Планета свалок. Путешествия по многомиллиардной мусорной индустрии

– Их мужья не занимаются продажей, – говорит мне Дэвид. – Вы не можете заниматься этим бизнесом, только сидя тут на рынке. Так что мужчины где-то шустрят, а женщины смотрят за магазинами.

– Семейный бизнес, – замечаю я.

– Именно.

Мы сворачиваем за очередной угол и внезапно оказываемся в огромном, забитом людьми пространстве размером с пару кварталов. Велосипедисты толкаются с пешеходами в проулках, забитых отремонтированными товарами – от гаечных ключей до телефонных кабелей, будто они едут по городским улицам. Женщины со скрещенными на груди руками ждут клиентов; старики в шезлонгах разглядывают проходящих людей. Солнечный свет, падающий сквозь залитые грязной дождевой водой крыши из стекла и листов пластика, создает мерцание, словно в аквариуме.

Я медленно иду мимо киосков с сотнями подержанных сверл – многие длиной в полметра и больше. «В Японии их используют несколько раз, а затем отправляют в утиль, – замечает Дэвид. – Их даже не нужно ремонтировать. Просто перепродают». Далее начинаются электротовары. Тут лежат отремонтированные щитки с плавкими предохранителями, шнуры питания и удлинители. Рядом большой прилавок занимают электродрели. Большинство из Японии и рассчитаны на японское напряжение. Но это неважно: продавцы могут подстроить дрели под китайское напряжение, поменяв пару деталей и шнур питания.

Торговые ряды бесконечны. Дэвид останавливается и покупает мне колу у продавца, толкающего тележку с прохладительными напитками. Затем мы минуем торговцев отремонтированными колесами для разных тележек. Это красочное зрелище – красные, синие, желтые, зеленые – все подновлены, вынуты из вещей, которые японцы не потрудились починить самостоятельно.

Рынок вещей повторного использования открывается в четыре утра. «Фабрики здесь начинают работать рано, – напоминает мне Дэвид. – И многие работают всю ночь. Если вам нужен мотор в четыре утра, вы его тут найдете».

Рынок вещей повторного использования в Тайчжоу – один из крупнейших в Китае, но у него есть аналоги в каждом городе, городишке и деревне по всей стране. Иногда они крупные, как в Тайчжоу, иногда это просто ряд восстановленных моторов и телевизоров перед чьим-нибудь домом. Не все тут импортируется: Китай ремонтирует и вещи собственного производства. Но везде наблюдается одно и то же: повторное использование вещей встроено в китайскую экономику настолько же плотно, насколько ежегодные модели автомобилей, регулярно обновляемые айпады и последние форматы записи фильмов встроены в американскую экономику. Так будет не всегда, и сегодняшняя ситуация отличается от ситуации 20-летней давности, но по сравнению с экономиками стран, которым стремится подражать Китай, он по-прежнему впереди в вопросах вещей повторного использования.

В странах, превращающих в фетиш новое и модернизированное, возможно, не вполне оценивают следующее: хотя Тайчжоу и рад использовать повторно вещи, выброшенные другими, но он весьма далек от бедности. По словам Ши, здесь самый высокий в Китае процент автомобилей на душу населения, и за такое положение в значительной части отвечает Geely – китайский автопроизводитель, настолько успешный, что в 2010 году умудрился купить Volvo. Geely – крупнейший, но ни в коем случае не единственный заметный производитель в Тайчжоу. Здесь расположены некоторые создатели самых популярных в стране велосипедов и мотоциклов; есть тут и производители бытовой техники – от стиральных машин до кондиционеров.

Производство – автомобилей или арматурной стали для новых торговых центров – в значительной степени обеспечивается за счет импортного металлолома. Однако в отличие от Гуандуна, где значительная часть металла реэкспортируется в виде новых товаров в страны, приславшие лом, металлолом, пришедший в Тайчжоу, в основном остается в стране. Автомобили продаются в автосалонах города; холодильники идут в торговые центры Шанхая; велосипеды ждут покупателя в пыльных городках Западного Китая. Без импортного металлолома и спроса на него по всему Китаю этот город был бы еще одной застойной глухоманью, мечтающей о собственном сырье. Без металлолома не появился бы ни Geely, ни производители автозапчастей, ни создатели кондиционеров. Только фермы.

