Высокое Искусство

— Они идут с нами?

— Разумеется, — Флесса удивилась еще больше. — Это моя свита.

Елена перевела дух. Все складывалось как-то… странно. Неправильно. Или наоборот, все шло, как и должно, только вот она сама чего-то не понимает. Не отпускало странное ощущение, что вот прямо сейчас был совершен по-настоящему судьбоносный выбор, и что-то стало предопределенным. А что-то наоборот, уже никогда не свершится. Как в тот час, когда она передумала и сняла петлю с шеи.

— Идем.

Шагать бок-о-бок с настоящей графиней было интересно и необычно. Высокая голубоглазая брюнетка ступала точно посередине улицы, ничуть не заботясь о том, кто или что идет впереди и позади. Пятерка телохранителей сдвинулась, образовав компактное построение в виде подковы, ловаг по имени Мурье шел впереди, растопырив локти, словно изображал ледокол или таран. Плащ он перевесил на левое плечо, пропустив двойной шнур под мышкой правой руки. Таким образом, меч оказался скрыт от сторонних глаз, а длинный кинжал, наоборот, на всеобщем обозрении. Встречные раздавались по сторонам, прижимаясь к стенам, также никто не спешил обогнать небольшую процессию.

— А я тебя помню, — и в самом деле неожиданновспомнила Елена. — Год назад ты проезжала здесь на боевом коне.

Флесса задумалась на пару мгновений и улыбнулась со словами:

— Да, в самом деле. Пантократор сводит людей причудливыми путями.

— Что тебе нужно? — повторила вопрос Елена.

— Ты, — бесхитростно ответила графиня.

— Я, — сказала лекарка, потому что… а что здесь еще можно было сказать?

— Видишь ли, — Флесса поправила черный плащ, который, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, был оторочен каким-то гладким глянцевым мехом. Сапожки мягко и легко ступали по камням. Елена чувствовала себя как человек, идущий рука об руку с инопланетянином. У них даже язык отличался, графиня выговаривала «с» с подчеркнутым шипением и регулярно опускала последние согласные. Нечто подобное Елена уже слышала урывками, когда тюрьму посещали бономы высокого полета. Судя по всему, это был не региональный акцент, а некая речевая традиция[34].

— Когда я хочу людей, я их покупаю, — сообщила Флесса с очаровательной и жутковатой непринужденностью. — Я захотела тебя, но ты не взяла деньги.

Тут уже Елена улыбнулась, скупо, одними краешками губ. Красивая была сцена с поклоном, можно было бы в кино вставить.

— Продаются все?

— Разумеется. Каждому человеку что-нибудь нужно. Каждый имеет желания, которые не может удовлетворить. Разные желания имеют разную цену. Деньги, знаки внимания, возможности.

Елена сочла за лучшее промолчать.

— Это было глупо, — продолжила рассказ графиня. — Но ты не казалась глупой. Это необычно. И это меня заинтересовало.

Они неспешно продвигались к реке. Мостовая ступала место более древней кладке, не каменной, но из дерева. Множество толстых спилов крепчайшего дерева уложили на песочно-гравийную подушку, отлакировали, залив промежутки смолой и получился настил, прочный и удобный. Память минувших веков, когда магия была таким же рабочим инструментом, как руки рабочих или чертежи архитекторов. А строительный лес еще не стал таким дефицитом.

Флесса повернула направо, в сторону одного из мостов. По пути встречалось все больше людей, народ покидал дома, чтобы принять участие в Поминовении. Елена примерно знала, как это будет, однако участвовала в подобном первый раз.

— И ты решила меня убить?

— Нет, конечно, — искренне удивилась Флесса. — Зачем? Я узнала, что ты берешь уроки фехтования.

Они ненадолго замолчали. Графиня распустила завязки плаща, скинула на руки одного из охранников, не предупредив и даже не взглянув на него. Тот принял одежду как само собой разумеющееся и в свою очередь передал какой-то личности, вынырнувшей из толпы. Под плащом обнаружилась серая куртка, широкий посеребренный пояс и уже знакомые темные чулки. Только золотой цепи на сей раз не было, и сапоги оказались менее понтовые, более утилитарные. На поясе Флессы висел широкий кинжал, оружие богато украшено — рукоять обвита золотой или позолоченной проволокой, притом кинжал не казался парадной декорацией. Красивая, но практичная вещь. Оценивая боковым зрением стиль спутницы Елена болезненно чувствовала поношенность своей одежды, стоптанность ботинок, кривоватую самодельную стрижку. Тот факт, что лекарка одевалась лучше и дороже доброй половины жителей Мильвесса, в данный момент не приносил утешения. Елена испытывала обыкновенную зависть и, в общем, не стыдилась того.

