйца, особенно вареные, ее воротило от одного лишь запаха. А уж свинячья кожа… Но сейчас женщина не только раздвинула горизонты пищевой лояльности, но и прониклась повсеместным на континенте культом жира, любого, от масла до сала и смальца. Сальная шкура, яйца, раньше все это было неприятной пищей, а теперь — энергия, драгоценные калории, которые обладали вкусом жизни. Так что деревянная ложка бодро черпала зеленую бурду, густо сдобренную хорошей сметаной.

Обгрызая кусок шкуры, Елена снова задумалась о том, что такое Ойкумена. Например — почему ее природа так несообразна человеческому сообществу. На континенте имелся стандартный «общеевропейский» набор одомашненных животных, за исключением собак и кошек, которые вымерли четыре столетия назад. Немного дикого зверья, которое сильно напоминало одичавшие и мутировавшие земные аналоги. Довольно богатый птичий мир, рыба, которая будто застряла на стадии панцирных. И… все, собственно. Как будто люди некогда пришли в юный мир, где жизнь недавно шагнула на сушу, и заселили его прихваченной с собой фауной, которая быстро адаптировалась к тепличным условиям. Но что это были за люди? И как давно случился переход, если он, в самом деле, имел место?

Загадка.

Во всяком случае, потомками землян аборигены точно не являлись — не сходилось по времени. Если верить Шарлею и обрывкам знаний, которые Лена собирала в дороге, Старая Империя существовала, по меньшей мере, тысячу лет со всеми атрибутами развитого феодально-магического государства. То есть, задолго до того как тот самый феодализм с рыцарями и прочей мишурой сформировался в родной вселенной. С другой стороны, если посмотреть на это с позиции марксиста, люди могли переселиться хоть в каменном веке, а феодализм изобрести самостоятельно, по законам объективного хода истории. Что же до скудости биомассы, она могла обеднеть по ходу эксплуатации, как, например, некогда обширные леса, которых в мире почти не осталось, отчего страдали корабелы и, в первую очередь, Остров с его огромным флотом.

Баала поставила на стол деревянную тарелку со свежим хлебом, Елена вдохнула одуряющий запах, и философические размышления выдуло из головы. Круглый каравай «серого» хлеба имел традиционную форму двух лепешек, положенных одна поверх другой с восемью глубокими радиальными вмятинами. Такой хлеб можно было без ножа ломать как вдоль, так и поперек. На одном из сегментов твердая корка хранила оттиск печати, гарантирующей качество пекарской работы.

Ложки быстрее заскребли по дну мисок, уничтожая остатки супа. Баала собственноручно отломила каждой сотрапезнице хлебный кусок, полила сметаной, присыпала смесью соли и сушеных трав вроде петрушки. Чего в Ойкумене почти не было (и от чего Елена страдала до сих пор) так это пряностей. Никакого шафрана и прочего муската. Был некий аналог перца, но стоил он таких безумных денег, что, похоже, в пищу вообще не употреблялся, служа растительным золотом. В какой-то мере это компенсировалось богатейшим набором трав, однако без перечницы Елена страдала до сих пор.

Завтракающие дружно вгрызлись в хлеб, который и сам по себе имел божественный вкус свежайшей выпечки, а с подсоленной сметаной обращался в пищу богов. После завтрака Баала убрала каравай до вечера, и старшие поговорили немного о жизни, с ленивой неторопливостью, как люди, которым, в общем-то некуда спешить. Баала поделилась свежими новостями, точнее сплетнями, циркулирующими средь купцов и прочего привилегированного люда. Ничего нового Елена не услышала, пожалуй, кроме опасений насчет денег. Дескать, монета все легчает. Далее слух раздваивался. Одна ветвь имела явный апокалиптический оттенок и приписывала юному императору намерение ввести в оборот медь с бронзой. Другая обещала скорый приход серебряного каравана из западных земель, так что металла хватит, останется лишь перечеканить его в звонкую монету.

В любом случае городская общественность явно и ощутимо нервничала. Вопрос «легких», то есть изношенных и обрезанных денег всегда стоял остро, а теперь оказался еще острее благодаря новому витку хлебных цен. Ни Елену, ни Баалу это пока не коснулось, тем не менее, общие проблемы всегда рано или поздно становятся частными.