Активный спрос на металлолом – часть стремления развивать общество потребителей среднего класса. Нет разницы, чем именно развитие обеспечивается – американским ломом, японским или европейским. Важно то, что в Тайчжоу приходят бесконечные контейнеры с металлоломом, особенно с ломом двигателей. Однако начал проявляться весьма ощутимый и очень тревожный (если вы занимаетесь экспортом лома двигателей) эффект: из-за границы можно импортировать все меньше электромоторов. За завтраком Дэвид сказал мне: «В начале восьмидесятых я видел поставки моторов из района Чикаго, района Великих Американских озер, баржи шли вниз по Миссисипи до Нового Орлеана. На них добавляли в Сент-Луисе, на них добавляли в Мемфисе, и на всем пути к Новому Орлеану. А в Новом Орлеане грузили на балкеры, двадцать тысяч метрических тонн. Такого больше нет».

Такого больше нет по двум причинам. Во-первых, уже вывезены груды двигателей, которые раскидывались по всей американской глубинке в 1980-х и 1990-х. Сейчас рынок старых моторов ограничен реальным временем в США, Японии, Европе и – все больше – в Китае.

Вторая причина серьезнее, если вы смотрите на нее с точки зрения американского торговца металлоломом – такого, как Дэвид. В США стало гораздо меньше фабрик, чем в 1980-х, следовательно, страна не изнашивает столько заводских двигателей, как во времена американского производственного бума (именно моторы с фабричного оборудования составляют основную часть американского объема электродвигателей). Частично сокращение производства связано с эффективностью, а частично – с постепенным глобальным переносом его в Азию. Если вы американец, эти результаты должны вас настораживать: двигатели, использовавшиеся в американской индустрии, перевезены в Китай, отремонтированы и применяются в китайской индустрии. А вещи, не поддающиеся ремонту, становятся главным источником меди для стиральных машин, кондиционеров и прочей бытовой техники и предметов роскоши, к которым стремится растущий средний класс Китая.

Пока Ши везет нас из Тайчжоу, он рассказывает о стремительном росте цен на недвижимость, доступности машин класса люкс и о будущем роскошном торговом центре, который должен вскоре открыться в центре города, недалеко от рынка вещей повторного использования. Между тем дорога сужается, и внезапно мы оказываемся в окружении грузовиков, мотоциклов, велосипедов и людей, нагруженных кабелями, проводами, листовым металлом и резиновой изоляцией. Это утилизационный парк в Тайчжоу – установленная правительством зона, где собраны 34 крупнейших перерабатывающих предприятия города (всего их больше тысячи, причем большинство – мелкие семейные предприятия) для более эффективного регулирования их деятельности (по крайней мере, теоретически). Однако с заднего сиденья машины Ши пейзаж выглядит великолепным хаосом – место, где металл всевозможных видов, форм и применения двигается по улицам на велосипедах, на спинах, на грузовиках и автомобильных рикшах. Мы проезжаем открытые заводские ворота, и внутри я вижу мужчин и женщин, которые зачищают провода, сортируют остатки после измельчителя и отправляют чистый металл в грузовики.

Компания Ши расположена в обшарпанном двухэтажном кирпичном здании на главном бульваре. Когда я захожу в темный мраморный вестибюль, у меня создается впечатление, что у такой компании немного офисной работы. В угол отодвинуты два сломанных плетеных кресла, пыльные растения увяли, а весь этаж выглядит так, словно пережил ракетную атаку.

Мы выходим через ворота на длинную улицу, которая тянется метров на 300 между двумя рядами уродливого перемешанного металлолома, кое-где видны группы рабочих. Это та же самая ужасная мешанина японского металла, что мы видели в порту, но здесь она начинает обретать смысл, когда рабочие разделяют металл на (относительно) чистые компоненты. Справа от меня лежат кучи счетчиков для воды посреди листового металла; слева – кабели между груд чего-то, напоминающего накромсанный сайдинг, оторванный от дома. Рядом квадратом составлены 20 резиновых поддонов, похожих на ковши. В одних лежит провод, в других несколько кусочков меди, а в остальных – детали электрооборудования, их я не могу опознать. Тем не менее они явно имеют смысл для сортировщиков, обученных определять ценность по крошечным фрагментам.