— И решила посмотреть, чего ты стоишь, — как ни в чем не бывало, продолжила Флесса.

— Зачем? Для развлечения?

— И это тоже. Однако не только.

Мост приближался, толпа была уже достаточно плотной. В отличие от обычного выходного дня, люди казались какими-то необычно тихими. Торжественными. Солнце окончательно скрылось за крышами, о нем напоминала лишь красная полоса вдоль невидимого за черепицей горизонта да еще многоцветное сияние купола Храма Шестидесяти Шести. Он был одним из самых высоких зданий в Городе и ловил призматическими куполами солнечный свет, когда на улицах средь домов уже царили сумерки.

Окна в домах светились огоньками, куда ярче обычного. По традиции в Ночь звезд на воде даже самые бедные зажигали хотя бы плохонькую свечку или несколько пропитанных жиром шнурков. А вообще согласно традициям полагалось освещать каждую комнату «длинной» свечой в виде спирали, которая разматывалась вручную по мере сгорания. Если огонек прогорит, не погаснув, от последнего и до первого луча солнца, это считалось добрым знаком. На заборах, столбах и прямо средь улиц чадили «огневые миски» — глиняные сосуды, в которые укладывались спиралью тряпки, затем все заливалось третьесортным воском и поджигалось. Выходила не столько лампа, сколько дымный костерок. Казалось, Мильвесс был поглощен тем, чтобы осветить себя как можно ярче.

— Я думала, что погляжу на все это с крыши дома. Или палубы, — вымолвила графиня. — Но из дома почти не видно реку, а мне говорили, что самое главное произойдет здесь. На мосту для нас уже приготовили место.

Среди горожан шныряли мальчишки — мелкие торговцы — зазывающие к прилавкам с дешевой снедью. Монахи вещали про богобоязненность, потрясая традиционными косичками-дредами или наоборот, светя лысинами. Музыканты играли, как в последний раз, причем, похоже, совершенно бесплатно. Преобладали дудки и самые простые гусли, также немало было «гудков», похожих на большие ложки с верхней декой из кожи. Играли на них сложно-хитрым образом, водя смычком по двум струнам и перебирая пальцами третью. Некоторые монахи пользовались колесными лирами, извлекая клавишами пронзительные ноты. Кажется, только божьи люди могли собирать пожертвования, остальные публичные развлечения шли бесплатно.

Флесса и Елена прошли мимо особо громкого и выразительного служителя культа. Высокий и тощий, очень смуглый, с густой копной темных косичек он отжигал с лирой как Джимми Хендрикс, выводя могучим гласом стихи покаянные, а также песнопения о расставании души с телом:

— Люди добрые, люди вольные, Благочинные, сердобольные! Мы возвестники благославия, Открывайте дверь, быть вам в здравии. Мы не ухари-куролесники, А скитальцы мы, благовестники. Вы, хозяева, кем бы ни были, Быть сегодня вам с честью-прибылью![35]

Однако полностью исчезли уличные актеры, акробаты, также не видно было и проституток с астрологами. Видимо развлечения в Поминовение строго ранжировались.

— Мы остановились на том, что ты решила развлечься, — напомнила Елена.

— Да нет же! — досадливо передернула плечами Флесса. — Не только. О, смотри!

Обычно луна выкатывалась на небо одновременно с заходом солнца, так что по утрам и вечерам землю освещали два светила одновременно, будто передавая друг другу эстафету. Но в этот вечер серебристый диск ощутимо запоздал, и только сейчас проявил себя, когда тьма уже опускалась на Город. Обычно луна казалась белой, с желтым или красноватым отливом, сейчас же громадный диск отливал мрачной, торжественной синевой. Как в ту ночь на Пустошах, когда бригада отправилась в свой последний поход.

Появление ночного светила вызвало приступ гула, будто волна ударила в несокрушимый утес и отозвалась нескончаемым эхом. Многотысячная толпа выдохнула как единый организм, мужчины поднимали на руки детей и женщин, поднимая их ближе к небу, словно желая пожертвовать луне. После секундного промедления музыканты ударили по струнам и завертели колеса с новыми силами.