После затянувшегося завтрака Елене больше всего хотелось уползти наверх и там подремать до полудня, а может и дольше. Благо, завтра тоже было свободно, единственный эпизод в году, когда два нерабочих дня шли подряд, как в нормальной пятидневке. Однако тут женщине подумалось, что с Чертежником особый режим не оговаривался, а значит, сегодня — обычный тренировочный день. Конечно, всегда можно сослаться на…

Под ребрами заныло, в точности там, куда целил вчерашний клинок солдата. Ощутимо кольнуло, словно высшие силы напомнили о счастливом расходе со смертью. Это неприятное чувство начисто выдуло из головы все желание подремать. Елена выпила кружку отвара, похожего на чайный сбор, немного поиграла с дочкой квартирной хозяйки, раскручивая деревянный волчок, сделанный в форме конической пирамиды с веревочкой. Затем женщина испытала приступ вдохновения и, взяв старый календарик сельских работ[32], сделала бумажный самолетик, кривой, косой, но летучий. Восторгу Малышки не было предела и стало ясно, что к вечеру новой игрушкой обзаведется каждый ребенок на улице, а через неделю — и в городе. Елена, улыбнувшись, пошла собираться.

Оценив богатство гардероба, вспомнила классическую цитату из «Тома Сойера» про «тот, другой костюм». Посчитала сбережения, обдумывая покупку новой обуви, зимней шляпы, теплого плаща и пары мелочей вроде носков и обмоток. Поколебалась, стоит ли вешать на пояс кригмессер. Залихватски решила, что, почему бы и нет, но затем глас разума подсказал, что все же рановато всем открыто демонстрировать готовность в любой момент подраться. Елена завернула клинок в чистую тряпицу, проверила обычный нож, с которым не расставалась.

Ну, вроде все…

Дом Баалы был трехэтажным, добротной постройки. Хороший кирпич, качественная черепица, не свинец, но в дождь не протекает. Деревянные лестницы и перекрытия, сколоченные еще до всеобщего дефицита пиломатериалов. Можно было хорошо зарабатывать, разбив комнаты на отдельные закутки и сдавая не меньше, чем десятку семей. Но по каким-то своим причинам Баала предпочитала жить одна, сделав исключение лишь для странной женщины, что появилась на пороге в осеннюю ночь год назад.

На первом этаже обитала собственно карлица с дочкой, на третьем Елена, а чердак и средний этаж были нежилыми, их заполняли пыль, паутина, беспорядочно раскиданные инструменты, а также мебель разной степени готовности, как в лавке столяра или сумасшедшего старьевщика. Мебель, кстати, была очень хорошая, надо полагать, покойный отец семейства работал краснодеревщиком. Елена подозревала, что карлица так и не оправилась душой после смерти мужа, постаралась не трогать осколки старой жизни, законсервировав ее, насколько получилось. Словно пыталась удержать дух покойного в пыльном лабиринте незаконченных шкафов и лакированных досок. Однако Баала никогда не упоминала о прошлой жизни, а Елена не спрашивала. Хозяйством занималась приходящая работница, молодая вдова с тремя детьми, чье имя лекарка никак не могла запомнить.

Еще при доме имелся черный ход, небольшой заброшенный садик, высокая стена и целых три входа — парадный (именно туда провалилась Елена в свое время), калитка на противоположной стороне, (никогда не открывалась, так что засов и петли приржавели намертво). И еще небольшой лаз, которым пользовалась только Малышка. Несколько кирпичей в основании стены были вынуты и заплетены лозой так, что, не зная о проходе найти его было невозможно. Девочка однажды показала тайный ход старшей подруге. Елена запомнила.

Она вышла на солнце, поправляя кепку. Тепло. Просто чудо как тепло и хорошо. Нырять после этого в мрачную нору фехтмейстера не хотелось. Однако придется.

Сегодня Чертежник казался особенно зловредным и противным. Он цедил слова даже не через зубы, а почти что, не разжимая губ. На что-то новое поскупился, заставив Елену раз за разом повторять базовые шаги с положениями. Дуэль никто не упоминал, словно ее и не было вовсе. Женщина выкладывалась изо всех сил, думая о том, что слухи расходятся быстро. До сих пор на нее не обращали внимания, но когда до бретерских подмастерий дойдет весть о том, что ученица некогда славного Фигуэредо чего-то да стоит, рано или поздно у дверей будет ждать уже не солдат с пехотным клинком, а кто-то более искушенный. Поэтому каждый правильно выполненный шаг удлиняет жизнь.