Дэвид объясняет мне, что японским базам так не хватает места (особенно в Токио), что они просто складывают лом в большие кучи, грузят его в контейнеры для отправки в Тайчжоу и ждут покупателей – таких, как Ши. Передо мной – результат такого выкидывания, своего рода металлическая сборная солянка. Ни одна из развитых стан мира не выкидывает свой металлолом так, как японцы. Но в Стране восходящего солнца просто не заморачиваются – в значительной степени потому, что знают: есть Тайчжоу, где разберутся с проблемой вместо них. Правда, никто здесь не жалуется. Например, Ши разбогател именно на японском вторсырье.

На его базе, вероятно, полсотни сортировщиков, но точно сказать трудно: с каждым шагом из-за куч лома появляются новые; их руки в перчатках просеивают завалы металла. Я хочу получше рассмотреть группу из пяти человек, которые разбираются с самыми мелкими детальками: кронштейны, винты, электрические разъемы, печатные платы, латунные кольца неясного происхождения, алюминиевые серповидные штуки еще менее понятного провенанса, острые шестерни, фрагменты цепей, обрывки провода, сломанные трубы, банки, части радиаторов и кусочки чего-то размером с ноготь. Каждый предмет сам по себе – ничто; каждое ведро – немногим больше, чем ничто; однако дни и недели этого ничто в итоге складываются в миллионы долларов и в сырье, которое взрастило Тайчжоу.

Мы идем дальше и останавливаемся рядом с двумя мускулистыми женщинами, они молотками и зубилами разламывают электромоторы размером с ведро; когда-то моторы приводили в движение машины на японских фабриках. Разделение моторов на части – искусство, и самые лучшие, самые эффективные разрушители моторов зарабатывают до $500 в месяц на демонтаже того, о чем большинство людей даже не подозревают. Нужно разломать корпус (нелегкая задача), затем оторвать медную обмотку и разделить остальные части. Конечно, ломать способен каждый, но, чтобы сделать это быстро, нужны ловкие пальцы, сила и опыт.

Однако наибольшая эффективность воплощается в тех двигателях, которые можно отложить в сторону и продать тем, кто отремонтирует их для повторного использования. Это настоящее сокровище посреди мусора – выгода, выходящая за рамки утилизации.

Тот самый контейнер для повторного использования.

Ши сообщает мне, что в месяц импортирует лом электродвигателей более чем на $1 млн – не считая остального японского сырья, а если бы мог, то импортировал бы еще больше. Значительная часть идет в переработку, но если из груды металла какую-то вещь можно использовать повторно – тем лучше. «Тайчжоу нуждается в металле», – говорит он несколько раз за нашу встречу. Наверное, Тайчжоу действительно нуждается в металле больше, чем американцы, японцы и европейцы, отправляющие его сюда. Дома не существует кучи вещей для повторного использования; есть просто куча, ждущая, когда же найдется человек со здравым смыслом, способный увидеть ценность в том, что выброшено другими.

Возьмите, к примеру, старый монитор от компьютера в своей кладовке. В Соединенных Штатах он – просто набор сырьевых материалов, которые ждут превращения во что-то новое. Однако в Африке, в развивающихся странах Азии и кое-где в Южной Америке это гораздо больше: недорогой способ выйти кому-нибудь в интернет. Для этого нужен только грузовой контейнер, кто-то с техническими навыками и кто-нибудь с навыками продавца.

Бизнес такого рода есть везде.

Февраль 2011 года. До китайского Нового года осталось несколько дней. Я в Пинанге (Малайзия), брожу по маленькому магазину, где в витринах стоят подержанные компьютерные мониторы. Цены невелики: я мог бы получить что-нибудь хорошее и большое за $50. Если мне к монитору нужен еще и компьютер, есть и они, лишь немного подороже. Сейчас других клиентов нет, но этого следует ожидать: я нахожусь в фабричном магазине компании Net Peripheral – одной из лучших и крупнейших малазийских компаний, занимающихся ремонтом компьютерных мониторов. Если я хочу увидеть их товары в более оживленном месте, мне нужно просто посетить те магазины, с которыми они сотрудничают.

Управляющий директор и соучредитель компании Су Фунг Оу Юн, маленькая крепкая женщина средних лет, ведет меня через заднюю дверь магазина на склад компании. Там я вижу солидный блок мониторов – пять штук в высоту, три в глубину. Они недавно прибыли из Соединенных Штатов, обернутые вместе в целлофан, и вилочный погрузчик ставит их рядом с десятками таких же штабелей. Насколько я могу судить, тут тысячи подержанных импортированных мониторов, многие из них куплены у одной компании, базирующейся в Вермонте: за последние четыре года она отправила свыше 300 тыс. мониторов только на эту фабрику.