— Я не хотела тебя убивать, — объяснила графиня. — Зачем? Ты можешь мне послужить иным способом.

— Я никому не служу!

— Правда? — скептически изогнула бровь Флесса. — Так это не тебя я видела с ножом в руке над трупом?

— Это другое, — буркнула лекарка. — Это работа.

— Ну, так поработай на меня.

Елена посмотрела на графиню в упор. Произнесенные слова тонули в шуме, который все нарастал. Девушке было… странно. Не хорошо и не плохо. Усталость после тренировки у Чертежника столкнулась с адреналиновым ударом и породила закрученную смесь чувств. Ожидание, опасение, готовность к словесному поединку, нервное возбуждение. Дыхание перехватывало, пальцы подрагивали как у ребенка, которому нельзя открыть подарок. Сознание будоражил тонкий запах графской парфюмерии. Толпа вокруг электризовала воздух ожиданием, и женщина чувствовала себя частью единого организма, доведенного до крайности предвкушением чего-то удивительного. От всего этого шла кругом голова, как после хорошего глотка вина.

И — боже мой! — до чего же Флесса была похожа на Шену. Да, совершенно другой тип лица, другой голос, даже рост, но все же… В изгибе бледных губ, в прищуре уголков глаз скрывался призрак былого. Тех коротких часов — единственных за два минувших года — когда Елена чувствовала себя абсолютно счастливой.

Флесса замолчала и как-то странно глядела на спутницу.

— Что? — довольно агрессивно спросила пришелица из другого мира.

— Ты, — тихо, почти неслышимо на фоне людского гула произнесла графиня, и Елене почудилась нотка неуверенности в ее голосе. — Ты странная. И почему-то кажется, что я тебя знаю. Словно мы когда-то встречались. Очень давно…

— Мы встречались, — Елене было трудно говорить, горло перехватывало жаркой петлей, гул крови в ушах оглушал. — Тогда. Ты была на коне. С охраной.

— Нет, — почти прошептала Флесса, склоняясь к Елене. — Нет. Гораздо раньше. И твой взгляд…

Мгновение спустя графиня резко выпрямилась, как солдат на плацу при виде генерала. На ее лице — словно броневая заслонка опустилась — застыло выражение отстраненного спокойствия. То, как владела собой молодая аристократка, насколько быстро и полно вернула утраченный на мгновение самоконтроль, поневоле внушало уважение.

— Кажется, сегодня ночь, когда все что-нибудь вспоминают, — Елена постаралась перевести разговор в нейтральное, ни к чему не обязывающее русло.

— Да, — лаконично согласилась графиня, но Елена отметила, что спутница чуть подрастеряла высокомерное превосходство.

Деревянная мостовая закончилась. Набережная близ моста была вымощена широкими плитами, образуя площадь. Сотни, тысячи ног стучали и шаркали по камню кожаными, деревянными подошвами, а то и босыми ногами. Обширный людской поток собирался из улиц, как притоки большой реки, чтобы выплеснуться на широкий мост. В отличие от Земли, здесь на мостах не строили дома, зато над опорами через равные промежутки выделялись полукруглые балконы с низкими оградами. В обычные дни их занимали торговцы, а в праздники «бронировали» аристократы или просто богачи.

Навстречу стали чаще попадаться бономы со свитой или просто купцы из гильдий, а также цеховые мастера. Некоторых Флесса приветствовала сама, но большинству отвечала лишь кивком или просто игнорировала, принимая как должное знаки внимания. Елена следовала примеру других сопровождающих, которые не вмешивались в краткие переговоры хозяев и вели себя так, будто их здесь и нет. Видимо так требовал этикет — не проявлять свое присутствие, не отвлекать господ на суетные мелочи.

— Скоро начнется, — отметила графиня, когда небольшая группа заняла «свой» балкон. Внизу струилась река, чьи воды отражали свет луны, как обсидиановое стекло. Елена вдохнула прохладный воздух, чувствуя поток прохладной свежести. Обычно река изрядно воняла отходами многотысячного мегаполиса, но в ту ночь казалось, что водная магистраль чудесным образом очистилась.