Елена махала учебным клинком, Фигуэредо вредствовал, минуты шли одна за другой. Чертежник выглядел еще хуже, чем прежде. Он все время потел и часто прикладывался к большой кружке. Елена сразу опознала по запаху настой от болей в желудке. Вообще симптомы, включая болезненное истощение, указывали на туберкулез или рак. Но кашель был не кровавый, кроме того у чахоточников должен появиться некий особенный румянец, а лицо фехтмейстера с каждым днем лишь бледнело. Так что, скорее всего Чертежника съедала изнутри опухоль.

— Хватит, — приказал наставник. — С водой упражняешься?

— Да, — честно ответила ученица.

В конце концов, она и в самом деле тренировала взгляд. А то, что не слишком долго, это уже нюансы.

— Тяжело? — отрывисто спросил Чертежник.

— Да.

— Это хорошо. Когда сможешь не моргать, усложняй.

— Как?

— Бей по воде ладонью. Задание то же — не моргать. Так будет сложнее, никогда не знаешь, в этот раз брызнут капли в глаза или нет.

— Поняла.

Чертежник сделал паузу, чтобы достать из-под кровати кувшинчик крепленого вина. Видимо, отвар не помогал, так что мастер щедро разбавил его дешевым алкоголем. Вино подействовало лучше и быстрее лекарства, мастер чуть повеселел, вернее, утратил некоторую часть природной склочности. Настолько, что довольно миролюбиво показал новый прием.

Фигуэредо почти не учил Елену борьбе, рассуждая, что если девка ввязалась в ближнюю схватку без оружия, ей уже ничего не поможет, как пальцами ни крути. Однако несколько самых простых вещей он ей поставил, например освобождение из простейших захватов или удушения (которым славились ночные разбойники Мильвесса). Сегодня Чертежник прочитал лекцию о положении безоружных рук в ожидании боя и о внезапной атаке.

— Ладони скобой, пальцы на пальцы, жестко. Положение у солнечного сплетения, локти к бокам.

Еще несколько глотков привели Чертежника в почти благостное состояние духа. Елена почувствовала себя неуютно. Она в первый раз видела поддатого мастера, и, как показывал опыт, от нетрезвых людей можно ждать чего угодно.

— Это выглядит безобидно и слабо, а движение получается равно коротким и быстрым в любом направлении.

Чертежник хоть и был навеселе, навыков не утратил ни на йоту, движения его оставались точными, объяснения лаконичны и внятны.

— Ты можешь сбить удар, отвести в сторону. Можешь защитить голову. А можешь ударить.

Фигуэредо сделал движение, Елена лишь ощутила толчок воздуха, а затем уже поняла, что мастер продемонстрировал удар жесткой «скобкой» в шею спереди, туда, где у мужчин кадык. И это действительно получилось очень быстро.

— Убить не получится, но огорчит сильно. Может спасти жизнь.

Еще с полчаса или около того Елена отрабатывала движения, тренируясь у столба с войлочной обмоткой, а затем отводя выпады Чертежника, вооружившегося палкой с тряпичным набалдашником. Наконец, фехтмейстер закончил и нетвердым шагом побрел в угол, к топчану, где и сел, как подрубленный. Чертежник хмелел на глазах, по мере того как вино уходило в кровь. Елена опустила руки, поняв, что на сегодня урок закончен.

— Меч оставь, — буркнул Чертежник, уронив подбородок на грудь.

— Спасибо, — Елена подумала, может, стоит как-то более зримо выразить благодарность.

— В углу оставь, — уточнил мастер.

— А…

Избавляться от кригмессера было как-то грустно. Недолгое обладание все же привязало временную хозяйку к ножу, заставило скучать без твердой рукояти в ладони. Елена уже забыла прежние колебания — стоит ли носить мессер открыто. Теперь ей не хватало уверенности, которой наделяет оружие того, кто хоть немного выучился обращению с ним. А сколько, в самом деле, стоит меч? Хорошие оружейные лавки располагались в южной части города, туда можно было бы зайти. Может завтра? Хотя Елена не знала, распространяется ли запрет праздничной торговли на оружейников.

Женщина посмотрела на Чертежника, обмякшего на драных простынях, как тряпичная кукла без каркаса. Может, пришло время попробовать что-нибудь у него выведать?

— Я слышала… — начала, было, она. Собственный голос показался слабым, противно безвольным.