Штука в том, что мониторы, которые импортирует Фунг, не «выбрасываются» и даже не утилизируются. Скорее их складывают в тот самый неуловимый третий контейнер – контейнер повторного использования.

Кому нужен старый монитор?

Людям, у которых нет денег, чтоб купить новые ноутбуки или смартфоны. Другими словами, большей части человечества (например, в Индии доступ к компьютеру имеют меньше 5 % населения). По оценке экспортеров, занимающихся поставками подержанного компьютерного оборудования на Ближний Восток, в некоторых частях Египта больше половины покупок компьютеров приходится на оборудование, бывшее в употреблении. Аналогично недавний профинансированный Евросоюзом отчет об импорте подержанной электроники в Гану утверждает, что 70 % импорта предназначалось для повторного использования и ремонта (а 15 % – для утилизации). Другими словами, египетская «твиттерная революция» 2011 года[56] происходила не с помощью новых айфонов (которые большинство египтян не могут себе позволить), а с помощью отремонтированных стационарных компьютеров и мониторов, экспортированных из США, Евросоюза, Японии и других развитых стран. Иначе говоря, если бы подержанные мониторы и компьютеры не уехали из американских кладовок, то в Египте в интернете находилось бы меньше людей в тот момент.

Компании вроде Net Peripheral ориентированы на снабжение таких рынков, как египетский. Они не одиноки: восстановление и ремонт существуют везде, где люди не могут позволить себе новые вещи (в меньшем масштабе ремонт существует и в развитых странах – для людей, преданных этическим и экономическим ценностям повторного использования). С 1990-х до середины 2000-х местом расположения колоссальной и крайне выгодной индустрии повторного использования и ремонта мониторов был Китай. Сегодня отрасль повторного использования процветает также в Индии, Мексике и Африке. Потенциальная выгода огромна. В дни славы китайской отрасли повторного использования и ремонта мониторы покупались в Европе и США меньше чем за $10, ремонтировались в Китае и перепродавались за $100. Однако такая торговля стала жертвой собственного успеха и меняющихся времен: китайское правительство прикрыло бизнес, стремясь защитить полностью или частично государственных производителей новых мониторов. Между тем потребители в Китае разбогатели и стали жаждать плоских экранов.

В компании Net Peripheral восстановление начинается вскоре после появления монитора в мастерской – если на корпусе есть потертости, рабочие его полируют. Однако восстановление не заключается только во внешней ретуши: ближний стол заставлен мониторами, подключенными к питанию, и сотрудники компании смотрят, нет ли размывания изображения (это самая частая проблема с прибывающими мониторами – и она поддается исправлению на 100 %). Далее я вижу двух индонезийских техников, которые открывают корпуса и методично вырезают, вставляют и паяют что-то внутри, ремонтируя и заменяя электронику, переставшую по каким-то причинам работать в США. Техники, словно хирурги, удаляют и меняют части – одни заказаны на фабриках в Тайване, а другие вынуты из мониторов, уже не подлежащих восстановлению; и процесс продолжается, пока внутренности отремонтированного монитора не заработают так же хорошо, как у нового.

Отсюда внутренности монитора двигаются по конвейеру к техникам, проверяющим качество изображения. Далее их помещают в новые или отремонтированные корпуса, упаковывают и рассылают по всему миру. Бизнес прибыльный, и 60 работников компании получают за свою работу хорошую конкурентную заработную плату. Но даже Фунг вынуждена признать конечность будущего их бизнеса. Они с мужем подумывали о переезде из Малайзии, где уровень жизни поднялся и люди предпочитают покупать новые мониторы, в Индонезию или на другой развивающийся рынок, где для подержанных мониторов может найтись хорошая клиентская база.

Горькая ирония заключается в том, что, чем богаче становится Малайзия, тем менее она приветствует экономичные методы. Позже, когда Фунг везет меня по мосту, соединяющему Пинанг с материком[57], она кивает на новые автомобили. В Малайзии активно растет собственное автомобилестроение, а дороги становятся такими же забитыми, как Манхэттен в час пик. «Если вы можете купить новый автомобиль, зачем вам покупать старый монитор?»