— Итак, о работе, — сказала Флесса, поправив короткие волосы, выбившиеся из-под шапочки. Шапка была забавная, с хипстерскими наушниками, ей не хватало кошачьих ушек. Под лунным светом искрилась вышивка серебряным бисером и крошечными зернами жемчуга.

— У меня есть работа, — сказала Елена. — Она мне нравится.

«И в гробу я ее видела на самом деле» — продолжила мысль уже про себя.

— А мне нужен болван, — сообщила Флесса.

Елена замерла в недоумении. Спустя мгновение, прокрутив в уме услышанное, сообразила, что из-за произношения Флессы неверно истолковала слово «болван». Графиня использовала специфическую отглагольную форму, которая означала также и «манекен для тренировок» или в более широком смысле — партнер для учебных схваток.

— Я не фехтмейстер.

— Знаю, — отмахнулась графиня. — Ты ученица мастера. А мне нужен противник, с которым я могла бы регулярно оттачивать навыки. Достаточно сильный, чтобы стать достойным соперником, однако не чрезмерно, для этого есть мастера. Ты вполне годишься.

Елена помолчала.

— Ты можешь купить хоть целый отряд, — наконец сказала она. — Зачем я?

— Во-первых, потому, что таково мое желание, — отчеканила Флесса. — Кроме того, это я тебя нашла.

Несмотря на явную оборванность логики, это «я нашла» прозвучало закончено и исчерпывающе. Словно для Флессы все было очевидно, не требуя дальнейшего развития. И Люнна с ходу поняла то, чего никак не соображала Елена.

— Меня тоже могут купить, — меланхолично заметила она.

— Это возможно, — Флесса осталась спокойной, как будто женщины обсуждали стоимость новых туфелек. — Но риск меньше. И, кроме того, купить тебя сложнее.

Она посмотрела на Елену и улыбнулась.

— В чем я уже убедилась.

Елена опустила глаза и стиснула каменные перила до боли в пальцах, и без того натруженных учебным клинком. Игра лунного света опять на мгновение превратила Флессу в двойника Шены. Свет многочисленных факелов играл в глазах брюнетки мистическими огоньками, казалось, что они все же зеленого цвета, как у гигантской кошки.

Елена медленно вдохнула и выдохнула, стараясь, чтобы это выглядело незаметно. Ее знобило, как от лихорадки. Уши горели. Хотелось пропустить сквозь пальцы короткие локоны Флессы, выбившиеся из-под шапки, ощутить их шелковистую мягкость. Обхватить точеное бледное лицо горячими ладонями, всмотреться в глаза, чтобы понять, какого же они все-таки цвета. И почему в одно мгновение зрачки горят фиолетово-синими огоньками, а в следующее уже кажутся чистейшими изумрудами.

— Чего ты хочешь?

Ушедшая в борьбу с собственными демонами Елена сначала не поняла, что графиня обращается к ней. А затем началось.

Тихо, почти незаметно на общем фоне ударили колокола на городских башнях, но их бронзовый перезвон все равно услышали. И, словно десятки тысяч людей лишь того и ждали, наступила тишина. Гул неспящего Мильвесса умирал, как живое существо, как оркестр, замолкаюший инструмент за инструментом, нота за нотой пока, наконец, дирижер не отложит палочку финальным жестом. Музыка оборвалась, голоса стихали, остановился перестук многочисленных подошв, будто все разом остановились, замерли неподвижно. Весь мост, площади по оба его конца, прилегающие улицы, весь Город затих в ожидании. Лишь звонили, не умолкая, колокола на всех городских звонарнях.

И тут Елена обратила внимание, что речные волны едва заметно светятся. Настолько слабо, что невнимательный взгляд, скорее всего, не заметил бы, но достаточно явственно, чтобы понять — это не отраженный свет луны. Кроме того, луна отливала синим цветом, а вода источала нежнейший оттенок молочно-белого. Елена никогда не видела тропический океан с планктоном, но подумала, что, наверное, это именно так и должно выглядеть. Только пресноводное море тропическим не было, и планктона у берегов Мильвесса не водилось, тем более в реке.

Волшебство? Или какие-нибудь водоросли, микроорганизмы?

А может просто обыкновенное чудо?..

Берега пылали стенами огня от факелов и ламп, словно здесь была не одна река, а три — черная, а также две пламенных. Множество плавсредств, от крошечных лодок до небольших галер с убранными мачтами — чтобы проходить под мостами — заполняли речную гладь. Стены домов, подсвеченные красным, как будто светились в огне призрачного пожара.