— Что слышала? — спросил мастер, не поднимая голову.

— Я слышала про воителей, — проговорила, чуть запинаясь, Елена. — Они…

— Рожай, наконец, — проскрипел Чертежник.

— Я слышала про бойцов, которые равно хороши в мече и колдовстве, — решилась Елена и замолкла, не зная, что еще сказать.

— А, маги-воины, — без всякого удивления отозвался мастер. — Есть такие. Вернее были.

— Были? — выдохнула ученица, не веря удаче. Наставник не только не удивился, но, похоже, воспринял вопрос как что-то вполне обыденное.

— Были. И есть, — Чертежник махнул рукой и выронил кружку. Та стукнулась о пол, пролив крошечную лужицу пахнущей спиртом жижи.

— Плесни еще, — приказал мастер, попробовав приподняться и упав обратно, на шаткое ложе.

Елена молча выполнила указание.

— А-а-а… — неопределенно проворчал Фигуэредо, жадно глотая уже чистое вино. Испарина выступила у него на лбу, щеки впервые на памяти ученицы окрасились чем-то, что можно было назвать тенью румянца. Как у настоящего туберкулезника.

— Да, — неожиданно четко и внятно сказал он. — Такие были. И много. Давно, очень давно. Но магия почти ушла из мира. Слишком много сил, много времени теперь надо, чтобы достичь в ней хоть каких-то высот. И прирожденный дар, без которого ничего не выйдет, сколько ни учись.

— Но все-таки они есть на свете?

— Да. Очень мало. И упаси тебя Пантократор встретиться с одним из них.

— Почему?

Чертежник взглянул на нее, не поднимая головы, неожиданно внимательным и острым взглядом.

— В бою нельзя одновременно крутить мечом и колдовать. Все равно, что одной рукой рисовать картину, а другой считать в бухгалтерской книге. Нельзя совместить несовместное. Нельзя разделить душу надвое. Да и незачем. Ведь если ты маг с хорошими задатками, тебе не нужно убивать самому. Однако…

Новый глоток, на сей раз мелкий, только губы смочить.

— Однако были те, кто стремился достичь совершенства и в том, и другом. И находились те, кому это удавалось. Была школа, которая учила, как сковать себя цепями самодисциплины. Отказаться от искушений. Постичь непостигаемое. Стать выше человека, уподобившись тени ангела. Этой школы давно уж нет. Погибла во время крушения прежнего мира.

— Но маги-воины все-таки существуют?

— Да. И молись, чтобы никогда его не встретить, — повторил предостережение фехтмейстер. — Секреты старой школы давно утеряны. А без них путь воина-мага — дорога в безумие. Их души больны, как у тех, кто злоупотребляет магическими переходами. Искажены, как у слуг Ювелира. Однажды я видел…

Он умолк.

Елена прикрыла глаза рукой, пытаясь справиться с ужасом, который проснулся в сердце. Ей опять вспомнился взгляд красноглазой ведьмы на корабле. Лишенный зрачков, и все же удивительно выразительный, кипящий эмоциями. Взгляд наглухо безумного создания, утратившего человеческую природу.

Что же это на самом деле? Магическая хрень? Или раздвоение личности, попытка разделить сознание для одновременного управления разными процессами? И как следствие — искусственно вызванная шизофрения?

— Жил-был один боец… — неожиданно сказал Чертежник, глядя в пустоту неподвижным взглядом.

— Не понимаю, — у Елены голова шла кругом. Хотелось уйти, даже убежать, вырваться из школы, больше похожей на склеп. Привести в порядок мысли, обдумать все услышанное.

— Ты кое-чему выучилась, — сказал мастер и посмотрел на Елену тем же пустым взором, который, как слепое зеркало, поглощал все и ничего не отражал. — Но ты по-прежнему не понимаешь, что такое путь воина. Я расскажу тебе одну историю. Ты видела ее финал, а сейчас узнаешь начало. Долей!

Последнее слово ударило, как наставническая палка. Елена вздрогнула и поспешила наполнить кружку снова. В этот раз Фигуэредо приложился к ней основательно, шумно, роняя капли на серую от пыли рубашку. Елена стояла у кровати, не зная, как себя вести. То ли сесть рядом (нет, пожалуй, плохая идея), то ли сесть на пол (неудобно), то ли стоять по-прежнему. Выбрала последнее.

— Жил-был бретер…