Хороший вопрос. Во время поездки мы минуем некоторые предприятия высокотехнологичного промышленного ядра Пинанга: заводы компаний Dell, Sony и Intel. Кто не предпочтет новые вещи, выходящие из их цехов? На «клеверной» развязке я смотрю вниз и вижу гектары ржавого металлолома под кранами и тракторами. Ржавые холмы напоминают мне о доме, о базе, где я вырос. Индустрия утилизации металлолома в Малайзии растет – как растет она везде, когда люди становятся средним классом и отказываются от экономии. Однако Фунг вряд ли останется в Пинанге, чтобы наблюдать за этим процессом. Она ищет новые места, где будет спрос на контейнер с вещами для повторного использования.

Глава 7

Страна больших отходов

Около восьми утра в понедельник Джонсон Цзэн ставит свой арендованный «шевроле» перед зданием Cash’s Scrap Metal & Iron в Сент-Луисе (штат Миссури). Он приехал купить металлолом для отправки в Китай, и это первая остановка за день в поездке по постоянным клиентам. Путешествие длиной в 2,5 недели началось в Альбукерке (Нью-Мексико), а закончится в Южной Каролине. Но, по словам Джонсона, это ерунда. «Во время моей последней поездки с Гомером, – вспоминает он, имея в виду импортера металлолома из провинции Гуандун, – мы проехали пятнадцать тысяч километров за двадцать шесть дней».

Результат? Миллионы килограммов металла стоимостью миллионы долларов отправились из Соединенных Штатов в Китай.

Джонсон – торговец-одиночка, путешествующий на одном арендованном автомобиле по США в поисках металла. Но он не единственный: по его оценке, минимум сотня других китайских торговцев металлоломом, более или менее на него похожих, колесят от одной базы до другой в поисках того, что американцы не хотят или не могут утилизировать (существуют и торговцы макулатурой, но их намного меньше). Эта торговля длится давно – тайваньские покупатели вроде Джо Чэня занимались этим еще в 1970-е, – и она очень важна. Он и его коллеги – глаза, способные заметить ценность, которую отказываются видеть американцы; они – авангард экологической безопасности, высокотехнологичные мусорщики эпохи непрерывного обновления, самые «зеленые» утилизаторы нашей эпохи. Джонсон Цзэн – в самом прямом смысле звено, соединяющее ваш мусорный контейнер и вашу местную свалку с Китаем.

Сегодня Джонсон находится на Норт-Бродвей-авеню, недалеко от Миссисипи, в промышленном районе, видавшем лучшие времена. На пустых участках стоят прицепы, а на пыльных тротуарах никого нет. Я воображаю некогда громоздившиеся вокруг и кишевшие жизнью склады и фабрики, но сейчас единственное, что приходит в голову, – это не то место, куда хочется прийти после наступления темноты.

Джонсон щелкает по своему BlackBerry[58], проверяя цены на металл на Лондонской бирже. «Рынок идет вниз, – вздыхает он. – Но мы все равно будем пробовать». Он хорошо выглядит для своих 42, но когда его губы озабоченно сжимаются – как сейчас – то щеки слегка выпячиваются, и становятся заметны старящие его морщинки в уголках глаз. Высокий лоб придает ему вид мыслителя, а мягкий голос вкупе с вежливым языком предполагает утонченный характер. «Гомер звонит», – говорит он шепотом, нажимая на значок ответа, и мягкие английские слова сменяются гортанными напористыми интонациями его родного кантонского языка[59]. Как я замечаю, Джонсон, уроженец города Шаньтоу на севере провинции Гуандун, любит звонки из дома.

Сегодня, как и всегда, Джонсон и Гомер занимаются медью, и понятно почему: в 2012 году на долю Китая приходилось 43,1 % мирового спроса на медь, то есть в пять раз больше, чем в том же году на долю США. Китай развивается стремительно, а современная экономика не может быстро расти без меди. Но есть и другая причина: последний из американских заводов, добывающих медь из металлолома, закрылся в 2000 году из-за высокой стоимости соблюдения экологических норм (и частично из-за мер воздействия на тех, кто нормам не соответствует). В итоге Китай, который в 1980 году практически не занимался очисткой меди, теперь стал мировым лидером. Мало того, у него несколько самых современных и безопасных для окружающей среды медеочистительных заводов в мире. Поэтому, когда Джонсон отправляется в «медный» путь, он покупает ту медь, которая могла бы остаться в Соединенных Штатах, но которой сейчас просто деваться некуда, кроме как в Китай.