— Вот оно, — Флесса подняла руку, указывая вдаль. Там, намного выше по течению, засияла россыпь бледно-розовых точек.

Они приближались вместе с ходом речных волн. Сотни огоньков, похожих на плывущие свечи, нет, скорее лампадки, что-то вроде китайских фонариков, которые запускались выше по реке. Толпа выдохнула, и прозвучало это как порыв урагана. А затем тысячи людей в едином порыве разразились криками и молитвами. Шум, как волна, растекался дальше по улицам, будто цунами, по мере того как дом за домом, человек за человеком подхватывали радостный клич. И, перекрывая все, отчаянно звонили колокола, словно пришел судный день. Однако не полыхнул ни один магический фейерверк, в эту ночь колдовству не было места на улицах богобоязненного Мильвесса.

Наступил час Поминовения. Время, когда души мертвых покидают мир, чтобы отправиться к Пантократору, где все прижизненные деяния окажутся в точности измерены, а затем каждому определен будет свой удел. Раньше в эту ночь завершался год, затем календарь изменился, однако Поминовение осталось. Странный праздник, в котором скорбь и память об ушедших причудливым образом объединились с весельем и жаждой жизни.

Маленькие кораблики плыли вниз, неся лампадки, чтобы уйти в залив и там исчезнуть в морской пучине, напоминая мертвым, что их не забыли, а живым о бренности всего сущего. Флесса откинула голову, закрыв глаза, словно упивалась моментом. Охрана сомкнулась теснее, толпа неистовствовала, и буря коллективного взрыва вот-вот обещала взорваться буйным весельем. Нынче вся столица, весь обитаемый мир отметят второй день празднества, время безудержного праздника, момент, когда осень считается завершенной, и приходит зима.

Елена склонила голову и крепче взялась за холодные перила. Камень, источенный годами, казался ноздреватым, как пемза, слегка царапал пальцы и быстро нагревался от жара, снедавшего фехтовальщицу изнутри. Ни к селу, ни к городу женщина вспомнила, что так и не вернула Чертежнику боевые перчатки.

«Что же со мной творится?»

— Купи мне меч, — отрывисто сказала Елена.

Флесса глянула на нее. Отблески розовых фонариков играли в темных зрачках дьявольскими огоньками. Графине только рожек не хватало, чтобы сыграть обольстительного суккуба.

«Это все Поминовение. Ночь грусти, ночь смерти. Час, когда что-то умирает, и что-то приходит в мир»

— Купи мне хороший меч с клеймом. И я поработаю твоим… «болваном».

— Хорошо. Жду завтра, к началу вечерней стражи. Если будешь достойным противником, позволю выбрать оружие в моем арсенале, — графиня смерила лекарку взглядом. — Мы примерно одного сложения, то, что подходит мне, будет хорошо и для тебя.

Елена вдохнула и выдохнула по бретерскому навыку, однако не сработало. Казалось, вместо прохлады она вдыхала чистый огонь, а тепло собиралось у сердца в обжигающую искру, рассылая по нервам уколы острого, на грани боли, возбуждения. Флесса глядела на фехтовальщицу, недоуменно и недовольно скривив губы, ожидая почтительного ответа.

— Палуба, ты говорила про палубу, — вспомнила Елена. — У тебя есть лодка?

— Лодка? — графиня сморщила благородный нос с таким видом, словно Елена сказала непристойность. — У меня есть корабль.

— Покажешь? — спросила Елена, глядя глаза в глаза, не мигая, в точном соответствии с заповедями Чертежника. — Никогда не видела ночного моря. Всегда хотела нырнуть в лунную дорожку на волне.

Шея Флессы дернулась, выдав момент, когда непрошибаемая аристократка оказалась по-настоящему выбита из колеи. Впрочем, ответ прозвучал выдержанно и спокойно:

— Покажу.

— Я знаю, где твой дом. Приду завтра к началу вечерней стражи.

Флесса посмотрела в спину уходящей Люнны. Провела рукой по шее, будто смахивая невидимую паутину. Покачала головой, наконец, дав некоторую волю чувствам.

— Мурье… — задумчиво спросила вице-герцогиня, краем глаза посмотрев на верного телохранителя.