В индустрии металлолома медь обычно относится к низкосортным. Это неопределенный, но важный термин, и разные люди понимают его по-разному. Но в целом низкосортный лом только благодаря значительной обработке (ручной, химической или механической) может стать чем-то высокосортным – как те нарезанные провода и кабели, которые я видел на фабрике OmniSource в Индиане. Тем американцам, озабоченным утилизацией и сохранением ресурсов, важнее всего знать о низкосортном ломе следующее: если его не экспортировать, то он, вероятнее всего, будет закопан. Просто слишком дорого добывать из него металл в условиях высокой стоимости рабочей силы. Ярким примером являются электродвигатели, столь ценимые в Тайчжоу; однако можно назвать и рождественские гирлянды, и все виды кабелей с большим объемом изоляции.

Среди покупателей низкосортного лома у Джонсона в лучшем случае средний размер оборота. Однако средний размер – не значит скромный: накануне вечером он сказал мне, что до конца недели собирается истратить $1 млн.

Джонсон заканчивает телефонный разговор с Гомером и сует свой BlackBerry в карман рубашки.

– Он ждет у компьютера, – говорит мне Джонсон, берясь за ручку автомобильной дверцы. – Я отправлю ему фотографии.

Я смотрю на часы. В Китае около 10 часов вечера.

– Он еще не лег?

– Естественно! О каких-то видах материала я не знаю. Он знает. Так что звоню ему. Он специалист.

Джонсон выходит из машины и открывает багажник. Там лежат его и мои чемоданчики и каска. Он открывает свой чемоданчик, достает оранжевый жилет, похожий на робу дорожных рабочих, и натягивает его на выглаженную рубашку в бело-голубую клетку. Затем он лезет в бумажник и вынимает визитку, которую вставляет в прозрачный пластиковый держатель, вшитый в жилет.

ДЖОНСОН ЦЗЭН

ПРЕЗИДЕНТ

SUNRISE METAL RECYCLING

ВАНКУВЕР, БРИТАНСКАЯ КОЛУМБИЯ

Он распрямляется во весь рост – наверное, пять и девять[60], и разглаживает морщинки на жилете. Закрывает багажник, и мы идем через входную дверь Cash’s Scrap Metal & Iron. На другой стороне стекло и окошечко, куда можно просунуть документы и деньги. На шатком стуле сидит сонный мужчина в каске и засаленной одежде, он пытается избежать моего взгляда.

– Хелло! – говорит Джонсон в окошечко.

За стеклом появляется смеющееся – явно прервали на середине разговора – мясистое женское лицо.

– Чем могу помочь вам?

Джонсон выпрямляется, широко улыбается и сует в окошечко карточку.

– Доброе утро, мэм! – он растягивает каждый слог со льстивой интонацией. – Я Джонсон из компании Sunrise. У меня назначена встреча с Майклом [имя изменено]!

Я гляжу на него: куда, черт возьми, пропал хладнокровный кантонский бизнесмен? Это не тот парень, с кем на встречу я летел из Сент-Луиса.

Женщина смотрит на карточку:

– Его нет.

Я вижу, как Джонсон дергается.

– Нет проблем, мэм. Вы знаете, когда он появится?

– Дайте проверю, – она отходит от стекла.

Его улыбка пропадает.

– Вот всегда так, – шепчет он. – Всегда.

Я слышу телефонный звонок по ту сторону стекла; на улице взревывает дизельный мотор.

Дверь слегка приоткрывается и пропускает высокого мускулистого мужчину в красной футболке, ему немного за 30.

– Привет, Джонсон, я сейчас занят зарплатой, – он кивает на потрепанный кожаный диванчик в середине офиса размером со спальню. – Буду, как только смогу.

Джонсон отвечает широченной зубастой улыбкой:

– Не торопитесь! Никаких проблем!

Мы садимся, и я внимательно смотрю на Джонсона. Не могу представить, насколько страстно можно хотеть какую-то вещь – пусть даже металлолом, – чтобы поменять свою личность ради шанса на его получение.

– Договорились о встрече на прошлой неделе, – говорит Джонсон, и возвращаются его нормальные интонации с легкой горчинкой. – Вот всегда так. Всегда.

Я пялюсь на изношенный и неровный пол, покрытый линолеумом. Он навсегда запятнан многолетней грязью. Резкий флуоресцентный свет подчеркивает все мельчайшие трещинки, каждый оторванный уголок, каждое старое пятно от чего-то пролитого. Для меня здесь нет ничего нового: наша семейная свалка тоже не отличалась чистотой, и, если не считать холодного приема, я чувствую себя дома. Мы с бабушкой провели в подобных местах некоторые из наших лучших моментов жизни. Возможно, для кого-нибудь и здесь пройдут значимые минуты, но сейчас на это ничего не намекает – ни детского рисунка, ни семейной фотографии, ни кофейной чашки с портретом внука не видать.

Я поднимаю глаза. Женщина на приеме болтает по телефону о выходных и быстро почесывает зад. Она не смотрит на нас с Джонсоном. С равным успехом мы могли быть подушками на диване. Смотрю в настенный календарь: там прошлый месяц.

– Что мы сегодня ищем?

Над нами стоит мужчина в красной футболке и каске, в его руках планшет для бумаги.

– ICW[61], – отвечает Джонсон универсальным сокращением для медного провода с изоляцией. – И концы радиаторов.

Красная футболка протягивает мне каску, и мы выходим через дверь в задней части офиса в узкий тесный склад, уставленный десятками, если не сотнями ящиков размером со стиральную машину, которые набиты разными видами металлолома.

Освещение слабое: главным образом солнечный свет со стороны погрузочного дока. Красная футболка знает, что мы идем за ним, но двигается быстро, словно спешит. Тем не менее Джонсон двигается в собственном темпе, его глаза мечутся вверх и вниз по разным сортам сырья. На людях его манера могла быть угодливой, но сейчас посреди металлолома он стал серьезным, решительным и сосредоточенным. Красная футболка указывает на коробку с кабелями в грязном брезенте: «Много такого только что пришло».

Джонсон вынимает BlackBerry из нагрудного кармана, держит над коробкой и фотографирует. «Провода от лифтов, – говорит он и дважды проверяет изображение, прежде чем нажать на отправку. – Пошло к Гомеру». Он переходит к следующей коробке – там смесь проводов разных типов и цветов. Одни толстые, другие тонкие, у некоторых есть маленькие металлические коннекторы, а некоторые настолько истерты, что внутри видны тонкие медные жилы.

В США и Европе такая смесь классифицируется как ICW – медный провод с изоляцией – и продается по единой цене. Но стоит ей попасть в Китай, красные провода отделят от зеленых (в разных видах провода различное содержание меди), толстые от тонких, а провода с коннекторами – от проводов без них. У каждого сорта собственная цена, а часто и собственный рынок. Так, Джонсон платит, например, по $1 за фунт смеси, которая в Китае будет разделена на товары стоимостью $0,60, $0,80, $1,20 и $2,20 за фунт. Но, насколько знает Джонсон, Гомеру известно больше о местных китайских рынках и о предлагаемых там ценах. Некитайцы большей частью не знают о микрорынках, а если бы и знали, то не смогли бы туда попасть без знания языка и культуры. Вот почему Джонсон делает снимок и отправляет его Гомеру.

– Сколько у вас этого? – спрашивает он.

Красная футболка смотрит на бумаги в своем планшете.

– Примерно восемь тысяч фунтов. Что по желе?

Он показывает на коробку обрезков кабелей толщиной в пару дюймов и длиной в фут: сотни тоненьких проводов и вещество, напоминающее вазелин. В прошлой жизни эти провода передавали под землей телефонные разговоры, а «желе» – какой-то нефтепродукт, защищавший их от подземной влаги и, следовательно, коррозии. Американские переработчики проводов не любят такие вещи, поскольку липкое вещество обволакивает лезвия и ломает оборудование. Так что отправляют такие кабели в Китай, где их продольно разрежут вручную и вымоют с мылом.

Действительно, низкосортные вещи.

Джонсон делает фото и отправляет Гомеру. Потом он что-то замечает: «О, рождественские гирлянды».

Они валяются кучей в коробке, и Джонсон пытается вытянуть клубок и посмотреть, нет ли чего-нибудь под ним. «Так себе качество, – шепчет он мне. – Они должны быть брикетированы», то есть спрессованы в такой кубик – чтобы под ними в коробке не вышло ничего спрятать. Джонсон смотрит на Красную футболку.

– Может, цену надо меньше.

– Не, рождественские гирлянды – это рождественские гирлянды, – отвечает Футболка.

Джонсон смотрит на коробку и прищелкивает языком. Ему хочется.

Красная футболка двигается дальше.